Равновесие. Дело О демоне

— Я стерплю.

— Зачем?

— Я сказал. Хочу не быть.

Повисает тишина. Слышно, как за стеной бабка переключает телевизор. Машина сигналит где-то далеко.

Белый садится рядом со мной на корточки.

— Он не врёт, — тихо говорит. — Впервые не врёт.

Чёрный рычит, но я чувствую его замешательство. Он не любит, когда всё не как обычно. Он любит драку, погоню, рык. А тут сидит мужик и просит его убить.

Убираю нож.

— Отдохни, — говорю лихому. — Я пока подготовлюсь. Потом начнём.

Кивает. Сжимается в комок, закрывает лицо руками, затихает. Круг светит ровно, без помех.

Встаю, отхожу к окну. Чёрный тут же рядом.

— Ты не веришь ему, — шепчет он. — И правильно.

— Не верю. Но если он устал — это не моя проблема. Пусть терпит. Моя задача — получить силу.

Нельзя жалеть, он — еда.

Тяжело вздыхаю.

Смотрю в окно. Там, вдали, фонари освещают шоссе. Машин почти нет.

Лихой сидит в круге, свернувшись клубком. Не смотрит на меня или на братьев. Проверяю нож — лезвие туповато, но мне не нужна острота. Нечисть режется иначе, чем мясо. Её плоть сопротивляется, но не кровоточит. Это больше похоже на резьбу по мягкой глине.

Белый подходит ближе, садится на пол напротив пленника, смотрит на него долго, внимательно. Потом говорит:

— Я могу сделать так, чтобы он не чувствовал.

— Не надо, — отвечает тот, не поднимая головы.

— Делай, — говорю. — Мне не нужна агония.

Белый кивает. Кладёт ладонь на макушку лихого. Тот вздрагивает, потом расслабляется. Веки — там, где должны быть глаза — закрываются. Дыхание становится глубже.

— Он спит, — тихо говорит Белый. — Я дал ему сон без сновидений.

— Хорошо.

Чёрный встаёт у меня за спиной, наблюдает. Начинаю.

Первый разрез — от плеча до локтя. Кожа расходится, обнажая волокна. Ни крови, ни гноя. Только чёрный, густой сок, который пахнет торфом и старыми корнями. Отрезаю кусок. Кладу на пол.

— Ешь, — говорю Чёрному.

Он опускается на колени, берёт мясо в руку. Не жуёт — впитывает. Плоть темнеет, сжимается, превращается в труху. Брат закрывает глаза. Вижу, как вокруг него воздух становится плотнее. Он растёт. Не телом — присутствием.

Второй кусок — для Белого. Он берёт мягче, даже нежно. Впитывает молча. Его светлые волосы начинают слегка светиться.

Так мы и работаем. Я режу. Фамильяры едят. Лихой спит.

Ритм. Разрез. Кусок. Отдать. Разрез. Кусок. Отдать.

Через час лихой теряет форму. Просто тушка, бесформенная, уменьшающаяся на глазах. Чёрный сыт, но не останавливается. Он никогда не останавливается. Белый ест медленнее, но тоже не просит паузы.

Устаю. Руки в слизи, нож скользит, приходится вытирать пальцы о штаны. Но не торможу. Остановка — риск. Лихой может проснуться, даже с сонным кругом, даже наполовину сожранный. Они просыпаются, если чувствуют боль.

— Почти, — шепчет Белый.

Остаётся только голова. Смотрю на неё несколько секунд, лицо лихого размякло, как восковая маска на солнце. Но всё равно вижу — он не страдает. Белый сдержал слово.

Прислоняю остриё концом к кости, бью кулаком сверху.

Череп трескается, как пересушенная глина. Оттуда вытекает что-то тёмное, жидкое, что быстро впитывается в пол. Последний кусок делю между братьями поровну.

Чёрный берёт свой, поглощает, удовлетворённо выдыхает.

Белый долго держит в руках, прежде чем впитать. Я знаю — он хочет запомнить. Для него каждый раз — прощание.

Вздыхаю и запихиваю эмоции поглубже. Мне много раз приходилось убивать их. Но впервые кто-то сказал «спасибо» ещё до того, как я начала.

— Всё, — говорю.

Круг гаснет. На полу — только тёмное пятно и старая одежда лихого, которая теперь пустая, как сброшенная шкура. Скоро она высохнет и рассыплется в пыль.

Встаю. Ноги затекли, спина ноет. Подхожу к раковине, смываю слизь с рук. Вода ржавая, холодная. Белый подаёт мне полотенце — нашёл где-то в шкафу. Чёрный уже у окна, смотрит на дорогу.

— Машина, — говорит. — Фары. Едет сюда.

Замираю. Выглядываю через край занавески. Вдалеке, по грунтовке, медленно катится чёрный седан. Фары приглушены, но в темноте их видно за километр.

— Не к нам ли? — шепчет Белый.

— Проверим, — отвечаю, но уже знаю.

Быстро осматриваю комнату. Круг не оставил следов — Белый стёр его ещё до того, как я встала. Лихой не кровоточил. Осталась только бутылка из-под минералки и влажное пятно на полу, где лежала туша. Пятно высохнет через пару часов. Бабка подумает, что пролили чай.

Бутылку забираю — сую в рюкзак. Одежду лихого — тоже. Пусть не остаётся ничего, что пахнет магией.

— Чёрный, заметаешь след. Белый, проверяешь остатки круга.

Братья работают молча. Один проводит рукой над полом — остаточный жар уходит, как сквозняк. Второй касается стен, углов — снимает защиту, которую поставил.

Снаружи — звук мотора. Ближе.

— Уходим, — командую.

Подхожу к окну и открываю створку. Холодный воздух обдаёт лицо. За огородом — лес. Темно, сыро, пахнет прелыми листьями. Там безопасно.

— Если это законники, — рычит Чёрный, уже готовый к побегу, — Они пойдут за нами.

— Знаю, — ставлю ногу на подоконник. — Пусть идут.

Фамильяры исчезают одновременно, как вдох и выдох. Их тепло уходит внутрь и согревает изнанку рёбер. Спрыгиваю на землю.

За спиной машина тормозит у дома.

Не оборачиваюсь, быстро бегу к деревьям. Трава мокрая, кроссовки скользят. Лес встречает тишиной. Я ныряю в него, как в холодный ручей.

Пригибаюсь, уворачиваясь от веток на пути. Дышу глубоко, мышцы гудят после поглощения. Сытые братья внутри молчат — они тоже устали.

Бегу, пока дом не исчезает за деревьями. Потом перехожу на шаг, снимаю куртку, оборачиваю поверх рюкзака, завязываю рукавами. Прислушиваюсь.

Погони нет. Пока.

Что теперь? — спрашивает Белый изнутри.

Он всегда спрашивает тише, чем Чёрный.

Уходим в глушь, там, где нет дорог.

А они?

Если повезёт, искать не будут. В любом случае, пока останавливаться нельзя.

Чёрный молчит. Знаю — он не согласен. Он хотел бы развернуться и встретить их лицом к лицу, дать настоящий бой. Но он молчит. Потому что устал, потому что сыт. Потому что доверяет.

Иду дальше. Лес смыкается за спиной.

Алекс

Четыре отеля. Четыре звонка в двери, четыре раза я показывал жетон и фоторобот, наскоро собранный из записи с вокзала. Никто её не видел. Никто не помнит девушку с синим рюкзаком и двумя мужиками за спиной.

Так и знал, что это тупик, не стала бы она снимать номер.

Крис сидит на пассажирском, листает чат.

— Твоя взяла бутылку. Ничего больше не трогала.

— Умно.

— Ещё камеры на выезде с вокзала засекли её в такси. Жёлтое, номер размыт. Поехала в сторону окраины.

— Какой район?

— Чапаевка.

Знаю это место. Частный сектор, старые дома, пенсионеры, которые сдают комнаты за наличные. Никаких камер или вопросов. Идеальное место для того, кто не хочет, чтобы его нашли.

— Дай адреса всех, кто сдаёт жильё посуточно в этом районе, — говорю.

Крис уже стучит по экрану.

— Пять. Но один на отшибе, прямо у леса.

— Туда.

Едем. Дорога становится хуже с каждым километром — сначала асфальт, потом щебёнка, потом грунтовка. Фонарей нет. Только фары выхватывают из темноты голые кусты и редкие дома.

На часах половина седьмого. Скоро рассвет.

Дом у леса — старый, деревянный, с покосившимся забором. Во дворе ни машины, ни света. На крыльце — ведро с окурками.

Глушу мотор. Тишина. Только ветер гуляет по полю.

— Я один, — говорю Крис. — Если что — звони.

— Там может быть не она.

— Может. Но лучше проверить.

Выхожу. Под ногами хрустит гравий. Пахнет дымом, намокшей корой и чем-то ещё. Чем-то сладковато-гнилым.

Останавливаюсь у двери. Прислушиваюсь.

Внутри — телевизор. Кто-то говорит, смеётся закадровый зритель. Старое ток-шоу.

Стучу. Жду. Никто не открывает.

Стучу сильнее. Слышу шаркающие шаги, кряхтение.

Дверь открывает бабка — маленькая, сутулая, в халате и грязном фартуке. Смотрит на меня подслеповато.

— Вам кого?

Показываю жетон.

— Разрешите войти.

— А чего случилось?

— Проверка. Не волнуйтесь.

Она пожимает плечами, отходит в сторону. Ей бы сказать, что нужен ордер или повод, причина зайти в чужой дом, но они редко это говорят. В такие дни я искренне рад этому.

Внутри пахнет травами, сушёной рыбой и… и тем же сладковатым запахом. Только здесь он сильнее.

Прохожу в комнату. Телевизор работает, на столе — чашка, на диване — плед. Пол кажется чистым. Но я чувствую.

Магия. Уходящая.

— У вас кто-то был сегодня ночью? — спрашиваю, оборачиваясь.

— Да, была девчушка, — бабка мнёт край фартука. — Сняла комнату на ночь.

— Где она?

— А нет её. Ушла, наверное. Я не слышала, уснула.

Другая комната. Подхожу к окну, створка приоткрыта. На подоконнике — след от кроссовка.

— Она вылезла через окно?

— Ох, — бабка крестится. — Не знаю, родной. Я спала.

Опускаюсь на корточки. На полу, у стены — тёмное пятно. Небольшое. Провожу пальцем, нюхаю.

Болото. Гниль. Лихой.

Закрываю глаза. Внутри — тишина. Фамильяры молчат. Я сам молчу.

Встаю.

— Что это? — бабка тычет пальцем в пятно. — Это она накапала?

— Чай пролила, — отвечаю. — Не переживайте.

Выхожу на крыльцо. Крис уже стоит у машины, смотрит на лес.

— Она там, — говорю.

— Уверен?

— Да, поглотила лихого и ушла в лес.

— Как ты…

— Запах. И след на подоконнике.

Крис смотрит на деревья. Там темно, даже не видно, где кончается огород и начинается чаща.

— Будешь искать?

— Буду.

— Соню вызвать?

— Вызывай. Пусть готовится извлекать воспоминания.

— Мы не уверены, что ведьма — хранитель памяти.

— Ей и не надо быть хранителем. Пока она не переварила лихого до конца, воспоминания ещё там. Надо успеть.

Крис кивает, достаёт телефон. Я смотрю на лес.

Внутри Светлая и Тёмная. Они чувствуют след и хотят выйти на охоту.

Нет,— мысленно приказываю. — Сидите.

— Пойду один, — говорю Крис. — Если через три часа не вернусь — поднимай всех.

— Тебя искать? — почти усмехается.

— Я серьёзно.

Она замолкает и кивает.

Перешагиваю через забор и иду к деревьям.

Лес встречает тишиной. Не той, что бывает по утрам в парке, а настоящей — глухой, настороженной. Здесь даже ветки не трещат под ногами, будто деревья затаились и смотрят.

След простой. Она не заметает за собой — или не успевает. Примятая трава, сломанный папоротник, влажный отпечаток кроссовка на оголённой земле. Я иду быстро, но не бегу. В лесу бег — это шум. А шум — это предупреждение.

Внутри тихо. Они проснулись, но молчат. Чувствуют то же: здесь кто-то есть. Кто-то, кто умеет прятаться лучше, чем я умею искать.

Прохожу метров триста. След сворачивает к ручью. Она прошла по нему? Умно. Но недалеко, вода слишком холодная, чтобы идти долго и доходит ей до щиколоток — вижу следы на илистых берегах, но в самой речке следов нет. Потом ручей раздваивается. Останавливаюсь: если она пошла вправо, то скоро выйдет к полю, если влево — уйдёт глубже в лес. Проверяю левый берег — примятого папоротника нет. Правый — трава стоит ровно. Она вышла из воды раньше. Возвращаюсь к месту разветвления, прохожу вверх по течению. Здесь, у старой коряги, мокрый след кроссовка на камне. Она выпрыгнула на берег.

И вдруг — замечаю.

На том берегу, в кустах, чей-то силуэт. Не различаю лица, только тёмное пятно на фоне серого неба. Она замерла, пригнулась, но не прячется. Смотрит на меня.

Не двигаюсь. Она не двигается.

Секунда. Другая.

И она исчезает. Ныряет в кусты так быстро и бесшумно, что успеваю увидеть только мелькнувший чёрный край одежды.

Перехожу ручей быстрым шагом. Трава мокрая, скользко. На том месте, где она стояла, — примятые стебли.

— Стоять! — кричу. Не потому, что надеюсь, что она послушается. Потому что молчать больше не могу.

Не отвечает. Впереди треск — быстро удаляется.

Бегу.

Ветки больно бьют по лицу, корни норовят подвернуть ногу. Не вижу её, но слышу — справа, метрах в тридцати. Идёт, петляя между деревьями, но не замедляется.

Она не устала. Это бесит.

Перепрыгиваю через упавший ствол, вылетаю на поляну. Пусто. След ведёт к старой заброшенной сторожке. Дверь открыта. Внутри — темно, пахнет плесенью и мышами.

Проверяю углы. Пусто.

Она прошла сквозь? Или затаилась?

Выхожу с другой стороны. След теряется в высокой траве. Я иду по ней, медленно, стараясь не упустить ни одного примятого стебля. И вдруг — слышу.

Дыхание.

Слева, за кустом бузины.

Она там.

Делаю шаг в ту сторону, в тот же миг из кустов вылетает что-то тяжёлое, сбивает меня с ног, вжимает в землю.

Успеваю подставить руки, но удар приходится в плечо. Перед глазами — рыжая голова, горящие глаза, звериный оскал. Фамильяр. Её Темный?

— Не двигайся, — рычит.

А я и не двигаюсь. Потому что чувствую — его пальцы сжимают горло. Не больно, но предупреждающе крепко.

— Чёрный, отойди.

Голос — спокойный, тихий. Принадлежит женщине, которая выходит из-за кустов. Она не спешит, смотрит на меня сверху вниз. Глаза усталые. Волосы собраны в небрежный хвост, на щеке — грязь.

В руке — обычный кухонный нож. На лезвии — тёмные разводы.

Смотрю на неё. Первая мысль — молодая. Вторая — уставшая. Третья — опасная.

— Ты законник, — говорит. Не спрашивает.

— Убери своего пса, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Он не пёс.

— Да ладно?

Ведьма кивает Чёрному. Тот нехотя отпускает и отступает на шаг. Я встаю, отряхиваюсь. Плечо ноет. Хорошо, хоть не вывихнул.

— Ты убила лихого, — говорю.

— Он сам хотел.

— Это не оправдание.

Пожимает плечами. Безразлично. Или слишком устала, чтобы спорить.

— Ты должна поехать со мной, — говорю. — В Бюро. Из тебя вытащат его воспоминания.

Она хмурится.

— Воспоминания? Я ела его, чтобы напитать их, — кивает на Чёрного. — Воспоминания — это мусор.

— Для тебя. Для нас — улика.

Фамильяр издаёт низкий горловой звук.

— Она никуда не поедет.

— Не тебя спрашивают.

Вика смотрит в глаза. Долго оценивает. Вижу, как работает её логика — расстояние, скорость, есть ли у меня оружие, её усталость, её фамильяры.

— Я не поеду, — говорит наконец. — Но и убивать тебя не буду.

— Великодушно.

— Не великодушно. Просто… — замолкает, подбирает слово. — Бесполезно. Ты не один, за тобой другие. Я убью тебя, они придут снова.

Умная.

— Тогда я задержу тебя сам, — делаю шаг вперёд.

Фамильяр тут же оказывается между нами. Смотрю на ведьму сквозь него.

Не двигается. Стоит, опустив нож.

— Не надо, — тихо говорит. — Я не хочу с тобой драться.

— У тебя нет выбора.

— Есть. — делает шаг назад. — Я ухожу, а ты остаёшься.

И она ныряет в кусты быстрее, чем успеваю моргнуть. Чёрный за ней. Бросаюсь следом, но натыкаюсь на невидимую стену — воздух становится плотным, как вода.

Круг. Остаточный. Она поставила его, пока я валялся на земле. Или её Светлый поставил?

— Чёрт.

Рву преграду магией — секунда, другая. Круг разваливается, вылетаю на ту сторону.

Пусто.

Ни звука. Ни следа. Ни запаха.

Она растворилась в лесу, будто никогда и не было.

Стою посреди поляны, тяжело дышу. Плечо болит. Чувствую, как Светлая и Тёмная шевелятся, требуют выхода.

Нет,— мысленно повторяю. — Ещё нет.

Достаю рацию.

— Крис, она ушла в лес. Я её упустил.

— Звать подмогу?

— Я продолжу поиск.

— Алекс, ты там один.

— Знаю.

Смотрю в чащу. Она где-то там. Уставшая, с двумя фамильярами и ножом. Она не хотела драться. Может, зря.

Снова подношу рацию к лицу.

— Крис, всё-таки вызови сюда наших, у меня есть идея.