Трилогия « Карта теней Петербурга». Книга 3. «Игра в бесконечность»

ЧАСТЬ I: ЗАПУСК МЕХАНИЗМА (Главы 1-7)

Глава 1. Чиновник для особых поручений

Душный воздух кабинета пах воском от начищенного паркета и едва уловимой нотой дорогого табака. Две месяца новой жизни. Два месяца маски. Титулярный советник Алексей Волков, чиновник для особых поручений при особенной канцелярии, с виду ничем не отличался от прочих столоначальников, коими кишел этот монументальный осколок империи. Только глаза – слишком внимательные, слишком застывшие в своем наблюдении – выдавали в нем бывшего зверя, посаженного в позолоченную клетку.

Он отложил в сторону прошение о выделении средств на мощение Моховой улицы. Бумага была безупречна, как и его новый костюм, сшитый у лучшего портного на Невском. Он потянулся к тяжелому портсигару – подарку от начальства «в знак доверия». В доверии этом, как и в золотой инкрустации портсигара, он не сомневался ровно настолько, насколько требовалось для поддержания игры.

Дверь в кабинет отворилась без стука – привилегия статуса. На пороге стоял Аркадий Петрович Можайский, чиновник из департамента путей сообщения, с лицом, посеревшим от бессонницы и страха.

«Алексей Петрович, ради Бога, простите за бестактность…»

Волков жестом пригласил его в кресло. «Никакой бестактности, Аркадий Петрович. Чем обязан?»

Можайский, не садясь, забормотал, путаясь в словах. Речь шла о его протеже, молодом инженере-путейце Дмитрии Сорокине. Подающем надежды. Исчез три дня назад. Последний раз его видели на Варшавском вокзале.

«Полиция, – Можайский махнул рукой с презрением, – разводят руками. Мол, молодость, долги, авантюры. Но Дима… он был не такой! Одной идеей горел – новый тип сцепки для вагонов. Говорил, вот-вот прорыв совершит!»

Волков слушал, сохраняя бесстрастное, участливое выражение лица. Но внутри все замерло. Варшавский вокзал. Слова из того последнего сообшения прозвучали в его памяти с силой физического удара: «Поезд отправляется с Варшавского вокзала. Груз – не сталь, а души».

«Вы уверены, что именно на Варшавском?» – голос Волкова был спокоен, как поверхность пруда в безветренный день.

«Абсолютно! Он там с одним коммерсантом встречу назначал, того самого финансирования искал. Пропал, словно сквозь землю провалился!»

Волков поднялся, положил руку на плечо взволнованному коллеге. «Успокойтесь, Аркадий Петрович. Я наведу справки. Обещаю. Должно быть, какое-то недоразумение».

Он проводил Можайского до двери, сказал еще несколько ободряющих фраз. Когда дверь закрылась, его лицо мгновенно преобразилось. Маска лояльности и участливости упала, обнажив стальную маску стратега.

Вечер за окном сгустился до цвета мокрого асфальта. Канцелярия опустела, остался лишь он да вечный скрип пера дежурного курьера в дальней комнате. Волков запер дверь на ключ, потушил основную лампу, оставив лишь зеленый абажур настольного светильника. Он подошел к книжному шкафу, отодвинул фолиант «Свода законов Российской Империи» и нажал на почти невидимую глазу кнопку. Скрытая пружина щелкнула, и одна из полок отошла, открыв небольшой тайник.

Предыстория тайника.

Первые недели в этом кабинете он потратил на тщательный осмотр. Опыт сыщика подсказывал – в таких старых зданиях всегда есть секреты. И он нашел его: почти невидимую щель между панелями стены за шкафом. Аккуратно поддев ее тонким лезвием, он обнаружил небольшое пустое пространство – тайник, оставшийся, вероятно, от какого-то давнего чиновника. Волков организовал его заново, усовершенствовав механизм и сделав его своим.

Именно сюда он положил ключ, который нашел в тот первый день в другом месте – в ящике стола, замаскированный под обычную пресс-папье с гербом. Кто-то явно оставил его для него. Но доверять такому подарку он не мог. Свой настоящий тайник он никому не показывал.

Там лежало лишь одно.

Ключ.

Небольшой, из темного, почти черного металла, холодный на ощупь. Он был неестественно тяжелым для своего размера. Его рукоять была выполнена в виде сложной абстрактной розы, лепестки которой напоминали шестерни. Ключ Эберсвальда. Подарок от тени, от союзника, чье имя он все еще не знал.

Он взял его в руку. Холод металла прошел по нервам, словно ток. Этот ключ был единственной нитью, связывающей его новую, выхолощенную жизнь со старой, полной ярости и теней. Он сжег Черную карту, но каждую ее линию, каждое имя он хранил в памяти. Это был его истинный капитал. Его оружие.

А теперь появился и первый груз. «Душа». Молодой инженер, горевший своей идеей. Что они с ней сделали? Вынули, как шестеренку из механизма? Переплавили?

Волков подошел к окну, сжимая ключ в кулаке. Внизу, в густеющем мраке, зажигались огни фонарей, вырисовывая призрачные контуры спящего города. Его города. Его поля боя.

«Раньше я ломал их двери, – подумал он, глядя на свое отражение, наложившееся на панораму Петербурга. – Теперь они сами приходят в мою контору. Игра начинается. Но на чьем я поле?»

Он разжал ладонь. Загадочный ключ лежал на ней, поглощая тусклый свет, словная маленькая черная дыра.

Игра в бесконечность началась.

Глава 2. Призрак Семенова.

Улица, куда его привела память, была тихой и пропахшей остывшим хлебом и пылью. Где-то здесь, отойдя от дел, обосновался Степан Лукин, бывший денщик и единственный человек, кого покойный Семенов когда-то называл другом. Не дом, а скорее клетушка при часовой мастерской, вывеска которой криво висела на одной петле: «Починка. Продажа».

Колокольчик над дверью звякнул простуженно. Внутри пахло машинным маслом, металлом и старым деревом. За прилавком, под лампой с зеленым абажуром, сидел сухонький старик с глазами-буравчиками, вставленными в глубокие морщины. Он орудовал тончайшими щипцами, копошась в раскрытых внутренностях карманного хронометра.

Волков снял фуражку. «Степан Игнатьевич?»

Старик поднял взгляд. Сначала в его глазах было лишь обычное для мастера раздражение от помехи. Потом – пристальное внимание. И наконец – медленное, затопляющее узнавание. Он отложил щипцы.

«Алексей Петрович? – голос у него был хриплый, будто натертый песком. – Барин… Давно не было вас слышно».

«По службе, Степан Игнатьевич. Зашел спросить». Волков оглядел мастерскую. На полках стояли десятки часов – карманные, настольные, каминные. Все они тикали, но не в унисон, а вразнобой, создавая жутковатую симфонию утекающего времени. Мастерская времени. Ирония.

Лукин следил за его взглядом. «Время, оно ведь не линейное, барин. Оно спиральное. Все возвращается. К лучшему ли, к худому…» Он вздохнул. «Чем служу?»

Волков не стал ходить вокруг да около. Он достал из внутреннего кармана ключ Эберсвальда и положил его на прилавок, на бархатную подушечку, предназначенную для ювелирных изделий.

Металл лег беззвучно, но Лукин вздрогнул, будто от громового удара. Его лицо побелело, как мел. Тихое тикание вокруг внезапно показалось оглушительным. Он отшатнулся от ключа, словно от раскаленного железа.

«Уберите, – просипел он. – Ради всего святого, уберите!»

«Вы знаете, что это», – констатировал Волков. Это не был вопрос.

Лукин затряс головой, но его глаза были прикованы к загадочному предмету. «Не я… Я не для этого… Петр Илларионович, царство ему небесное, он лишь теорию строил. О душевном механизме… О вечном заводе… А они… они…»

«Кто «они», Степан?» Голос Волкова стал тише, но в нем появилась стальная хватка, знакомая старику по старым временам.

«Карта! – выдохнул Лукин, с ужасом озираясь, будто тени сгущались прямо в углах его бедной мастерской. – Он же вас предупреждал, барин! Не лезьте вы против них! Они не люди… Они часовщики от дьявола! Они не просто убивают… Они заводят механизм. Вечной Игры. А ключ… этот ключ…» Он тыкал дрожащим пальцем в черный металл. «Он не отворяет, он… запускает».

«Запускает что?» Волков наклонился ближе.

Но Лукин уже отступил вглубь, за прилавок, его глаза помутнели от старческого, невыразимого ужаса. «Уйдите. Прошу вас. Ничего я не знаю. Старый я, больной. Забыл все». Он отвернулся и снова схватил свои щипцы, но руки его тряслись так, что он не мог попасть ими в крошечный винтик.

Волков понял – диалог окончен. Он медленно поднял ключ, чувствуя его зловещую тяжесть. «Спасибо, Степан Игнатьевич. Берегите себя».

Он вышел на улицу, оставив старика в его царстве тикающих спиралей. Воздух показался ему холоднее.

На следующее утро, едва Волков переступил порог своего кабинета, к нему почти вбежал бледный курьер.

«Алексей Петрович… Несчастье! На Моховой, в часовой мастерской… Хозяина нашли.»

«Нашли?» Волков почувствовал, как у него похолодели пальцы.

«Мертвым, барин. Скоропостижно, говорят. Сердце».

Волков не двинулся с места, лишь сжал кулаки в карманах новенького мундира. Сердце. Слишком удобно. Слишком своевременно.

Они не просто предупредили. Они продемонстрировали. Они могли дотянуться до любого. До старого, больного человека, зарывшегося на самой окраине жизни. Они стерли его, как стирают ненужную надпись с грифельной доски.

Волков подошел к окну. Город жил своей обычной жизнью. Но теперь он видел за этим не просто камни и людей. Он видел гигантский, тикающий механизм, в который он только что бросил песок. И механизм этот, не останавливаясь, выбросил помеху – сломанную шестеренку по имени Степан Лукин.

Он посмотрел на свой портсигар, на аккуратные кипы бумаг. Маска чиновника внезапно стала невыносимо тесной. В горле встал ком старой, знакомой ярости. Но на сей раз он не дал ей вырваться наружу. Он сжал ее, остудил и превратил в нечто иное – в холодную, алмазную твердость.

«Нет, Степан, – мысленно обратился он к погибшему старику. – Они не часовщики. Они – поломка. А я… я буду тем, кто остановит эти часы. Навсегда».

Первая кровь была пролита. Игра перестала быть абстракцией. Она стала войной.

Глава 3. Язык шестерен.

В кабинете пахло остывшим кофе и озарением. На столе, отодвинув в сторону кипы официальных бумаг, Волков разложил чертежи. Не те, что лежали в папках министерства, а другие, добытые через задворки памяти и за небольшую мзду из архивов департамента путей сообщения. Схемы канализационных коллекторов, старых угольных тоннелей, забытых инженерных коммуникаций, опутывавших фундаменты Варшавского вокзала словно мицелий гигантского гриба.

Ключ Эберсвальда лежал посреди этого бумажного лабиринта, холодный и безмолвный ключ к разгадке.

Смерть Лукина висела между строк каждого документа, неозвученным укором и мотивацией. Они показали свою силу. Теперь его черед.

Он взял ключ и пристально рассмотрел его под увеличительным стеклом. Роза-шестерня на его головке была не просто украшением. Это был шифр. Каждый лепесток-зубец был под определенным углом, имел свою глубину и форму. Он скопировал его контуры на тонкую папиросную бумагу, затем наложил этот рисунок на схему тоннелей.

Не совпадало. Никакой очевидной двери или замка.

«Он не отворяет, он запускает», – вспомнились ему последние слова старика.

Волков откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Он мысленно вернулся в ту ночь под вокзалом. Не в тоннели, а в саму их структуру. Воду, капающую с сводов. Ритм. Ритм шагов, ритм поездов наверху, ритм города. Спираль. Лукин говорил о спирали.

Его пальцы сами собой начали водить по копии шифра, как бы ощупывая его логику. Это был не ключ к замку, а ключ к последовательности. К коду. Как шифр к шифровальной машине.

Ему нужен был не слесарь, а инженер. Кто-то, кто мыслил не дверьми, а системами.

Имя нашлось быстро, в старых полицейских протоколах, которые он, по старой памяти, приказал доставить себе на дом. Сергей Гордеев. Талантливый инженер-железнодорожник, когда-то арестованный за драку с начальством, отсидевший полгода и теперь влачивший жалкое существование, подрабатывая репетиторством для богатых бездарей. Человек, который знал вокзал и его подземелья лучше, чем собственную квартиру, и который имел все причины не любить систему.

Гордеев оказался сутулым мужчиной лет сорока с умными, усталыми глазами и вечными чернильными пятнами на пальцах. Его коморка в доходном доме поражала бедностью, контрастирующей с нагромождением книг по высшей математике и теоретической механике.

Волков не стал представляться чиновником. Он положил на стол перед Гордеевым завернутый в платок ключ и копию шифра-розы.

«Мне сказали, вы понимаете язык механизмов», – сказал Волков.

Гордеев скептически посмотрел на него, потом на бумагу. Но когда его взгляд скользнул по изящным линиям шестеренок, в его глазах вспыхнул профессиональный интерес. Он взял бумагу.

«Любопытно… – пробормотал он. – Нестандартный шаг. Это не метрическая резьба… Похоже на код Бэббиджа для разностной машины (аналог, прототип компьютера), но… примитивнее и гениальнее одновременно».

Он провел за расчетами несколько часов, покрывая исписанные листы сложными формулами и диаграммами. Волков молча сидел и наблюдал, чувствуя, как старый азарт сыщика, охота за истиной, начинает пересиливать холодную ярость чиновника.

«Вот! – наконец воскликнул Гордеев, тыкая пальцем в свой чертеж. – Смотрите. Это не координаты на плане. Это – алгоритм прохода. Последовательность поворотов, отсчет шагов, основанный на структуре самих тоннелей. Видите?» Он провел кривую линию поверх схемы вокзала. «Начинается от старой водоразборной колонны в тупике… тридцать шагов по оси икс… поворот на угол, соответствующий вот этому зубцу… Это маршрут. Ключ – это физическое воплощение маршрута. Как музыкальная шкатулка. Вы не отпираете ее ключом, вы заводите его, и он проигрывает мелодию, которую вы должны пройти».

Волков смотрел на сложную спиральную траекторию, наложенную на план. Это было гениально и безумно. Целый пароль, целый путь, закодированный в куске металла.

«И куда ведет этот путь?» – тихо спросил он.

Гордеев пожал плечами, и в его глазах снова появилась усталость. «В никуда, по официальным планам. В заброшенный дренажный коллектор. Но если ваш «часовщик» был столь искусен… – он указал на центральную, самую маленькую и сложную шестеренку в середине розы, – то, возможно, он ведет к тому, что находится за официальными планами. К двери, которой нет».

Волков медленно взял со стола ключ. Теперь он чувствовал его иначе. Это был не просто ключ. Это была карта. Первый реальный след.

«Вы мне очень помогли, Сергей Петрович», – сказал он, оставляя на столе сверток с деньгами, размер которого заставил инженера замереть.

«А что… что это?» – сдавленно спросил Гордеев.

«Аванс, – ответил Волков, уже стоя в дверях. – За молчание. И за то, что вы будете на связи. Возможно, мне понадобится прочитать следующую часть мелодии».

Он вышел на улицу, сжимая в кармане холодный металл. Теперь у него был не просто символ. У него был путь. Призрачный, спиральный, ведущий в самое сердце лабиринта.

«Запускает», – вспомнил он слова Лукина.

Что ж. Пора было запускать ответный механизм.

Глава 4. Варшавский экспресс.

Воздух в тоннеле был холодным, спертым и пахло сыростью, ржавчиной и чем-то еще – сладковатым, химическим запахом, который резал ноздри. Волков двигался бесшумно, как тень, прижимаясь к шершавой, покрытой инеем кирпичной кладке. В руке он сжимал не револьвер, а тяжелый, холодный ключ, словно он был единственным оружием, имеющим смысл в этом царстве подземелий.

Он шел по маршруту-мелодии, которую расшифровал Гордеев. Тридцать шагов от колонны. Поворот под углом в семьдесят градусов. Спуск по заросшей известняком лестнице, которой не было на планах. Ключ в его руке был не просто картой, он был пропуском. На каждом повороте Волков мысленно сверял его форму с окружающим пространством, и путь открывался – потайная дверь за ветхой завесой паутины, люк, замаскированный под гравийный откос.

Глухой гул поездов с поверхности доносился сюда, как отдаленный гром. Этот ритм, эта вибрация были саундтреком (звуковая дорожка) к тому, что он сейчас видел.

Тусклый электрический свет лился из арочного прохода впереди, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени. Волков замер в темноте, слившись с ней, и заглянул внутрь.

Перед ним открывался зал, устроенный в бывшем паровозном депо. Пространство было преображено, превращено в нечто среднее между лабораторией безумного ученого и заводским цехом. По стенам тянулись медные трубы и стеклянные колбы, в которых переливались густые, фосфоресцирующие жидкости. Но главное было в центре.

Ряды странных аппаратов, напоминавших гибрид фотографического камеры-обскуры (устройство, представляющее собой светонепроницаемый ящик или комнату с небольшим отверстием на одной стороне и экраном (например, матовым стеклом) на противоположной. Свет, проходя через отверстие, проецирует на экране перевернутое изображение внешнего мира, и этот принцип используется в оптике и является прообразом фотоаппарата), телеграфного аппарата Морзе и стоматологического кресла. К каждому из них были подведены провода, а над сиденьями склонялись массивные объективы из полированного черного стекла, похожие на слепые глаза насекомых.

И люди.

Одни – в состоянии глубокого транса, полулежали в креслах. Их конечности были мягко зафиксированы ремнями, глаза закачены, на лицах застыло блаженное, пустое выражение. К их вискам и груди были прикреплены медные пластины, соединенные проводами с аппаратами.

Другие – «приемники» – сидели напряженно, сцепив зубы. Их лица искажались гримасой боли и восторга, пока объективы над ними начинали слабо светиться изнутри тусклым, перламутровым светом. Из аппаратов доносилось тихое, монотонное жужжание, похожее на молитву на неизвестном языке.

Волков смотрел, и леденящий ужас, холоднее стен тоннеля, сковал его. Он видел «погрузку». Видел, как «душа» – талант, память, воля – выкачивалась из одного человека, как вода из колодца, и переливалась в другого.

Это было не убийство. Это было нечто более чудовищное. Это было осквернение. Кража сущности.

Его взгляд упал на одного из «доноров». Молодой человек, лет двадцати пяти, с умным, даже в трансе, лицом и мозолистыми пальцами чертежника. Рядом на столике лежала его записная книжка, и на раскрытой странице Волков увидел знакомый чертеж – новое сцепление для вагонов. Дмитрий Сорокин. Пропавший инженер. Его «гений» методично, капля за каплей, перекачивали в тучного, самодовольного мужчину в дорогом, но безвкусном костюме, который сидел в кресле «приемника» и с жадностью вслушивался в жужжание машины.

Волков почувствовал приступ тошноты. Его рука сама потянулась к кобуре, где лежал спрятанный под полой сюртука револьвер. Одно точное движение – и можно остановить этот кошмар. Вывести из строя аппарат. Спасти этого парня.

Но он не двинулся с места. Холодный стратег в нем взял верх над яростным мстителем. Выстрел поднимет на ноги всю эту подземную фабрику. Он один, против неизвестного числа стражей. Он умрет здесь, не узнав главного. Не дойдя до сердца механизма.

Он был свидетелем. И это было его оружием. Он должен был все запомнить. Каждую деталь. Каждый провод. Выражение лиц.

Он заметил, как несколько «обработанных» доноров, уже пустых, безвольных, как тесто, слуги в серых халатах мягко поднимали с кресел и уводили вглубь зала, в другой, еще более темный тоннель. Куда? На «свалку»? Или для «утилизации»?

Волков медленно, миллиметр за миллиметром, отступил обратно в темноту. Его сердце колотилось, но разум был кристально чист и холоден. Теперь он знал. Он видел ад, устроенный не для наказания грешников, а для производства новых.

Он шел обратно по лабиринту, и сладковатый химический запах, казалось, въелся в его одежду, в кожу. Он был не просто чиновником или сыщиком. Он был свидетелем преступления против человечности. И этого было достаточно, чтобы объявить войну не на жизнь, а на смерть.

У него была карта. Теперь у него была и цель.

Глава 5. Танец с Тенью.

Бальный зал особняка на Английской набережной сиял. Хрустальные люстры отражались в паркете, как звезды в темной воде, а густой гул голосов, смех и звуки струнного оркестра создавали иллюзию беззаботного рая. Воздух был густ от запахов духов, дорогого табака и цветов.

Волков в безупречном мундире титулярного советника стоял у колонны, держа в руке бокал с шампанским, которое не собирался пить. Он был маской, вписанной в этот фон. Его глаза, спокойные и внимательные, сканировали толпу, отмечая знакомые лица из высшего света и чиновничьей элиты. Он был здесь не по своей воле, а по служебной необходимости – сопровождал одного из вице-директоров своего ведомства. Идеальное прикрытие.

И тогда он увидел ее.

Елизавета Орлова. Она появилась на вершине парадной лестницы, словно сошла с полотна светского портрета. Платье цвета темного сапфира, единственная нитка жемчуга на шее. Ее красота была холодной и совершенной, как у античной статуи. Ее взгляд медленно скользнул по залу и остановился на нем. Не на лице, а именно на нем, будто она знала, где он стоит, еще не входя в зал.

Она не улыбнулась. Лишь слегка кивнула, приглашая к невербальному диалогу.

Волков отставил бокал на поднос проходящему лакею и двинулся навстречу. Толпа расступалась перед ней, как перед королевой. Они встретились в относительном уединении у высокого окна, за которым темнела гладь Невы.

«Алексей Петрович, – ее голос был тихим мелодичным колокольчиком, который резал слух острее крика. – Как преобразился наш грозный следователь. Мундир вам к лицу. Поздравляю с повышением».

«Елизавета Викторовна, – он склонил голову. – Вы, как всегда, ослепительны. Я лишь стараюсь соответствовать доверию начальства».

«О, не скромничайте, – она чуть склонила голову набок. – Доверие – такая хрупкая вещь. Его можно заслужить, а можно… случайно разбить, неловко взявшись за дело, к которому не готов».

Она сделала шаг ближе, и ее запах – жасмин и холодный морозный воздух – на мгновение перебил духи толпы.

«Я слышала, вы проявляете интерес к нашим городским коммуникациям, – продолжила она, играя веером. – Подземным. Такие темные, сырые места. Не самое подходящее занятие для человека вашего нового статуса. Можно простудиться. Или… наткнуться на что-то, что не предназначено для чужих глаз».

Волков почувствовал, как по спине пробежал холодок. Она знала. Она знала о его вылазке под вокзал.

«Любопытство – порок служителя Фемиды, – парировал он. – Иногда самые интересные дела прячутся в самых темных углах».

«Но некоторые углы лучше оставить в покое, – ее голос стал чуть тише, но от этого только весомее. – Представьте шахматную партию, Алексей Петрович. Вы только учитесь правилам, а ваш оппонент играет в шахматы уже много лет. Что будет, если пешка вдруг возомнит себя ферзем и полезет в атаку? Ее просто снимут с доски. Бесшумно. И игра продолжится».

Она смотрела на него, и в ее глазах он видел не угрозу, а почти что сожаление. Предупреждение старого игрока новичку.

«Возможно, вы правы, – медленно сказал Волков. – Но иногда пешка, дойдя до конца доски, может превратиться в любую фигуру. Даже в королеву. А что, если игра ведется не на одной доске? И у этой пешки есть своя».

Впервые за весь вечер в глазах Орловой мелькнуло нечто, кроме холодной вежливости. Искра удивления? Интереса?

«Опасная аналогия, коллегиальный советник, – она снова воспользовалась его титулом, подчеркивая дистанцию. – Чтобы играть на нескольких досках, нужна недюжинная сила ума. Или безрассудство. Я все еще не решила, что из этого движет вами».

Она снова посмотрела на него, и этот взгляд был уже иным – пристальным, изучающим, будто она впервые видела перед собой не чиновника-маску, а настоящего Волкова.

«Правила этой игры пишут не в министерствах, Алексей Петрович, – тихо сказала она. – И ставки в ней гораздо выше, чем ваша карьера или даже жизнь. Будьте осторожны. Не вмешивайтесь в игру, правил которой не понимаете».

Сделав паузу, она добавила почти шепотом, от которого кровь застыла в его жилах:

«И перестаньте носить с собой тот ключ. Запах подземелья от вас исходит за версту».

Прежде чем он успел что-то ответить, она уже повернулась и пошла прочь, растворяясь в толпе, оставив его одного с грохотом собственного сердца и леденящим осознанием: он был не охотником. Он был мишенью на прицеле. И самая опасная из охотниц только что дала ему фору. Из спортивного интереса? Или у этого жеста была иная, более сложная цель?

Танец только начинался.

Глава 6. Сообщение от Мефистофеля

Возвращение в кабинет после бала было похоже на падение с сияющей вершины в сырую, молчаливую реальность. Волков сбросил мундир, ощущая, как его давит тяжесть золотого шитья. Он зажег лампу, и ее свет выхватил из мрака знакомые очертания стола, стульев, книжных шкафов. Но что-то изменилось. После слов Орловой его собственная крепость стала казаться ему клеткой, просвечивающейся насквозь.