Укротитель Изнанки

Укротитель Изнанки

Матвей Ракитин

Глава 1. Обычный вторник

Будильник заорал в семь пятнадцать, как и полагается будильнику, у которого нет ни капли уважения к чужим планам на жизнь. Демьян Рокотов прожил с этим звуком три года и до сих пор не привык — каждое утро вздрагивал так, будто где-то рядом взорвался петардный набор целиком, а не пискнул дешёвый телефон за тысячу двести рублей с рук.

— Ну и кто тебя вообще спрашивал, — сказал он будильнику вслух, и будильник, разумеется, не ответил. Будильники вообще на редкость немногословные собеседники, если сравнивать с людьми, — что, честно говоря, было их главным достоинством в глазах Демьяна.

Он сел, потёр лицо ладонями, послушал, как за стеной сосед сверху начинает утреннюю программу «уронить что-то тяжёлое ровно в момент, когда я меньше всего этого жду», и мысленно устроил себе небольшую перекличку: смена в восемь, заказов сегодня обещали много — понедельник был на удивление вялым, значит, вторник решил взять реванш, — велосипед со вчерашнего дня со спущенным задним колесом, а денег на нормальный насос хватало примерно наполовину.

Северодольск встречал утро тем же способом, каким встречал его последние двести с лишним лет, — вяло, с туманом над рекой и упрямым нежеланием просыпаться раньше девяти. Демьян этот город любил ровно настолько, насколько можно любить место, где родился и из которого ни разу толком не пытался уехать: не восторженно, но и без особой обиды. Городу, если разобраться, было плевать, любит его кто-то или нет, — примерно как будильнику.

Курьером Демьян стал не по призванию, а по стечению обстоятельств, которое задним числом легко было выстроить в стройную историю про «жизненный путь», а на самом деле состояло из трёх случайностей подряд. Сначала — колледж, откуда он ушёл после второго курса, поняв, что специальность «техник по обслуживанию холодильного оборудования» интересует его примерно так же, как холодильное оборудование интересуется им. Потом — склад строительного магазина, где он продержался восемь месяцев, пока склад не закрылся вместе с половиной сети. И, наконец, — доставка, куда он пришёл «на пару месяцев, пока не найду что-то нормальное», и где эти пару месяцев незаметно превратились в два года. Демьян не то чтобы стыдился этой истории — просто она не годилась для рассказа за столом на праздники, поэтому на вопрос «а ты кем работаешь» он обычно отвечал коротко: «курьером», — и почти никогда не уточнял детали, если только собеседник не проявлял подозрительное упорство.

Курьером Демьян работал уже второй год. Работа была так себе — не то чтобы плохая, но и не такая, о которой хочется рассказывать на вопрос «а чем ты занимаешься» с горящими глазами. Крутишь педали, привозишь людям еду, которую они сами могли бы приготовить за те же двадцать минут, получаешь на карту сумму, которую язык не поворачивается назвать зарплатой, зато с гордым названием «выплата», слушаешь, как приложение вежливым женским голосом сообщает, что «заказ №4471 ожидает вас», и стараешься не думать о том, что номер заказа — это, по сути, единственная цифра во всей его жизни, которая хоть как-то растёт.

Он позавтракал бутербродом, который громко называл «сэндвичем», когда было настроение приврать самому себе, натянул форменную куртку — синюю, с логотипом доставочного сервиса, до неприличия жизнерадостным для семи утра, — и вышел на лестничную клетку, где, как обычно, пахло чужим кофе и чьим-то не самым удачным решением готовить яичницу с луком в половине седьмого.

— Рокотов! — окликнул его со двора Григорьич, дворник, философ и, по совместительству, единственный человек в доме, который знал по именам вообще всех жильцов. — Колесо-то так и не починил?

— Починю, — соврал Демьян с той лёгкостью, с которой врут все люди, точно знающие, что не починят.

— Ну-ну, — сказал Григорьич тоном человека, которому лгали тысячу раз и который давно перестал на это обижаться, и вернулся к своей метле с таким видом, будто во дворе шла многолетняя война с осенними листьями, а он был единственным, кто ещё держит фронт.

Демьян доехал до пункта выдачи заказов минут за пятнадцать, борясь со спущенным колесом и с собственным нежеланием окончательно проснуться. У входа уже топтались двое коллег — Санёк, вечно всем недовольный студент-заочник, и тётя Валя, которая была курьером дольше, чем Демьян вообще работал где-либо, и считала своим долгом делиться с молодёжью житейской мудростью в промышленных масштабах.

— Опять этот твой велик, — сказал Санёк, кивнув на заднее колесо. — Ты бы взял кредит на нормальный.

— На нормальный велосипед?

— На нормальную жизнь, — уточнил Санёк с видом человека, который только что сказал что-то очень глубокое, и полез проверять телефон.

Тётя Валя посмотрела на обоих с тем выражением лица, с каким смотрят на котят, которые дерутся за диванную подушку, не замечая, что рядом стоит целая миска с кормом.

— В моё время, — начала она привычную присказку, и Демьян приготовился слушать про времена, когда доставка была на мопедах без всякого приложения, а люди «умели ждать», — но договорить она не успела: у неё зазвонил телефон, и она умчалась получать заказ с той скоростью, какую сложно было заподозрить в человеке её возраста.

Демьян тоже получил заказ — суши в офис на другом конце квартала, — закинул пакет в термосумку и покатил через центр, мимо памятника основателю города (местные звали его исключительно «дядя с голубем», хотя голубь на памятнике сидел временно, по собственной инициативе, а не по замыслу скульптора), мимо рынка, где уже вовсю торговали клубникой сомнительного происхождения, мимо школы номер семь, откуда доносился до странного бодрый для утра понедельника — то есть вторника — детский гвалт.

Северодольск был обычным городом на четыреста с небольшим тысяч жителей — не столица, не курорт, не место, о котором пишут в путеводителях больше одного абзаца. Здесь были свои районы получше и похуже, своя набережная, по которой приятно гулять летом и совершенно невозможно зимой, свой драмтеатр, куда Демьян не ходил ни разу в жизни, и своя, чисто городская, легенда о призраке старой фабрики на окраине — легенда, в которую никто особо не верил, но рассказывать любили все.

Ничего в это утро не предвещало, что через несколько часов слово «легенда» приобретёт для города совершенно другой смысл.

Суши он довёз тёплыми — то есть настолько тёплыми, насколько вообще могут быть суши, доставленные на велосипеде в июльскую жару, — получил четыре звезды из пяти («минус звезда за то, что рис немного слипся», — гласил отзыв, будто Демьян лично отвечал за физику риса), и покатил обратно к пункту выдачи.

День шёл своим чередом. Заказ — дорога — доставка — четыре звезды из пяти — заказ снова. Где-то между третьим и четвёртым Демьян успел подумать, что если бы кто-то двадцать лет назад сказал ему, будущему первокласснику с рюкзаком в виде черепашки, что во взрослой жизни главным профессиональным навыком станет умение не пролить соус для суши на светофоре, он бы, наверное, не поверил. А зря — жизнь вообще любила подкидывать такие детали, о которых заранее никто не предупреждает.

Пятый заказ дня едва не стал последним в буквальном смысле: пожилой мужчина на въезде во двор элитной новостройки «Ривьера-парк» (реки поблизости не было, парка тоже, но застройщик, видимо, решил, что вода и зелень — необязательные детали для названия) распахнул шлагбаум прямо перед передним колесом, даже не взглянув в сторону велосипедной дорожки. Демьян успел затормозить, здорово ободрав ладонь о руль, и мужчина посмотрел на него с тем выражением лица, с каким смотрят на неудачно припаркованную тележку из супермаркета — то есть без малейшего чувства вины.

— Ты бы поосторожнее, — сказал мужчина, садясь в машину, будто это Демьян только что чуть не попал под шлагбаум, а не наоборот.

— Обязательно, — ответил Демьян, зализывая ссадину и вежливо улыбаясь тем особым способом, которым улыбаются люди, зарплата которых прямо зависит от рейтинга вежливости в приложении.

Заказчица из «Ривьера-парка» — молодая женщина в спортивном костюме, явно только что вернувшаяся с йоги, — приняла бургеры с таким видом, будто ей принесли не еду, а немного стыдную посылку, которую лучше не обсуждать при свидетелях, буркнула что-то вроде «спасибо» и захлопнула дверь, не оставив ни чаевых, ни отзыва вообще. Демьян философски рассудил, что отсутствие единицы — это уже маленькая победа по меркам сегодняшнего дня, и покатил обратно к пункту выдачи, попутно замечая, что во дворах стало необычно тихо — ни привычного лая соседской собаки, которая облаивала всех курьеров без разбора вот уже третий год подряд, ни голубей на карнизах, ни даже вечно орущих детей с площадки у второго подъезда. Городская фауна, судя по всему, что-то почувствовала раньше людей — но Демьян в тот момент списал это на жару и поехал дальше.

К обеду небо начало хмуриться — не грозово, а как-то странно, будто раздумывая, какую погоду сегодня показать зрителям. Демьян не обратил на это особого внимания: в Северодольске небо передумывало по три раза на дню, это было почти достопримечательностью, о которой шутили больше, чем о призраке фабрики.

— Погодка сегодня подозрительная, — заметила тётя Валя, когда они снова столкнулись у пункта выдачи ближе к четырём. — У меня колено ноет с самого утра, а оно у меня барометр получше любого телевизора.

— Дождь, что ли, будет? — спросил Санёк, не отрываясь от телефона.

— Что-то будет, — туманно ответила тётя Валя, и в этой фразе, если бы кто-то в тот момент умел слышать иронию судьбы, было куда больше правды, чем в любом прогнозе погоды за последние сто лет.

Демьян в это время как раз получил новый заказ — на этот раз доставка на другой конец города, к разросшимся новостройкам у реки, — и, коротко попрощавшись с коллегами, покатил через центр в сторону моста. Он ехал привычным маршрутом, мимо тех же домов, того же рынка, той же школы номер семь, из которой теперь доносился совсем не детский гвалт, а обычная послеобеденная тишина, и думал о вещах абсолютно бытовых: что вечером надо будет всё-таки заехать в веломастерскую, что денег до конца месяца должно хватить впритык, и что суши он, наверное, никогда в жизни не полюбит, сколько бы их ни возил.

Мысль о том, что этот вторник вообще-то ничем не отличается от предыдущих семисот с чем-то вторников его жизни, была последней по-настоящему спокойной мыслью Демьяна Рокотова за очень долгое время вперёд.

Он как раз выехал на мост, когда небо над рекой издало звук, которого не издают ни грозы, ни самолёты, ни вообще что-либо, знакомое человеческому уху, — низкий, ровный, будто кто-то очень большой одним движением надорвал гигантский лист плотной бумаги. Демьян остановился, поставив ногу на асфальт, и посмотрел вверх вместе с десятком других людей на мосту, которые сделали то же самое движение — синхронно, не сговариваясь, как будто их всех дёрнули за одну невидимую нитку.

Прямо над центром Северодольска, там, где ещё секунду назад висело обычное, слегка мутное от жары летнее небо, медленно, но совершенно отчётливо расходилась трещина — не облако, не дым, не оптический обман, а именно трещина, будто небесный свод был не небом вовсе, а куполом из тонкого, готового треснуть стекла.

И из этой трещины, тонкой поначалу, но расширяющейся прямо на глазах, наружу хлынул свет — неправильный, неестественно ровный, того холодного оттенка, какой не бывает ни у солнца, ни у молний, ни у чего-либо, что Демьян видел за все двадцать четыре года своей вполне обычной жизни.

Кто-то на мосту закричал. Кто-то, наоборот, замолчал так резко, будто у него разом кончился воздух. Женщина рядом с Демьяном выронила телефон, даже не заметив этого, — экран треснул об асфальт с сухим, неприметным звуком, совершенно потерявшимся на фоне того, что творилось в небе. Водитель на мосту вдавил тормоз посреди дороги, и машина позади него, не успев среагировать, врезалась в задний бампер с гулким, глухим ударом — но даже это никого особенно не взволновало: все смотрели вверх.

Трещина расширялась неровными рывками, будто что-то по ту сторону неба пыталось решить, стоит ли ломать дальше, — и с каждым таким рывком воздух над рекой чуть заметно вздрагивал, как вздрагивает поверхность воды от далёкого взрыва. Демьяну на мгновение показалось, что он слышит не только звук, но и чувствует его — низкое гудение где-то в груди, будто кто-то приложил к его рёбрам динамик на полную громкость и забыл выключить.

Его собственный телефон в кармане куртки коротко пискнул — не привычным звуком заказа, а чем-то новым, отрывистым, будто приложение доставки вдруг решило заговорить на незнакомом языке. Демьян машинально потянулся за ним, но так и не достал: в этот момент термосумка с чужим заказом суши выскользнула из рук и глухо шлёпнулась на асфальт, и в этот самый момент он понял, что вечер в веломастерской, скорее всего, придётся отменить — как, судя по всему, и вся его прежняя, обычная жизнь целиком.

Глава 2. День Раскола

Трещина над рекой лопнула не сразу — она ещё секунды три растягивалась, будто нехотя, а потом разошлась одним движением, как рвётся туго натянутая ткань, если её наконец додёргать до конца. Из разрыва хлынул не свет уже, а что-то плотнее света — воздух над мостом на мгновение стал видимым, пошёл рябью, как асфальт в жару, только в сто раз гуще, — и в эту рябь, прямо посреди проезжей части, шагнуло нечто, чего в Северодольске отродясь не водилось.

Оно было размером с крупную собаку, но собакой не являлось ни единой своей частью: серая, будто обугленная шкура, слишком много суставов на слишком коротких лапах и голова, которая казалась вылепленной наспех, из приблизительного представления о том, что такое голова вообще. Существо дёрнулось, принюхалось — Демьян готов был поклясться, что у него не было ничего похожего на нос, — и с гортанным треском бросилось на ближайшую машину.

Дальше время перестало идти ровно, как идёт обычно, а начало дёргаться рывками, будто кто-то склеивал день из обрывков, забыв половину монтажных склеек. Демьян помнил истошный женский крик где-то слева. Помнил, как мужчина в костюме, минуту назад что-то деловито говоривший в телефон, бросил телефон вместе с портфелем и побежал, не разбирая дороги, прямо на встречную полосу. Помнил хруст — короткий, страшный своей обыденностью, — с которым существо снесло капот той самой машины, что чуть раньше врезалась в задний бампер, и как из-под колёс кто-то не успел выбраться.

Он не видел, кто именно. Он потом много раз пытался вспомнить лицо, силуэт, хоть что-то, — и не смог, и от этого было почему-то ещё хуже, будто отсутствие памяти делало произошедшее более настоящим, а не менее.

— Бежим! — заорал кто-то рядом, и чья-то рука рванула его за плечо куртки с такой силой, что Демьян едва не полетел с велосипеда. — Ты чего встал, придурок, бежим!

Он побежал. Не потому, что принял решение, не потому, что взвесил варианты и выбрал бегство как наиболее рациональную стратегию, — а потому, что тело само дёрнулось в ту сторону, куда дёрнулись все остальные тела вокруг, и разум просто не успел вмешаться в этот процесс. Велосипед он бросил прямо на мосту — потом будет долго и глупо жалеть об этом, хотя жалеть о велосипеде в день, когда небо треснуло, было, наверное, худшим применением человеческой психики за всю историю вида.

Где-то на бегу телефон в кармане завибрировал — не привычным сигналом заказа, а протяжным, тревожным звуком, каким телефоны обычно предупреждают о грозе или о том, что где-то далеко объявили штормовое предупреждение. Демьян на ходу выхватил его и увидел на экране, поверх треснувшего от падения стекла, короткое сообщение от системы оповещения: «Внимание. Чрезвычайная ситуация федерального масштаба. Сохраняйте спокойствие. Следуйте указаниям экстренных служб». Указаний при этом никаких не прилагалось — видимо, экстренные службы в данный момент были заняты примерно тем же, чем и все остальные: бежали и пытались не думать о том, что происходит.

Он попробовал набрать Санька — просто потому, что рука сама потянулась к списку последних контактов, — но гудков не было вообще, только короткое, равнодушное «сеть перегружена». Попытка дозвониться до тёти Вали дала тот же результат. Демьян сунул телефон обратно в карман с ощущением, будто только что захлопнул дверь в комнату, где, возможно, кто-то нуждался в помощи, а он не смог даже узнать, жив ли этот кто-то, — но задерживаться, чтобы разобраться в этом чувстве, не было ни секунды.

Мост превратился в узкое горлышко, в которое одновременно пыталась протиснуться половина центра города. Кто-то падал, кто-то поднимался, кто-то не поднимался вовсе, и Демьяна несло в этой человеческой реке скорее по инерции, чем по собственной воле, — он не бежал героически, расталкивая слабых, не тащил на себе раненых, не оборачивался, чтобы дать отпор твари сзади. Он просто бежал, как бежит любой нормальный человек, у которого инстинкт самосохранения работает исправно, — то есть некрасиво, судорожно и очень быстро.

Существо на мосту оказалось не одно. Со стороны набережной донёсся второй такой же гортанный треск, потом третий — где-то дальше, у драмтеатра, куда Демьян не ходил ни разу в жизни и теперь, кажется, уже никогда не собирался, — и весь город вдруг наполнился одним общим звуком, из тысяч отдельных криков сложившимся в сплошной низкий гул, вроде того, что издаёт улей, если его как следует пнуть.

Над крышами в стороне рынка, где утром вовсю торговали клубникой сомнительного происхождения, поднимался чёрный, неровный столб дыма — то ли что-то загорелось само, то ли кто-то из паникующих водителей не справился с управлением. В другой стороне, ближе к школе номер семь, откуда ещё утром доносился бодрый детский гвалт, тонко и настойчиво выла сирена — та самая, которую в Северодольске проверяли раз в год, по первым средам сентября, и которую никто никогда не слышал в настоящем деле. Теперь она выла так, будто у неё наконец появилась работа, для которой её изначально и придумывали, и от этого звук казался ещё страшнее, чем от самих тварей.

Демьян не мог знать в тот момент, сколько именно разломов раскрылось по городу разом — десять, тридцать, сотня, — и не мог знать, что тем же самым вопросом в ту минуту задавались миллионы людей в тысячах других городов, от которых Северодольск отделяли тысячи километров, но которых объединяло теперь одно и то же треснувшее небо. Ему было, если начистоту, совершенно не до масштаба происходящего — хватало и одного моста, и одной подворотни, до которой ещё нужно было добраться живым.

Демьяна спасла не храбрость и не реакция, а обычная, глупая случайность: пожилая женщина впереди него оступилась на бордюре и упала, и он, не успевая затормозить, налетел на неё и повалился следом — за долю секунды до того, как над тем местом, где он только что стоял, пронеслось что-то тяжёлое, с силой впечатавшееся в фонарный столб позади. Столб согнулся пополам с металлическим скрежетом. Если бы Демьян не упал, согнулся бы, судя по всему, не столб.

— Простите, простите, — забормотал он, помогая женщине подняться, хотя извиняться, если вдуматься, следовало бы существу, а не ему, — простите, вы целы?

Женщина, кажется, была в шоке слишком глубоком, чтобы ответить, — она просто вцепилась в его рукав обеими руками и держалась так, будто он был единственной твёрдой точкой в мире, который решил в один момент перестать быть твёрдым вообще. Демьян потащил её за собой — уже не бездумно, а хотя бы в сторону подворотни между домами, подальше от открытого пространства моста, — и там, в узком проходе, пропахшем мусорными баками и чужим страхом, обе они наконец остановились, привалившись к стене.

— Меня Клавдия Петровна зовут, — сказала женщина неожиданно ровным голосом, будто, назвав себя, могла хоть немного вернуть миру утраченную устойчивость. — Я на пенсию сегодня шла оформлять документы. В МФЦ. Вы представляете — я на пенсию шла оформлять документы, а тут это.

— Демьян, — представился он в ответ, потому что вежливость, судя по всему, оставалась последней твёрдой опорой, которая ещё работала исправно даже посреди конца света. — Вы правда целы? Не ударились нигде?

— Ударилась гордостью, — ответила Клавдия Петровна с той неуместной, почти геройской иронией, на которую иногда способны только очень напуганные и очень опытные жизнью люди одновременно, и тут же осеклась, прислушиваясь к звукам снаружи — треску, крикам, далёкому вою сирены. — Что это вообще было, молодой человек? Вы что-нибудь понимаете?

Демьян не понимал ровным счётом ничего, но признаваться в этом вслух не было ни времени, ни особого смысла — да и вряд ли какое-нибудь разумное объяснение в тот момент могло принести Клавдии Петровне больше пользы, чем просто крепкая стена подворотни за спиной и человек рядом, который пока не собирался никуда убегать.

— Кажется, — сказал он вместо этого, — сегодня у всех какой-то не самый удачный вторник.

Клавдия Петровна издала короткий, нервный смешок — не потому, что это было особенно смешно, а потому, что смех иногда оказывается единственной законной формой, в которую можно облечь панику, не срываясь при этом в настоящий крик. Где-то за углом, на соседней улице, проехала машина с проблесковыми маячками — судя по звуку сирены, не скорая и не полиция, а что-то военное, тяжёлое, с ревущим на пределе двигателем, — и тут же скрылась из виду, не останавливаясь ни у одного из домов вокруг. Значит, там, куда она направлялась, дела обстояли ещё хуже, чем здесь.

Минуту или две они простояли молча, вслушиваясь в город снаружи, — крики понемногу редели, но не потому, что становилось спокойнее, а потому, что кричать без конца, судя по всему, устаёт даже человеческое горло. В глубине двора, за спиной подворотни, мелькнула тень — не человеческая, слишком низкая и слишком широкая, — прошла вдоль дальней стены, обнюхивая мусорные контейнеры с той же деловитой неспешностью, с какой соседская собака обычно проверяла помойки по утрам, и скрылась за углом, так и не заметив двоих людей, замерших в трёх метрах от неё. Демьян не дышал, кажется, все те секунды, что тень оставалась в поле зрения, — и выдохнул только тогда, когда звук её шагов окончательно стих где-то в глубине квартала.

Клавдия Петровна беззвучно, одними губами, произнесла что-то похожее на «Господи», прижала ладонь к груди и медленно сползла по стене вниз, садясь прямо на грязный асфальт подворотни, — ноги, судя по всему, отказались держать её ровно в тот момент, когда опасность на мгновение отступила, а не тогда, когда она была рядом. Демьян узнал это состояние: примерно то же самое чувствовал он сам, только предпочитал пока стоять, потому что справедливо подозревал, что, сев один раз, подняться снова будет намного труднее.

— Вы посидите здесь немного, — сказал он тихо, опускаясь рядом с ней на корточки. — Отдышитесь. Я никуда не уйду.

Обещание вышло странное — он и сам не был уверен, сможет ли его сдержать, если из-за угла снова покажется что-то похожее на тень, — но произнести его вслух почему-то было необходимо, как будто одни только слова уже немного удерживали мир от того, чтобы развалиться окончательно.

Именно там, в этой вонючей, спасительной подворотне, мир вокруг Демьяна на мгновение погас — не в смысле света, а в каком-то другом, более странном смысле, будто кто-то на долю секунды выключил звук, запах и ощущение собственного тела разом. А когда всё вернулось, прямо перед глазами, не на сетчатке и не в воздухе, а как будто одновременно и там, и там, и нигде конкретно, возник ровный, слегка светящийся прямоугольник текста.

«Активация завершена. Адаптационный период закрыт. Доступен выбор класса. Продолжить?»

Демьян несколько секунд стоял неподвижно, глядя на слова, которые не имели никакого права существовать между ним и стеной подворотни, — а мимо, метрах в тридцати, всё ещё бежали люди, всё ещё что-то трещало и билось, а где-то совсем близко второй раз за минуту раздался тот самый низкий, ровный гул, предвещавший появление ещё одной твари.

Клавдия Петровна, судя по всему, видела перед собой ровно то же самое — она вскинула голову, глядя куда-то сквозь Демьяна, и её губы беззвучно зашевелились, повторяя, видимо, ту же самую строчку про адаптационный период и выбор класса, которую в этот момент читал весь Северодольск разом, а вместе с ним — судя по интонации той тревожной рассылки на телефоне — и вся остальная планета. Мысль о том, что где-то там, в тысячах километров отсюда, точно такой же прямоугольник текста сейчас читает какой-нибудь не знакомый ему человек, показалась Демьяну одновременно жутковатой и странно успокаивающей — по крайней мере, это означало, что он не сходит с ума в одиночку.