Брижит Бардо и Роже Вадим: любовь, еще раз любовь и кино

Глава 1. Пролог. Кафе «Ротонда», Монпарнас, Париж

Роже Вадим сидел за столиком в парижском Café de la Rotonde на бульваре Монпарнас – возможно, за тем же столиком, где раньше восседали другие знаменитые посетители этого кафе, включавшие Пабло Пикассо, Эрнеста Хемингуэя и Пегги Гуггенхайм, – и подавленно молчал. Он несколько раз открывал рот, чтобы сказать что-то – и не мог вымолвить ни слова. Словно рыба, выброшенная на берег. Рыба, которая сама себя выудила, сама выплюнула крючок и теперь не знала, что делать с этой мучительной свободой.

Он был, наверное, самым знаменитым во Франции кинорежиссёром и сценаристом. Его «И Бог создал женщину» взорвало мировое кино, а его муза Брижит Бардо, сидевшая напротив, стала божеством нового культа, где поклонялись не духу, а плоти. И только сейчас, в этот постыдный, унизительный полдень, он осознал, что не смог написать самый простой сценарий своей собственной жизни. Не предусмотрел поворотный пункт, не выстроил мизансцену, не прописал реплики. И полностью оплошал и облажался как режиссер своей судьбы.

Это было непостижимо, нелепо, невозможно! И одновременно это была горькая, солёная, как слёзы, правда.

Он поднял искажённые страданием глаза на ББ, на Брижит Бардо. Она, как всегда, выглядела безмятежно и великолепно. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь легендарные высокие окна «Ротонды», играли в её идеально белокурых, уложенных в небрежный, но безупречный узел волосах. Губы, полные и чувственные, были слегка приоткрыты. Взгляд больших, подведённых чёрным глаз скользил по залу с ленивым, почти царственным любопытством. Она выглядела именно такой, какой он её и слепил – словно Пигмалион Галатею.

Из куска милой, податливой глины он вылепил статую, а потом вдохнул в неё жизнь, душу и демоническую жажду свободы. И теперь статуя, встав с пьедестала, собралась уйти гулять по бульварам, не оглядываясь на создателя.

Рядом с ней сидел актёр Жан-Луи Трентиньян, бывший автогонщик. Вот он-то как раз и нервничал. Его длинные, изящные пальцы теребили край белой салфетки, свёрнутой в трубочку. Даже ему, отпрыску богатых родителей, удачливому автогонщику и актёру, которому повезло сразу начать с главных ролей, было не по себе между Роже Вадимом и Брижит Бардо – между этих двух раскалённых огней. Он чувствовал себя не победителем, завоевавшим ценный приз, а мальчишкой, который на спор схватил заряженный пистолет и теперь боялся, что оружие выстрелит ему в лицо.

А вот ей было хоть бы хны. Собственно, именно так, как он научил её играть в тех фильмах, которые принесли ей славу. Там она изображала женщину, свободно делающую всё, что взбредёт ей в голову, и пользующуюся своим телом как волшебным инструментом, который бросал к её ногам всё – мужчин, безграничную власть над миром, любые деньги и драгоценности. Все, что она ни пожелает. А сейчас она, похоже, как ни в чём ни бывало сыграла эту роль в жизни. Без дублей, с первого раза, с той же вызывающей, животной естественностью.

«Действительно, мне удалось вылепить из этой застенчивой и не очень старательной балерины и безголосой певички настоящую артистку!» – с невольным профессиональным уважением отметил про себя Роже Вадим.

Но творение его собственных рук, чёрт побери, не радовало его! Может, вообще не стоило заниматься этой Брижит Бардо? Может, надо было оставить всё как есть – провинциальным, ничтожным, никаким? Не перекрашивать её в блондинку, не учить ходить и двигаться, словно королева, раздающая чувственные милости миллионам своих подданных? Не открывать ей, что её тело – не храм, а оружие массового поражения, способное сокрушать империи и ломать судьбы?

У Роже Вадима грудь разрывало от этих вопросов. В висках стучало. Он родился в Париже, носил элегантную французскую фамилию, но происходил из старинного русского дворянского рода Племянниковых. Его предки дрались на дуэлях за честь дамы, ходили в штыковые атаки, правили имениями, строили и разрушали судьбы крепостных. И теперь он тщетно пытался обратиться к древней памяти своего старинного рода, видавшего на своём веку всякое, чтобы эта память, эти древние навыки дали ему подсказку – как обращаться с взбунтовавшейся Галатеей? Как усмирить богиню, которую сам же и возвёл на алтарь?

Но сиятельные предки, чьи портреты висели в его кабинете, презрительно молчали. Их молчание было красноречивее любых слов. Или их неслышимый ответ сводился к простому, грубому, как удар нагайкой – «Оставь её, дурак. Коней на переправе не меняют, а жён – тем более. Но если уж упустил – отпусти с Богом и не унижайся»?

Брижит Бардо повернулась к своему бывшему любовнику, мужу, наставнику во всём. Её голос был спокоен, почти холоден:

– Полагаю, ты оставишь нас и не будешь мучить своей ревностью? Это так… утомительно.

Роже Вадим через силу пожал плечами, пытаясь придать себе бодрый, независимый вид, который он когда-то придумал для героев своих ранних новелл:

– Ревновать вообще не в моих правилах. Я не ревнивец. Я – зритель. Иногда – режиссёр. Но никогда – тюремщик.

Жан-Луи Трентиньян подался вперёд, будто собираясь врезать с разворота. Его голос дрогнул от напускной смелости:

– Брось, Роже… Я же прекрасно понимаю твои чувства… Когда теряешь такую женщину, как Брижит, то поневоле сойдёшь с ума. Может, и мне когда-то тоже суждено потерять её. – Он с вызовом посмотрел сначала на Роже Вадима, потом на саму Бардо, словно бросая перчатку им обоим: – Но предупреждаю – я буду биться за неё всеми зубами и когтями, как лев!

Актриса презрительно фыркнула – короткий, резкий звук, похожий на выхлоп старого мотора «Ситроена»:

– Вы рассуждаете обо мне, словно я – вещь. Трофей. Приз за лучший круг на трассе или за самую убедительную сцену. Вы в своём уме? Боже мой, как жалки мужчины! Вы все хотите владеть. А я не желаю быть чьей-то собственностью. Ничьей.

Роже Вадим, сглотнув комок в горле, остолбенело смотрел на Брижит Бардо. В его памяти, как в кинозале, поплыли кадры хроники их личной жизни. Она досталась ему 15-летней девочкой. Девственницей! Воспитанной по всем строжайшим правилам католического училища – не приближаться к мужчине, не заговаривать с ним, даже не смотреть в его сторону. Он помнил её робкий шёпот, дрожащие руки, испуганные глаза – в тот раз, когда они впервые остались наедине, когда он в первый раз коснулся ее тела. А потом он в одночасье сделал её женщиной, научил всему – вкусу дорогого вина, искусству светской беседы, языку тела и, конечно, непревзойдённому мастерству любви. Сначала она всего стеснялась, была чрезвычайно робкой. Но это лишь ещё больше заводило и раззадоривало его, охотника и первооткрывателя. В конце концов, он сделал её тем, кого даже наглые, не верящие ни в Бога, ни в чёрта американцы называли «сексуальным символом десятилетия». Даже больше – «секс-символом эпохи». Но он-то прекрасно помнил, какой робкой и зажатой она была изначально! А теперь с ней действительно мало кто мог тягаться. Она освоила уроки слишком хорошо. Слишком…

Брижит Бардо нетерпеливо потянулась к бутылке дорогого шампанского, налила себе полный бокал, выпила залпом. Даже в том, как она пила, заключался секс. Не изящный, салонный флирт, а прямое, откровенное вожделение, которое принимало материальные формы. Шея, запрокинутая назад, азартное движение горла, блеск влаги на нижней губе. Она и в самом деле была богиней. Но уже не его – теперь она, по крайней мере на сегодняшний вечер, принадлежала Жан-Луи Трентиньяну. Но надолго ли, в самом деле? На месяц? На неделю? До следующего утра?

Впрочем, ответа на этот вопрос, похоже, не знала и сама Брижит Бардо.

Её красивое лицо богини прорезала недовольная гримаса, как у капризного ребёнка, которому надоела новая игрушка:

– Это слишком затягивается. Мне уже скучно. Роже, может быть, мы закончим с этим? Все ведь и так кончено. И не о чем жалеть, верно? Мы хорошо провели время. А теперь это время кончилось.

Роже Вадим набрал в грудь воздух, пахнущий кофе, табаком и прошлой славой, и глухо выдавил, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

– О нет, дорогая. Я буду жалеть всегда. Как страшно, до дрожи жалеет Пикассо, когда ему приходится расставаться с лучшими картинами. Даже если за них платят миллионы. Потому что это – часть его души. Вырезанная и выставленная на всеобщее обозрение.

Трентиньян раскатисто расхохотался, слишком громко, слишком нарочито, пытаясь снять напряжение:

– Я был бы счастлив изображать такую жалость к себе, когда взамен за размалёванный кусок полотна мне вручают миллионы полновесных долларов и франков! Да ещё и соревнуются между собой за право вручить их мне! Роже, ты смешон. Ты не потерял картину. Ты её продал. И продал дорого. Вся Франция, нет, весь мир смотрит на неё и восхищается. И помнит, кто был творцом. Утешься.

Брижит Бардо покосилась на него. В её глазах было странное выражение – внезапная холодная ясность, похоже, она уже почувствовала, что Жан-Луи Трентиньян далеко не так же умен, как он красив. Что его остроумие – дешёвое, а смелость – напускная. Что он – просто следующая декорация в её новом фильме, который она теперь режиссировала сама.

Впрочем, красиво он выглядел на экране. После соответствующей обработки гримёрами, специалистами по макияжу. После того, как режиссёр вместе с оператором кропотливо выстроят сцену, которая выявит его лучшие стороны как актёра и скроет недостатки. А в жизни… В жизни он был просто симпатичным мальчиком с длинными нервными руками.

В груди Роже Вадима вновь затеплилась сумасшедшая, безумная надежда. Уголёк, раздуваемый отчаянием. Может, не всё ещё потеряно? Может, она сама скоро увидит, что Трентиньян – пустышка? Может, Брижит Бардо всё-таки одумается – и вернётся к нему, к своему Пигмалиону, к единственному человеку, который понимал её до конца? Который создал её?

Актриса посмотрела ему прямо в глаза. Её взгляд был пронзительным, ясным и безжалостным, как луч кинопроектора, выхватывающий из темноты все тайные мысли.

– А я ведь друидская колдунья, Роже! – сказала она вдруг, и в её голосе зазвучали те самые нотки дикой, природной магии, которые он когда-то уловил в ней и вывел на первый план. – Я могу читать твои мысли. Я знаю их. Знаю этот уголёк надежды в твоей груди. Погаси его. Нет, я не вернусь к тебе! Никогда. Я буду жить сама по себе – так, как я хочу. Как дикое животное, которому надоела клетка, пусть даже золотая. И никто и ничего меня не остановит!

Последние слова она выкрикнула – и к ней удивлённо повернулись десятки голов посетителей кафе. После запоминающихся буйств Пикассо, Модильяни, Диего Риверы и их друзей 1910-х годов, после их шумных пирушек, перераставших в настоящие оргии, нынешние посетители Café de la Rotonde были гораздо спокойней, выдержанней, буржуазней. Они тихо обсуждали биржевые сводки, новые книги Сартра и успехи «Шелля». И откровения Брижит Бардо, и само её искажённое внезапной яростью прекрасное лицо их шокировали, а потом заворожили. Они узнали её. Это была та самая девчонка с пляжа из вадимовского фильма, только теперь она сошла с экрана и кричала не по сценарию. Это было настоящее. Это было даже лучше кино.

Роже Вадим понял это по их взглядам. Он увидел, как сцена его личного позора и крушения превращается в публичное шоу. И он, режиссёр, был его главным героем-неудачником. Антракт закончился. Занавес упал. Зрители в восторге.

Он медленно поднялся. Ноги ватные, но держаться надо было до конца. Как его русский предок на балу после того, как ему сообщили о разорении имения. С улыбкой.

– В таком случае, – сказал он, и его голос обрёл наконец твёрдость, металлический, режиссёрский тембр, – я покидаю спектакль. Желаю вам, мадемуазель Бардо, найти достойного партнёра для следующего акта. А вам, Трентиньян, – терпения. Охота на львов – опасное занятие. Их приручают с детства. Взрослые особи… – он сделал театральную паузу, оглядев их обоих, – взрослые особи часто разрывают своих дрессировщиков.

Он бросил на стол несколько франков, чтобы оплатить шампанское, которое пила не его женщина, развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Спину держал прямо. Он был Племянников. Или Вадим. Неважно. Он был режиссёром. А режиссёр никогда не показывает своей боли. Он уходит в затемнение, чтобы начать съёмки нового фильма.

За его спиной воцарилась тишина. А потом он услышал сдавленный смешок Брижит. И хриплый, неуверенный голос Трентиньяна: «Что он, в самом деле, имел в виду?»

Роже Вадим вышел на бульвар Монпарнас. Парижский воздух, пахнущий каштанами и бензином, ударил ему в лицо. Эпоха «И Бог создал женщину» закончилась. Начиналась другая. Он не знал ещё, какая. Но он обязательно снимет о ней кино. Обязательно. А пока… Пока нужно было выпить. В одиночестве. И написать хотя бы первую строчку нового сценария. Хоть какую-нибудь.

***

Глава

2. Балеринa (1950 год)

За пять лет до тягостной сцены в «Ротонде», в другом, менее пафосном кафе на левом берегу, сидел тот же Роже Вадим. Тогда он был не знаменитым режиссёром, а лишь подающим надежды молодым журналистом из модного журнала «Эль», одержимым кинематографом и смутной, но мощной жаждой славы. Имя Племянников он тогда почти не вспоминал, скрывая своё эмигрантское происхождение под элегантным псевдонимом «Вадим» – звучным, международным, лишённым корней.

Он листал газету «Пари-матч» в поисках вдохновения для очередной статьи о «новом лице французского кино». Вдруг его взгляд зацепился за маленькую, невзрачную фотографию в разделе светской хроники. Снимок был плохого качества, но на нём была девушка. Девочка, скорее. Она стояла на цыпочках в балетном классе, придерживаясь за станок. Лицо было серьёзным, сосредоточенным, почти строгим. Тёмные волосы убраны в тугой пучок. Фигурка – худая, подростковая. Ничто, казалось бы, не предвещало будущего взрыва. Кроме глаз. Даже на этом блеклом оттиске глаза смотрели прямо в объектив с недетской, почти трагической интенсивностью. В них читалась не просто старательность балерины, а какая-то вселенская тоска и воля одновременно. Подпись гласила: «Брижит Бардо, 15 лет, воспитанница консерватории, дочь промышленника Луи Бардо, на закрытом показе в балетной школе при Гранд-Опера».

Роже Вадим замер. Он не был ценителем балета. Его стихией было движущееся изображение на плёнке, игра света и тени, крупный план, выхватывающий душу. Но в этом статичном, невыразительном снимке он увидел нечто большее. Он увидел чистый холст. Идеальную, неиспорченную натуру. В этой девочке было что-то первозданное, дикое, спрятанное под слоем строгого воспитания и дисциплины. Как дикая роза в бетонном горшке у чопорной тётушки.

Он вырезал фотографию и вложил её в свой блокнот. Не знал ещё зачем. Инстинкт. Инстинкт охотника за образами.

***

Их встреча, как это часто бывает в легендах, была случайной и предопределённой одновременно. Через месяц его пригласили на модную вечеринку в особняке на авеню Виктор-Гюго. Хозяева, знакомые его отца, хотели похвастаться перед молодым журналистом из «глянца» своей коллекцией современной живописи. Вадим скучал. Абстрактный экспрессионизм оставлял его равнодушным. Он предпочитал чёткость линий.

И тут он увидел её. Не на сцене, а в гостиной. Она стояла у огромного окна, одетая в скромное, даже старомодное платье, которое явно выбирала мать. Рядом с ней щебетали нарядные сверстницы, но она молчала, глядя в ночное окно на огни Парижа. Она казалась призраком, случайно залетевшим на этот шумный праздник из другого, тихого и строгого мира. И снова эти глаза. Глаза дикарки в клетке.

Вадим подошёл, представился. Она вздрогнула, словно его голос разбудил её от сна. Ответила едва слышно, опустив взгляд. Её звали Брижит. Она учится балету. Мечтает о сцене. Но папа считает, что это несерьёзно. Её речь была простой, лишённой светского лоска. Она казалась неловкой, почти угловатой.

Но когда Вадим, пытаясь поддержать разговор, пошутил о чопорности преподавательницы танцев, в уголке её губ мелькнула едва уловимая, стремительная улыбка. Искра. Искра озорства, непослушания, скрытого огня. И Роже Вадим понял. Он понял всё. Эта девочка – не балерина. Балерина – это дисциплина, жертва, возвышенный дух. Эта девочка – плоть. Плоть, жаждущая жизни, но закованная в корсет условностей. Её тело, её грация, этот скрытый огонь – они созданы не для высокого искусства, а для чего-то другого. Для чего-то нового, дерзкого, чувственного. Для кино, которое ещё не придумано.

Он попросил у неё номер телефона, сказав, что пишет материал о молодых талантах. Она, краснея, продиктовала. Её пальцы дрожали.

Так началось. Он стал звонить. Сначала редко, под предлогом интервью. Потом чаще. Водил её в кино – не на высоколобые драмы, а на американские нуары и итальянские неореалистические ленты. Объяснял крупный план, монтаж, работу камеры. Она слушала, затаив дыхание, её глаза расширялись. Она впитывала всё, как губка. Он подарил ей книгу – «Над пропастью во ржи» Сэлинджера. Она прочла за ночь и на следующий день спросила с вызовом: «Я как эта Холди, да? Только мне не на кого кричать. Все кругом фальшивые».

Он учил её говорить, двигаться, смотреть. «Перестань сутулиться, – говорил он. – Ты не просишь прощения у мира. Мир должен просить прощения у тебя. Иди так, будто ты только что сошла с корабля на необитаемый остров и всё здесь принадлежит тебе по праву».

Он уговорил её сменить цвет волос. «Тёмные – это драма, трагедия. Ты не трагедия. Ты – сенсация. Ты – солнечный удар». В парикмахерской она плакала, глядя, как на пол падают тёмные пряди. А потом увидела в зеркале блондинку с короткой стрижкой, похожей на римского пажа. И замерла. В её взгляде мелькнуло не узнавание себя, а узнавание кого-то другого. Того, кем она могла бы быть.

Первая съёмка для журнала. Фотограф, ветеран, снимавший самых известных красавиц Парижа, сначала ворчал: «Что вы привели, Вадим? Девочку с молочной кухни?» Но когда Брижит, по наущению Роже, скинула туфли и, подобрав подол платья, прошлась босиком по мокрой после дождя мостовой на Монмартре, фотограф умолк. И потом сказал, затягиваясь сигаретой: «Чёрт побери. В ней есть что-то… от зверька. Красивого, дикого. Не знаю, как это снять».

Вадим знал. Он уже писал сценарий. Не для журнала. Для жизни. Он решил жениться на ней. Это был стратегический ход. Чтобы получить полный контроль. Чтобы вырвать её из-под власти отца, из под католических догм. Чтобы сделать её своей в глазах мира.

Он пришёл к Луи Бардо, промышленнику с тяжёлым взглядом. Тот выслушал его, молодого человека без гроша за душой, но с горящими глазами и громкими планами о кинобудущем его дочери.

– Вы предлагаете мне, месье Племянников… – Бардо намеренно использовал русскую фамилию, – вы предлагаете мне отдать вам мою невинную несовершеннолетнюю дочь, чтобы сделать из неё… звезду? Как в цирке?

– Не звезду, месье, – отвечал Вадим, чувствуя, как по спине бегут мурашки от холодного тона собеседника. – Чтобы открыть миру то, что уже в ней есть. Она не создана для вашего мира конторок и заводов. Её мир – экран. Она – новая эпоха.

– Новая эпоха, – с презрением повторил Бардо. Его глаза горели мрачным пламенем. – Я вижу только распутника, соблазняющего ребёнка. Убирайтесь.

Но Брижит к тому времени уже была другой. Огонь, раздутый Вадимом, горел в ней слишком ярко. Она сбежала из дома. Постучалась в его дверь на мансарде в Латинском квартале. Стояла на пороге с маленьким чемоданчиком, вся мокрая от осеннего дождя, но с сухими, пылающими глазами.

– Я не вернусь, – сказала она просто. – Никогда.

Они обвенчались тайно. Ей было пятнадцать с половиной. Ему – двадцать два. Он был её мужем, отцом, учителем, режиссёром. Он учил её всему. Даже любви. Первая ночь была неловкой, полной слёз и страха с её стороны. Но Вадим был терпелив. Он подходил к этому как режиссёр к сложной сцене. Объяснял, направлял, успокаивал. Он хотел не просто обладать ею. Он хотел создать её заново. И в этой области тоже.

И постепенно она раскрылась. Не сразу. Но с той же жадностью, с которой впитывала уроки кинематографа. Её природная чувственность, долго дремавшая под спудом запретов, прорвалась наружу. Она не просто училась – она экспериментировала. Искала, что ей нравится. И в её глазах появился новый огонь – не только жажда свободы, но и осознание своей власти. Власти над ним, над мужчиной, который, казалось, всем руководил. Она поняла, что в этой одной сфере она может быть не ученицей, а равной. А может, и хозяйкой.

Именно тогда, глядя на её спящее, умиротворённое после любви лицо, Роже Вадим впервые почувствовал не только триумф творца, но и холодок страха. Он выпустил джинна из бутылки. Теперь этот джинн улыбался во сне, прижимаясь к его плечу. А что будет, когда он проснётся по-настоящему?

Он отогнал эту мысль. Впереди была карьера. Его первая большая работа – сценарий для фильма «Новобрачные из башни Эйфель». Он пробил ей крошечную роль. Она вышла на съёмочную площадку, ослеплённая софитами, парализованная страхом. Режиссёр кричал: «Да она же деревянная! Уберите эту куклу!»

Вадим стоял в стороне, стиснув зубы. Он не мог вмешаться. Но вечером, дома, он устроил ей «разбор полётов». Жестокий, беспощадный.

– Ты думала, это балет? Там ты изображаешь лебедя. Здесь ты должна быть собой! Точнее, той, кого я тебе показал. Забудь про камеру. Забудь про всех. Есть только ты и момент. Если нужно плакать – плачь по-настоящему. Если нужно смеяться – смейся так, чтобы у меня в штанах ёкнуло. Поняла?

Она плакала. Но на следующий день вышла на площадку с красными глазами и сыграла так, что режиссёр подошёл к ней и сказал: «Извините, мадемуазель. Я был не прав. В вас что-то есть».

Это «что-то» начало приносить плоды. Небольшие роли, заметки в прессе. А потом был фильм, который всё изменил. Не их, пока. Но он показал Вадиму путь. «И Бог создал женщину» ещё не родился, но его предтеча, дерзкая лента «Девушки в бикини», уже гремела. И Роже Вадим понял формулу. Секс + свобода + юное прекрасное тело + вызов обществу = успех. У него был идеальный носитель для этой формулы. Его жена.

Он сел за новый сценарий. Название пришло само – «И Бог создал женщину». Богом был он, Роже Вадим. А женщиной… женщиной должна была стать Брижит. Он писал его ночами, вдохновлённый её спящим телом рядом, её пробуждающейся, дикой натурой. Он создавал не просто роль. Он создавал миф. Миф о девушке-животном, которая живёт инстинктами, ломает мужчин и правила, и становится при этом не изгоем, а иконой.

Когда он дал ей почитать первые страницы, она прочла их, не отрываясь. Потом подняла на него глаза.

– Это я?

– Это та, кем ты можешь стать, – сказал он.

– Они назовут меня шлюхой.

– Они назовут тебя богиней.

Она долго смотрела на него. А потом кивнула. И в этом кивке была не покорность ученицы, а договор равных. Ты делаешь меня богиней. А я даю тебе власть над миром через себя. Сделка с дьяволом была заключена. Они ещё не знали, кто в этой сделке окажется дьяволом.

Съёмки «И Бог создал женщину» стали для них и триумфом, и началом конца. На площадке Брижит Бардо перестала быть его ученицей. Она стала явлением. Операторы сходили с ума, пытаясь поймать её магию. Актеры теряли дар речи. Режиссёр – а это был пока ещё не Вадим, ему не доверяли такую картину, он был только сценаристом – пожимал плечами: «Я не режиссирую её. Я просто следую за ней с камерой».

А Вадим стоял в стороне и наблюдал. С гордостью. Со страхом. С ревностью. Он видел, как её осеняет. Как она не играет Джульетту, а становится ею. Каждый её вздох, каждое движение бедра, каждый взгляд из-под полуопущенных ресниц были совершенны. Она не изображала сексуальность. Она ею истекала, как зрелый плод истекает соком.

Именно на этих съёмках она впервые изменила ему. С дублёром. Молодым, красивым, нищим парнем, который носил за ней стул. Вадим узнал об этом случайно, застав их в подсобке. Он не кричал. Не устраивал сцен. Он посмотрел на неё, а она посмотрела на него – спокойно, почти вызывающе. И в её взгляде он прочёл: «Я твое творение. Но я не твоя собственность. Я проверяю границы. Свои. И твои».

Он промолчал. Счёл это издержками производства, болезнью роста. Когда фильм вышел и произвёл эффект разорвавшейся бомбы, когда Брижит Бардо в одночасье стала самой желанной женщиной планеты, а его – гениальным творцом, открывшим миру новое божество, он думал, что всё уляжется. Что слава, деньги, их общий триумф склеят трещину.

Но трещина только ширилась. Богиня, однажды вкусившая поклонения миллионов, уже не желала довольствоваться поклонением одного человека. Даже если этот человек был её создателем.

И вот теперь, пять лет спустя, они сидели в «Ротонде». Он – поверженный бог. Она – вышедшая из-под контроля стихия. А между ними – красивый мальчик на роль следующей жертвы, который ещё не знал, что его уже выбрали на эту роль.