В арьергарде Нея. Записки Фезенсака, 1812–1813

Глава I

Состав французской и русской армий. — Объявление войны. — Переправа через Неман. — Главная квартира в Вильно. — Разделение двух русских корпусов. — Завоевание всей Литвы. — Главная квартира в Глубоком. — Манёвры русских. — Бои перед Витебском. — Взятие этого города. — Расквартирование.

Со времён мирного договора, заключённого в Тильзите3и возобновлённого в Эрфурте, между Францией и Россией наметился целый ряд разногласий4. Император Наполеон захватил ганзейские города, и главным образом герцогство Ольденбургское, принадлежавшее зятю императора Александра; его войска занимали Пруссию и всю Германию, а сам он настаивал на полном присоединении России к континентальной блокаде. Император Александр отказывался и впредь следовать системе, которая повлекла бы за собой полное разорение торговли его империи, и, со своей стороны, требовал вывода войск из Пруссии и ганзейских городов.

Война казалась неизбежной; и уже с зимы 1812 года обе армии начали выдвигаться: одна — для защиты русской территории, другая — для вторжения в Россию. Никогда прежде с нашей стороны не сосредоточивались столь внушительные силы. Одиннадцать пехотных корпусов, четыре корпуса тяжёлой кавалерии и императорская гвардия составляли в общей сложности более 500 000 человек, при поддержке 1200 орудий5. Для формирования этой грандиозной армии были призваны силы Франции, Италии, Германии и Польши; Австрия и Пруссия не осмелились отказать в своих контингентах; здесь находились также войска Иллирии и Далмации и даже несколько португальских и испанских батальонов, с изумлением обнаруживших себя на другом конце Европы вовлечёнными в подобное дело. Швеция сохраняла нейтралитет; а мир, заключённый с Турцией, только что позволил русским сосредоточить все свои силы против столь грозного нашествия.

Пока различные корпуса Великой армии стремительно двигались через Германию, Император Наполеон расположился в Дрездене и созвал туда всех государей Рейнского союза, а также императора Австрии и короля Пруссии. Несколько дней он председательствовал на этом собрании королей, которых, казалось, не без удовольствия унижал блеском своего могущества.

В то время я был командиром эскадрона и адъютантом герцога Фельтрского6, моего тестя, военного министра; я выразил ему желание принять участие в этой кампании, и по его просьбе князь Невшательский, начальник главного штаба Великой армии, любезно согласился взять меня к себе в качестве адъютанта. В начале мая я отправился в Позен7, где собиралась главная квартира. Я проехал через Везель, Магдебург и Берлин, который застал превращённым в крепость. Чтобы не стеснять движение войск и вместе с тем сохранить достоинство прусского короля, было решено, что этот государь удалится в Потсдам со своей гвардией, а командование Берлином будет поручено французскому генералу. Эта столица, как и вся остальная Пруссия, была обременена воинскими постоями и всевозможными реквизициями. Известно, каким притеснениям подвергались жители стран, через которые проходили наши армии, но никогда прежде эти притеснения не заходили так далеко, как в ту эпоху. Мало того что жители были обязаны кормить своих постояльцев, согласно неизменно соблюдавшемуся во время нашего пребывания в Германии обычаю; у них ещё отбирали скот, реквизировали лошадей и повозки, и удерживали их по меньшей мере до тех пор, пока не находили им замену. Мне часто доводилось встречать крестьян за 50 лье8от своих деревень, ведущих обозы какого-нибудь полка, и эти бедные люди в конце концов считали себя счастливыми, если могли спастись бегством, бросив своих лошадей.

В Позене я застал всех офицеров главной квартиры, не сопровождавших Императора в Дрезден, а также несколько полков императорской гвардии, войска, принадлежавшие к различным армейским корпусам, артиллерийские парки и всевозможные обозы. Никогда ещё не видели столь грандиозных приготовлений; Император собрал для этой экспедиции все силы Европы, и каждый, следуя его примеру, брал с собою всё, чем только мог располагать. У каждого офицера была по меньшей мере одна повозка, а у генералов — по нескольку; число слуг и лошадей было невероятным.

Вскоре главная квартира переместилась в Торн9, а оттуда — в Гумбиннен10, через Остероде11, Гейльсберг12и Гуттштадт13— места, прославившиеся в войне 1807 года. Император присоединился к нам в Торне и перед прибытием в Гумбиннен посетил Данциг14и Кёнигсберг15. Именно в этом городе были уничтожены последние надежды на мир.

Г-н де Нарбонн вернулся из Вильно16, привезя отказ императора Александра от предложений, с которыми он к нему ездил. Во время прощальной аудиенции этот монарх сказал ему, что решился на войну; что будет вести её с неизменной стойкостью и что, даже если мы овладеем Москвой, он всё равно не сочтёт своё дело проигранным.

— В самом деле, государь, — ответил г-н де Нарбонн, — тогда вы всё равно останетесь самым могущественным монархом Азии.

Вскоре после этого последнего шага последовало объявление войны; оба императора обнародовали каждый своё воззвание, весьма мало похожее одно на другое по стилю. Наполеон в пророческом тоне восклицал: «Россию влечёт рок! Её судьба должна свершиться». Александр же говорил своей армии: «Я с вами. На зачинающего Бог!»

Из Гумбиннена армия вступила в Польшу, чтобы приблизиться к Неману. При переходе границы нас поразил удивительный контраст между этими двумя странами и внезапная перемена в нравах их жителей. В Пруссии всё свидетельствует о достатке и цивилизации: дома добротно построены, поля возделаны; едва вступаешь в Польшу, как взору предстают лишь картины рабства и нищеты: отупевшие крестьяне, ужасающе грязные евреи, едва возделанные земли и вместо домов — жалкие хижины, столь же грязные, как и их обитатели.

Русские войска, собранные в то время на берегах Немана, были разделены на 1-ю и 2-ю армии: первая, находившаяся под непосредственным командованием генерала Барклая де Толли, главнокомандующего, защищала переправы в окрестностях Ковно17; вторая, под командованием князя Багратиона, обороняла Гродно. Обе они насчитывали в общей сложности 230 000 человек; на крайнем левом фланге 68 000 человек под командованием генерала Тормасова прикрывали Волынь; на крайнем правом 34 000 человек защищали Курляндию. Таким образом, Россия имела под ружьём 330 000 человек, а Франция — около 400 000.

В этих обстоятельствах план Императора Наполеона был составлен без промедления. Он решил форсировать Неман близ Ковно и стремительно двинуться в Литву, чтобы отрезать генерала Барклая от генерала Багратиона. Направив 2-й корпус на Тильзит для нападения на Курляндию и расположив 5-й, 7-й и 8-й корпуса в Новогрудке, перед князем Багратионом, он сам двинулся к Неману с императорской гвардией, 1-м, 2-м, 3-м и 4-м корпусами и двумя первыми кавалерийскими корпусами. Берега Немана были разведаны; место переправы определили немного выше Ковно. Армия собралась там 23 июня, с наступлением ночи; три моста были возведены в один миг.

День едва занимался, а 1-й корпус уже переправился. За ним последовали 2-й и 3-й корпуса, а также кавалерийский резерв. Палатки Императора разбили на возвышенности, господствующей над противоположным берегом. Именно там мы собрались, чтобы созерцать это великолепное зрелище. Генерал Барклай, имевший на этом участке лишь одну дивизию, не мог воспрепятствовать переправе. Ковно было занято без сопротивления, и Император перенёс туда свою главную квартиру. Оттуда различные армейские корпуса двинулись на Вильно. Генерал Барклай отступал перед их приближением. Меня несколько раз посылали с поручениями к генералам, командовавшим нашими войсками, и я имел возможность восхищаться выправкой полков, их воодушевлением, порядком и слаженностью их движений. Император присоединился к авангарду вечером 27 июня, а на следующее утро наши войска, после лёгкого сопротивления, вошли в Вильно, где их встретили ликующими возгласами.

Кампания продолжалась всего пять дней, а замысел Императора уже удался: две русские армии были разделены. Генерал Барклай отступил к Дрисскому укреплённому лагерю18на Двине, чтобы прикрыть дорогу на Петербург, тем самым открывая Литву. Генерал Багратион оставил берега Немана, стремясь соединиться с Барклаем, но наши войска уже вклинились между двумя армиями.

Во время пребывания Императора в Вильно корпуса Великой армии, растекаясь по Литве, преследовали две русские армии во всех направлениях. Неаполитанский король19с кавалерией, 2-м и 3-м корпусами следовал за отступавшим генералом Барклаем в направлении Дриссы. 1-й корпус, двигавшийся по дороге на Минск, перерезал сообщение с князем Багратионом, за которым неотступно следовали 5-й, 7-й и 8-й корпуса20. 4-й и 6-й корпуса оставались в окрестностях Вильно, гарнизон которого составляла императорская гвардия.

Каждый день был отмечен успехом; каждый офицер, отправленный с поручением, возвращался с хорошими новостями. Однако погода мало нам благоприятствовала: вскоре удушающую жару сменили проливные дожди. Это внезапное изменение температуры, вкупе с трудностями в добывании фуража, вызвало большой падёж лошадей в армии; непогода окончательно испортила дороги, которые зачастую представляли собой лишь длинные настилы из брёвен, уложенные поверх болот.

Уже начинала ощущаться нехватка продовольствия; армия жила за счёт ресурсов страны, а эти ресурсы, и без того весьма скудные, до жатвы были ещё более ограниченными. Солдаты уже предавались распущенности и грабежам21, но успех, казалось, оправдывал всё.

Однако Император уже обдумывал, как воспользоваться важным завоеванием, столь удачно осуществлённым им в первые же дни кампании. Прежде всего его внимание привлекло географическое положение Вильно. Река Вилия, протекающая через город, судоходна до самого Немана, как и Неман — до самого моря. Это обстоятельство побудило Императора сделать Вильно своим главным складом. Сюда были перевезены запасы, заготовленные в Данциге и Кёнигсберге; были возведены различные фортификационные сооружения, чтобы обезопасить город от внезапного нападения.

В то же время Наполеон использовал все возможности, чтобы обратить политическое значение столицы Литвы себе на пользу. Едва мы овладели Вильно, как литовская знать обратилась к нему с просьбой о восстановлении Польского королевства. Сейм, созванный с его разрешения в Варшаве, провозгласил это восстановление и направил в Вильно делегацию, чтобы добиться присоединения Литвы и испросить покровительства Императора. В довольно двусмысленном ответе Наполеон дал им понять, что примет решение в зависимости от исхода событий, заявив, однако, что гарантировал императору Австрии целостность его территории и что, следовательно, необходимо отказаться от притязаний на Галицию.

Этот уклончивый ответ, вместо того чтобы обескуражить поляков, лишь усилил их рвение; они с восторгом предались надежде вновь обрести независимость. Решение Великого герцогства Варшавского о восстановлении Польского королевства было торжественно принято Литвой. Церемония состоялась в Виленском соборе, где собралась вся знать. Там можно было видеть мужчин, облачённых в старинные польские костюмы, и женщин, украшенных красными и фиолетовыми лентами в национальных цветах. Акт о присоединении был зачитан после торжественной мессы и принят под восторженные возгласы собравшихся; пропели Te Deum, и тотчас после церемонии акт о присоединении доставили герцогу Бассано22, чтобы представить его Императору, который благосклонно его принял.

Немедленно было организовано гражданское управление Литвы, первым же действием которого стало распоряжение о больших наборах рекрутов. Среди всех этих приготовлений собрания, балы и концерты следовали один за другим без перерыва. Будучи свидетелями этих празднеств, мы с трудом узнавали в них столицу страны, разорённой двумя вражескими армиями, жители которой были доведены до нищеты и отчаяния; а если сами литовцы порой и вспоминали об этом, то лишь для того, чтобы сказать, что никакая жертва не должна быть в тягость полякам, когда речь идёт о восстановлении их отечества23.

Пребывание Императора в Вильно позволило нам во всех подробностях наблюдать состав главного штаба. При Императоре находились обер-гофмаршал24, обер-шталмейстер25, его адъютанты, его офицеры-ординарцы, адъютанты его адъютантов и несколько секретарей для ведения кабинетных дел. У начальника главного штаба было восемь или десять адъютантов и столько чиновников, сколько требовалось для ведения всех дел армии такого размера; главный штаб, состоявший из большого числа офицеров всех чинов, возглавлял генерал Монтион. Администрация, которой руководил генерал-интендант граф Дюма, подразделялась на собственно административную службу — распорядителей, инспекторов смотров и военных комиссаров; медицинскую службу — врачей, хирургов и фармацевтов; продовольственную службу во всех её различных подразделениях, а также всевозможных мастеровых.

Когда князь Невшательский проводил ей смотр в Вильно, издали можно было принять её за войска, построенные к сражению; и, по злосчастному стечению обстоятельств, несмотря на усердие и таланты генерал-интенданта, эта огромная администрация оказалась почти бесполезной уже в начале кампании, а к её концу и вовсе стала вредной. Теперь представим себе весь этот штаб, собранный в одном месте; добавим к этому невероятное количество слуг, запасных лошадей и всевозможных обозов, которые он должен был тащить за собой, — и получим некоторое представление о том зрелище, которое представляла собой главная квартира. Поэтому, когда армия совершала переход, Император брал с собой лишь очень небольшое число офицеров; все остальные отправлялись заранее или следовали позади. Если устраивали бивуак, палатки ставили только для Императора и князя Невшательского; генералы и прочие офицеры ночевали на бивуаке наравне с остальной армией.

Служба адъютантами при начальнике главного штаба не была для нас обременительной. Каждый день двое из нас заступали на дежурство: один отправлялся доставлять приказы, другой принимал донесения и офицеров, прибывавших с поручениями. Таким образом, наша очередь выпадала лишь раз в четыре или пять дней, если только кто-нибудь из нас не находился в разъезде, что случалось редко, поскольку для таких поручений обычно посылали штабных офицеров. В личных отношениях с нами князь Невшательский проявлял ту смесь доброты и резкости, которая составляла его характер. Часто он, казалось, вовсе не обращал на нас внимания; но при случае мы всегда могли рассчитывать на его участие, и за всю свою долгую военную карьеру он не забывал способствовать продвижению по службе ни одного из офицеров, служивших под его началом.

Для князя Невшательского отводили первый по значению дом в городе после дома Императора; и поскольку он сам всегда останавливался подле Наполеона, этот дом предназначался его адъютантам. Один из них, г-н Перне, ведал всеми хозяйственными делами его дома, в котором поддерживал образцовый порядок; сам князь Невшательский, несмотря на свою занятость, находил время заботиться об этом, желая, чтобы его адъютанты ни в чём не испытывали недостатка, часто лично справляясь об их нуждах.

Среди войны было большим утешением не заботиться ни об одной из этих мелочей и без малейшего труда оказываться лучше устроенным и сытнее накормленным, чем вся остальная армия. Состав офицеров главной квартиры делал наше положение ещё более приятным. Среди офицеров, состоявших при Императоре или при генералах его свиты, были господа Фернан де Шабо, Эжен д’Асторг, де Кастеллан, де Мортемар и де Тальмон. Адъютантами князя Невшательского были господа де Жирарден, де Флао, Альфред де Ноай, Анатоль де Монтескью, Лекутё, Адриен д’Асторг и я. Порой, среди этого общества, можно было вообразить себя всё ещё в Париже.

Мы редко видели князя Невшательского, поскольку не были заняты никакой работой непосредственно при нём; почти весь день он проводил в своём кабинете, отправляя приказы согласно указаниям Императора. Никогда ещё не приходилось наблюдать такой точности, такой полной покорности, такой безусловной преданности. От дневных трудов он отдыхал, работая по ночам; нередко посреди сна его будили, чтобы полностью переделать всю сделанную накануне работу, а порой единственной наградой ему служили несправедливые, или, по меньшей мере, весьма суровые выговоры. Но ничто не могло охладить его рвения; никакая телесная усталость, никакая кабинетная работа не были выше его сил; никакое испытание не могло истощить его терпения. Одним словом, если положение князя Невшательского никогда не давало ему возможности проявить таланты, необходимые для командования большими армиями, то, по крайней мере, невозможно было встретить человека, в котором физические и нравственные качества, соответствовавшие должности, которую он занимал при таком человеке, как Император, были бы соединены в большей степени.

В первых числах июля Наполеон решил продвинуть свою главную квартиру вперёд, чтобы следовать за движением армии. Глубокое, небольшой городок в 30 лье от Вильно, по направлению к Витебску, показался ему наиболее подходящим центральным пунктом. Действительно, оттуда он мог с одинаковой лёгкостью двинуться налево — к Дрисскому лагерю, направо — на Минск, а прямо — на операционную линию, по которой две русские армии ещё могли попытаться соединиться.

4-й и 6-й корпуса и императорская гвардия один за другим выступили из Вильно в этом направлении. Поскольку Императору предстояло совершить этот переход весьма быстро, он заранее отправил вперёд почти всех офицеров штаба.

Адъютанты князя Невшательского выступили из Вильно 12 июля и за пять дней пути, через Лаворишкес, Михалишки, Чехи и Дуниловичи, прибыли в Глубокое. Местность, по которой мы проезжали, в целом была красивой и хорошо возделанной; деревни — нищими, как и все деревни в Польше, и разорёнными нашими войсками. Мы встретили несколько полков молодой гвардии; среди прочих я обратил внимание на полк фланкёров, состоявший из совсем молодых людей. Этот полк выступил из Сен-Дени и имел лишь один день отдыха в Майнце и один в Мариенвердере26, на Висле; более того, в дни переходов по прибытии солдат заставляли заниматься строевой подготовкой, поскольку Император счёл их недостаточно обученными. Неудивительно, что этот полк был уничтожен первым: солдаты уже умирали от изнеможения прямо на дорогах.

Глубокое, небольшой городок, целиком застроенный деревянными домами, был населён одними евреями; окружавшие его леса и озёра придавали ему унылый и дикий вид, а воспоминания о Вильно отнюдь не делали для нас пребывание там более приятным. Император прибыл туда 18 июля, и планы противника побудили его принять новые меры.

Князь Багратион, благодаря быстроте своего марша, ускользнул от преследования 5-го и 8-го корпусов и оказался вне пределов их досягаемости. Император, крайне недовольный, обрушил свой гнев на Вестфальского короля и передал всё правое крыло под командование князя Экмюльского27. Сам король, также весьма недовольный, покинул армию. Но эти новые распоряжения неизбежно привели к потере времени, чем князь Багратион и воспользовался: уже 17-го он переправился через Березину у Бобруйска и двинулся на Могилёв, чтобы соединиться с генералом Барклаем в Витебске. Всё, что мог сделать князь Экмюльский, — это прибыть в Могилёв раньше него и попытаться преградить ему путь.

С другой стороны, генерал Барклай, узнав об этих событиях и видя, что князь Багратион не может прибыть к Дрисскому лагерю, решил двинуться ему навстречу и занять позицию перед Витебском. Этот укреплённый лагерь, на сооружение которого было затрачено столько усилий, 18-го был оставлен без боя, и русская армия поспешно направилась к Витебску. Генерал Витгенштейн остался перед Полоцком, на правом берегу Двины, с целью прикрыть дорогу на Петербург. 2-й и 6-й корпуса выдвинулись к Полоцку, чтобы противостоять ему. 3-й и 4-й корпуса, кавалерия и гвардия стремительно преследовали главную русскую армию в направлении Витебска. Главная квартира, выступившая 22-го из Глубокого, 24-го прибыла в Бешенковичи; все донесения давали основания полагать, что противник даст большое сражение перед Витебском. Полки были охвачены чрезвычайным воодушевлением, которое мы все разделяли.

Утром 25-го князь Невшательский приказал мне объехать весь правый фланг армии до Могилёва, где я должен был найти князя Экмюльского; данные мне указания также предписывали отправлять ординарцев, дабы немедленно извещать Императора обо всём новом, что мне удастся узнать. Меня сопровождал польский офицер, который должен был служить моим переводчиком при расспросах местных жителей. Император особенно хотел знать, в каком положении находился князь Экмюльский по отношению к князю Багратиону и способны ли наконец 5-й и 8-й корпуса оказать ему поддержку. Я отправился с первыми пушечными выстрелами, возвестившими о наступлении Неаполитанского короля.

Могилёв находился примерно в 35 лье от Бабиновичей; у Сенно мы вышли на почтовую дорогу, но, поскольку все лошади были реквизированы, нам пришлось проявлять изобретательность, чтобы продолжить путь; мой спутник оказался мне весьма полезен, проводя меня по польским имениям, где помещики предоставляли нам лошадей. В этом крае царило спокойствие, и никаких новостей там не знали.

Ночью мы прибыли в Коханово; генерал Груши командовал там кавалерийским корпусом, авангард которого находился в Орше под командованием генерала Кольбера. Перед ним стоял русский корпус, оборонявший дорогу на Смоленск.

26-го, на рассвете, мы прибыли в Шклов, небольшой, весьма торговый еврейский городок, а утром — в Могилёв, где находился 1-й корпус. В этом последнем городе я имел возможность наблюдать порядок и дисциплину, всегда отличавшие войска князя Экмюльского. От него я узнал, что князь Багратион, спустившись по Днепру от Старого Быхова28, безуспешно атаковал его 22-го и 23-го; тогда, отчаявшись силой пробиться через Могилёв, князь Багратион переправился через Днепр у Старого Быхова и отступил в направлении Смоленска. Что касается 5-го и 8-го корпусов, то их ожидали в Могилёве, и сразу после их прибытия князь Экмюльский рассчитывал подняться вверх по Днепру до Орши, чтобы сблизиться с остальными корпусами армии. Таким образом, князь Багратион избежал попыток окружить его; но вместе с тем его соединение с генералом Барклаем под стенами Витебска стало невозможным.

26-е было воскресеньем. Выйдя после мессы, князь Экмюльский принял архимандрита и рекомендовал ему признать Императора Наполеона своим государем и в общественных молитвах заменить имя императора Александра его именем. В связи с этим он напомнил ему слова Евангелия о том, что «Кесарю надлежит воздавать кесарево», добавив, что под Кесарем следует понимать того, кто сильнее. Архимандрит обещал исполнить это распоряжение, но по его тону было ясно, что он одобряет его без особой охоты.

Я выехал тем же вечером той же дорогой; на следующий день, приближаясь к армии, я узнал, что три дня моего отсутствия были отмечены тремя блестящими боями, в которых было взято Островно, а русская армия оттеснена со своей позиции вплоть до самых стен Витебска. Я пересёк поля сражений, ещё усеянные следами этих трёх боёв, и вечером 27-го прибыл в главную квартиру, где доложил о выполнении своего поручения Императору и князю Невшательскому.