Ковка стали. Книга 1

© Геннадий Раков, 2024

© Издательство BookBox, 2024

Об авторе

Раков Геннадий Евгеньевич родился в 1947 году в посёлке Стрелка Магаданской области. Инженер-строитель, образование высшее. Руководил большими строительными организациями. Возглавляемые им предприятия проектировали и строили крупные объекты по всей стране от Колымы до Ленинграда, от Салехарда до Сочи, в том числе и в Тюменской области, где он сейчас проживает.

В своей повседневной производственной деятельности он не забывает о простых людях: рабочих, инженерах. Заботится о них, воспитывает, сеет доброе, светлое. Сознательно созидал социализм.

При резком возврате государственной политики назад, в давно пройденную эпоху исторического развития, не принял её. Считает вынужденной необходимостью приспосабливаться к временно происходящему с целью сохранения и защиты работающих с ним, идущих за ним.

Поэзией занимался его отец, Раков Евгений Павлович (псевдоним Евгений Мраморов). Геннадий Евгеньевич, будучи полностью загруженным на производстве, с трудом выкраивает минуты из своего напряжённого графика для литературных зарисовок, рассказов, коротких повестей. Это его первый сборник избранных произведений.

Первый класс

В Алма-Ате и Актюбинске, после Колымы, жили мы недолго. Года два, не более. Помню, как язык зимой к железной ручке приморозил – отливали тёплой водой. Как Сталин умер и все плакали. Как наводнение было от резкого таяния снегов. И где? В степи, где до ближайшей реки больше тысячи километров. Как крупный град нашего телёнка, привязанного за колышек на полянке, во время страшной грозы чуть до смерти не заколотил…

В общем, не прижились. Собрались переезжать в Барнаул. Мы с мамой и сестрой первыми, по направлению «Гидрометцентра». Отец должен был дождаться замены, сдать метеостанцию – и тоже в Барнаул.

В Барнауле мы были в середине августа. Мне в школу, в первый класс идти. Сборы занимали много времени. Иногда удавалось на реку сбегать. Пристрастился на самодельную удочку рыбу ловить. Забредёшь по колено в воду и ловишь. Рыбка так себе, никакая: мальки да пескарики мелкие. Однажды шёл-шёл по воде – и нырк. Обрыв. Кругом вода, ничего не видно, стал захлёбываться. Плавать в степи не научился. Словом, хана.

Не успел ни о чём подумать, как чувствую – чья-то сильная рука за воротник вытащила меня из воды.

– Неместный, кажись. Наши сюда не суются, метра три глубиной яма. – Поставил меня на берег. – Мальчик, а если бы меня не было поблизости? Где твои родители? Почему одного на реку отпускают? Беги домой, пока не простыл, ишь как холодно. Вода холоднющая.

– Спасибо, дяденька. – Я стоял, приходя в себя от случившегося, и смотрел на своего спасителя.

– Марш, кому сказано.

До конца не поняв, чего сейчас избежал, я поплёлся домой без уплывшей удочки и убежавшей рыбы.

Жили мы недалеко от реки в маленьком, стареньком покосившемся домике в одну комнатку. Из мебели в нём было две железные односпальные кровати, на одной из которых спала пожилая хозяйка, на другой мама с сестрой; комод, стоявший около входной двери, на котором спал я; столик кухонный из отёсанных досок и иконка в углу, под потолком.

Мама была на работе. Хозяйка переодела меня, отогрела чаем. Пронесло, не заболел. Чтобы больше со мной не случилось чего – окрестили в церкви.

В школе по советской традиции первый класс начинался с первого звонка, знакомства учителей с учащимися. Всё как всегда. Я ходил в школу, вёл себя примерно. На уроках сидел тихо, запоминал, что говорила учительница. Дома делал домашние задания. Получалось хорошо. Когда кто-то из учеников был не готов и получал двойку, думал, как это можно не выучить урок? Сиди, слушай, запоминай – будешь всё знать.

Если вертеться, безобразничать – всё пропустишь, тогда и получишь двойку.

Учительница меня хвалила: «Талант, гений. Всё помнит. Не успею стих прочитать – уже руку поднимает и рассказывает наизусть. Божий дар в ребёнке, далеко пойдёт».

Полгода пробежало незаметно. Приехал отец.

– Не получилось направление в Барнаул. Отсылают в Усть-Кабырзу, в Кемеровскую область, начальником метеостанции, а тебя, Маша, – метеорологом. Собираемся. Там дом большой, лес, ягоды… Поживём сколько, потом, может, получше куда пошлют, в город.

Что собирать? Собирать-то и нечего. Пара чемоданов – и поехали.

Учительница, выдавая ведомость успеваемости с одними пятёрками, без устали восторгалась перед мамой моими успехами и талантом:

– Готовьтесь, станете мамой великого человека. Какой ум, какая память… Я вам говорю – далеко пойдёт.

На поезде добрались до Таштагола. Дальше? Это целая история. Дорога в Кабырзу (шестьдесят километров) была только зимняя. Ездили по ней только на санях, конях. Иногда трактор таскал грузы на санях. И что теперь делать? Зима, двое детей. Ни гостиниц, ни знакомых. Напросились переночевать у добрых людей. Отец где-то бегал, хлопотал.

– После обеда трактор едет, нас посадят в сани, доедем.

Дошли до какой-то конторы на краю Таштагола. Возле неё стоял в снегу маленький закопчённый тракторишка с прикреплёнными большими санями, изготовленными из остроганных топором брёвен. На санях уже был загружен груз.

– Залазьте в сани, садитесь здесь в уголок, тут поменьше ветра. – Дали два тулупа. – Не околеете. Хоть и не трескучий мороз, а за шесть часов на улице зимой не каждый выдержит. Малого в кабину посадите. Не совсем удобно, но теплее.

Мы отправились. Меня посадили в кабину трактора на сиденье рядом с трактористом, рычагами и какими-то железяками.

Трактор по-звериному взревел, поднапрягся – видно, полозья успели примёрзнуть – и пошёл. Посмотрел в заднее стекло, ничего не видно – замёрзло.

Тракторист не разговаривал, молча дёргал рычаги, внимательно смотрел вперёд. Быстро темнело. Включил фары. За светом фар было темно и страшно. В моём воображении виделись волки, медведи… Пошёл снег. Видимость уменьшилась.

– Спешить надо, – подумал тракторист вслух. – Снегом занесёт дорогу – хана будет. Неделю просидим, пока вытащат. Нам этого не надо. – Добавил газа.

К середине ночи показались огни, дым над трубами.

– Вот, кажись, ваша метеостанция. – Трактор остановился. – Прыгай, паря, приехали.

Я открыл дверь кабины, встал на гусеницу – вокруг был высокий снег, – в нерешительности остановился. – Привыкай, не город тебе.

Снег засыпался куда только мог. Отец с мамой и сестрой вылезли из тулупов, поблагодарили тракториста. Все вместе пошли к большому дому. Постучали. Оказалось, прибыли куда надо. Хозяйка напоила чаем с пирогами. В доме было тепло натоплено (видно, готовились к встрече). Легли кто где на стоявшие заправленные кровати и забылись крепким сном.

Утром отец пошёл осматривать своё будущее хозяйство. Мы с мамой и сестрой – в школу. Двухэтажная бревенчатая школа стояла через дорогу в центре посёлка. Нашли директора. На табличке двери было написано: «Директор Шайтанов». Постучали. Вошли в кабинет, поздоровались.

– Милости просим, голубушка, присаживайтесь. Ваши детки? Ну давайте документы, посмотрим, как они у вас учатся. О, это ваши документы, молодой человек? – Да.

– Смотрите-ка на него, сплошной отличник. Премного благодарен вам за усердие к наукам. Вы нам будете кстати. В нашем первом классе будете живым примером местным недорослям. Бедная Вера Ивановна, как она с ними мучается! Вы себе представить не можете. А это ваши документы, девочка Таня? Хорошо, хорошо. У нас есть такие успехи, вы к ним добавите свои… Очень рад, очень рад вашему приезду в наши отшельнические края. Не пугайтесь. Это у нас зима такая снежная в этом году. Я сам её недолюбливаю. Зато летом здесь – рай. Комары только, чёрт бы их побрал. Извиняюсь за излишнее сравнение. Тайга, река, рыба, дичь, ягоды, грибы… Какой воздух! Когда приезжаю из отпуска, санатория – голова кружится от избытка озона. Сколько меня ни приглашали в город, школу давали, не хочу уезжать. Сроднился с Кабырзой, что тут поделаешь… Да, не о том я. Документы оставляйте мне, я их помещу в архив. Пойдёмте со мной, покажу вам нашу школу, классы, где ваши детки, любезная…

– Мария Алексеевна.

– Мария Алексеевна, где ваши детки будут учиться, грызть науку.

Школа нам понравилась: тёплая, светлая, чистая. Каникулы закончились, ребятня потянулась в школу. Учительница посадила меня на самое почётное место – первую парту, рядом с Галей Рудаковой, тоже отличницей, симпатичной белобрысой девчонкой. Представила классу:

– Это Гена, из города. Будет у нас учиться. Круглый пятёрочник. Правду я говорю? – она строго посмотрела на меня.

Кивнул в знак согласия.

– Гена, возьми букварь и покажи нашим остолопам, как надо читать. Выходи к доске.

Я вышел с учебником в руках.

– Дай букварь, покажу что читать. – Она полистала, посмотрела. – Вот, – она ткнула пальцем, – этот стих.

Мне было непонятно, как можно читать стих, если его не прочитала учительница. В той школе, в Барнауле, всегда так было. Она читала, он запоминал, и потом хоть сколько угодно можно прочитать. Тут новости какие-то.

– Э… а… Прочитайте, пожалуйста, вы первая, потом и я прочитаю.

– Не поняла, кто у нас ученик? Ты или я? Новости какие-то. – Посмотрела подозрительно на меня. – За каникулы буквы забыл? Галя, иди сюда, почитай ему. Может, вспомнит.

Галя вышла, бойко прочитала стих.

– Молодец, садись. – Обратилась ко мне. – Что скажешь?

Я оттарабанил с выражением, не глядя в книгу.

– Поди же ты. Ну ладно, хорошо. Тут вот почитай.

Это был рассказ про деда Мазая.

– Вера Павловна, извините, я уже сказал, что могу читать после того, как это кто-то прочтёт вслух. Я потом.

Учительница была заинтригована моим феноменом. – Буду читать сама.

По окончании рассказа сказала:

– Давай «читай». Дети, слушайте.

Один урок читала она. Второй урок читал я. Она смотрела по книге. Несколько раз я сбивался, но поправлялся и «читал» дальше, не имея текста, по памяти. Когда закончил, дети захлопали.

– Погодите хлопать. Что у тебя хорошая память, мне понятно. Алфавит знаешь?

– Да. – Отчеканил одним махом.

– Какого же ты беса читать не умеешь?

– Умею – после кого-то.

– Садись, два. – Она подошла к моей парте, грубым указательным пальцем постучала мне больно по голове. – Это тебе не город. Учиться надо. Пусть мать придёт ко мне в школу.

Кончилась слава, наступили суровые будни.

Первая иллюзия

Лёд с реки ушёл. Первого мая нерабочий и неучебный день. Я собирался на завтра половить удочкой рыбу, а сегодня копал червей. Было прохладно, крапал редкий дождь со снегом.

– Гена, где ты там, иди сюда, – мама вышла из дома и позвала меня.

– Червей копаю, сейчас. – Подошёл.

– Заходи в дом, умойся, оденься как человек, пойдём концерт смотреть. В наш клуб артисты приехали. Концерт в честь праздника давать будут. У меня два пригласительных билета. Отец отказался, Таня тоже. Время есть ещё до вечера. Выглядеть по-человечески надо, соберётся народ.

За полчаса до начала мы были готовы. Проблема: что на ноги надеть?

– Чего непонятного, мама, – сапоги. Хоть туфли у тебя и есть – не пойдёшь в них: кругом грязюка.

Клуб был недалеко, но грязь была кругом. Без сапог и шага не сделаешь.

– Да, это уж точно.

Она посмотрела на белые туфли и сложила их назад в коробку. Вздохнула:

– Пошли уж, мужичок ты мой. В сапогах так в сапогах.

Народ толпился перед входными дверями. Пропускали сначала только по пригласительным билетам: начальство всякое деревенское, уважаемые люди… Мама была в художественной самодеятельности клуба, ей оттого и дали приглашение.

Сели на первый ряд. Сам клуб был небольшой, сидений штук сто – сто пятьдесят. Остальные, кто попадал, обычно стояли по стенкам, в проходах сидели на своих табуретках. Зал светился праздничными огнями. Было ярко и красиво. Над сценой висел плакат «Да здравствует 1 Мая».

Зал быстро заполнялся. Стоял гам. Я вертел по сторонам головой. Люди все свои, знакомые. Зал быстро заполнился. Народу было как сельдей в бочке.

Концерт начался. Для меня он был первым в жизни. Что мы здесь в глубинке видели? Радио и того не было. Кино – один раз в месяц, и то нерегулярно.

Шторы распахнулись. На сцене стояли неимоверно красиво одетые артисты. По углам у кулис стояли солдаты с винтовками в руках. Зрители захлопали.

– Мама, зачем здесь солдаты?

– Смотри, потом скажу.

Оркестр заиграл «Интернационал», артисты запели песню.

Все встали.

Мама скомандовала мне:

– Вставай.

– Зачем?

– Так надо.

– Песня закончилась. У кого было на чём сидеть – сели, остальные так и продолжали стоять.

Концерт мне понравился: стихи, песни, иллюзионисты, циркачи… Казалось, ему не будет конца. Зрители хлопали, вызывали «на бис». Артисты были веселы и дружелюбны.

Один из зрителей, видать в подпитии, сильно расчувствовался от очередного номера, полез на сцену обнять артиста. Солдат его вернул на место:

– Не полагается.

Некоторые артисты выступали не по одному разу, их уже узнавали, даже полюбили.

– Вот этого артиста я знаю, – мама сказала об очередном, вышедшем на сцену. – Это заслуженный артист, – она назвала его фамилию, я не запомнил, – лауреат Сталинской премии. Что он сделал? Боже мой! Боже мой! Никогда бы не подумала. – На её глазах выступили слёзы…

Концерт закончился. На улице было темно, холодно и сыро. Грязь? Да какая там грязь, когда я видел такое! Какие хорошие артисты! Если они такие на сцене, то как они живут в обычной жизни? Для меня это был не концерт, а прорыв в невероятный мир. Неужели так можно жить? Кто они, эти артисты? Сколько радости и счастья дают людям… Пробираясь в грязи, по лужам, в сплошной темноте, я был заполнен светом зала, творчеством артистов.

Дома я долго подробно, восторженно рассказывал сестре и отцу о том, что видел, переживал.

– Гена, давай спать. Ты на рыбалку завтра собирался. Во сколько разбудить?

– В семь, пожалуй.

– Хорошо, в семь так в семь. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, мама.

Засыпая, я долго видел концерт, артистов, огни зала.

Утром с неохотой поднялся, умылся, оделся, перекусил. Взял удочку, червей, бидончик под рыбу – пошёл на реку. Далеко идти не было необходимости. Река вот она. Сел под берег. Вода мутная, клевало плохо. Хорошо хоть дождя нет. Не заметил, сколько прошло времени. Вспоминал концерт.

Наверху у берега постепенно усиливался непонятный шум, крики, лай собак. Посмотрел по сторонам. Ниже по течению на воде, метрах в тридцати от меня стояло с десяток деревянных лодок. Поначалу я на них не обратил внимания.

Вышел на верх берега и ужаснулся. Там шла колонна матерящихся заключённых, в сопровождении злых солдат и яростно лающих собак, овчарок. Люди несли в руках чемоданы, музыкальные инструменты. Одеты они были в зэковскую форму, кирзовые сапоги, шапки.

Кто это? Артисты? Это артисты? Кошмар. Вчера были они?.. Да, и того, и того помню. Неужели это возможно?

Я стоял, широко открыв глаза, рот, не мог пошевельнуться. Зэк с большим барабаном проходил мимо меня, изумлённого и убитого.

– Малыш, а я запомнил тебя. На первом ряду, рядом с мамой, чёрненькой такой, сидел. Красивая. Не переживай, увидишь меня ещё на большой сцене…

– Разговаривать запрещено. – Солдат бесцеремонно отодвинул меня в сторону.

Я стоял и безмолвно смотрел на происходящее. В лодки сложили музыкальные инструменты, чемоданы с одеждой. Надели лямки, соединённые верёвками с лодками, и, как бурлаки, потянули их вверх против течения реки.

– Пока, парниша. – Барабанщик, улыбаясь, помахал мне рукой.

Что было это? Что было вчера? Неужели такое возможно: быть зэком и так играть?

Между сценой и явью лежала пропасть. Вот тебе и наука на всю жизнь… Она может быть и такой вывороченной. Урок.

Было не до рыбалки. Быстро собрал удочку, взял бидончик с двумя пескарями и побежал домой.

– Что так быстро? – Сестра была на улице во дворе дома.

– Не клюёт. Пойду ещё посплю.

Дома разделся, залез под тёплое одеяло. Ничего не хотелось видеть. Долго думал о случившемся, но не нашёл ответа на вопрос: «Что есть жизнь? Она вся такая?..» Опыта было мало – вернее, совсем отсутствовал для ответа на прилетевший ниоткуда так неожиданно вопрос.

Кот Чумбока

На кухне мама готовила пельмени перед Новым годом. Отец с сестрой ей помогали, а так как мне было немного лет и усидчивостью я не отличался, про меня вроде как забыли. Лук почистил – и будь таков. Кот Чумбока из-за запаха мяса не отходил от стола. Перебегал от одного к другому, тёрся спиной и мордой о ноги, садился, распушив остаток наполовину отмороженного хвоста, поднимал с такими же отмороженными ушами и остатками усов морду, с любовью смотрел вверх, скромно мяукал, мол: «Дайте несчастному коту кусочек мяса». Ответа не получал, мяса тоже. В лучшем случае его кто иногда шугал или отодвигал ногой: «Не надоедай».

Мне стало жаль кота.

– Мама, ну дай ему маленько.

– Жалостливый какой. Посмотри на его брюхо. Он уж с килограмм, а может, и того больше слопал, пока фарш готовили. Луковицу лучше ещё одну почисти.

Внимательней присмотрелся к коту. Действительно, он и так был здоровенный, всех котов в деревне гонял, а теперь его живот был похож на футбольный мяч.

Лук почистить – пять секунд.

– Папа, скажи, почему Генки Ерина кота Проходимцем зовут, а нашего Чумбокой?

Все сидели, делали пельмени молча, и я решил завести «светский» разговор. Больно скучно: зима, темно, керосиновая лампа…

– Проходимец, сынок, это вроде шутливого слова – разбойник, или непослушник. Наверное, будучи котёнком, он был непослушным: писал где не надо, корябался, кусался… Ну, вроде такого. Вот и назвали его так, по заслугам, видно… А Чумбока, брат, это другое дело. Ты, конечно, не помнишь, как мы на Колыме жили. На Стрелке, где ты родился. Как начальнику метеостанции, мне приходилось с проверками, как и здесь, ходить по точкам, чумам, стойбищам для сбора месячных данных для составления сводок. Так вот, в одном чуме в стойбище среди местных жителей жил наш русский метеоролог. Кот у него был, и звали его Чумбокой. Рыжий такой, здоровенный. Только там он всегда удирал от собак. Они в тех краях ездовые и всегда злые. Жизнь кота была незавидной. В чуме всю зиму не усидишь. В туалет, к примеру, надо. Выскочит на мороз, нужду справит, а здесь уже собаки. Он на чум. Собаки окружат чум, прыгают, лают, обезумев. Хозяин выйдет, разгонит псов, снимет кота и опять вовнутрь. Что это за жизнь? Летом полегче. Собаки разбредаются по тундре, занимаются самопропитанием. Ни одной кошки ни у кого нет. Один он только и был на всю тундру… В общем, задрали собаки того Чумбоку. Когда вот этот у нас завёлся, я и назвал его так же. Жизнь у него – лафа, против колымского бедолаги: кошек – сколько угодно, котов и собак сам дерёт. Неделями дома не появляется…

– Не знал, что он такой знаменитый. А как ты думаешь, папа, наш Чумбока лук ест? – Очищенная луковица всё ещё была у меня в руках.

– Нет, конечно. Хотя погоди. Иди сюда, помажем его мясом. – Отец взял фарш, сдобно смазал луковицу. – Давай верёвочку.

Я побежал в другую комнату, нашёл шпагат. Привязали луковицу.

– Давай поиграй с ним.

Работа остановилась: все с любопытством наблюдали за мной и котом. Сначала он луковицу на полу долго обнюхивал, потом осторожно полизал. С пола за верёвочку луковицу я поднял над его головой. Он потянулся. Луковица поднялась выше. Кот подпрыгнул, попытался ухватить лапой. Лапа соскользнула. Тогда он распустил когти. Когти соскальзывали. Луковица раскачивалась, он затаился и смотрел на неё, поворачивая за ней голову. Выбрал момент, взвился, зубами и когтями поймал её. Шпагат под тяжестью кота вырвался из моей руки.

Чумбока придавил луковицу к полу, вцепился в неё зубами, лёжа на животе.

Я потянул за шпагат:

– Отдай.

Кот яростно тащил луковицу к себе и шипел.

Мама встала, взяла ложку фарша:

– Гена, хватит кота мучить. – Положила мясо перед котом на пол. – Ешь, отдай луковицу.

Кот зубы не разжимал, лежал на животе и жалостливо смотрел на маму, раздумывая, как быть.

– А ну, отдай. – Она взяла у меня шпагат и потянула. – Лук горький, тебе вредно.

Мы смотрели на Чумбоку. Его глаза сначала стали красными, потом покатилась слеза. Он нехотя отпустил луковицу, встал, прошёл мимо фарша, не тронул его, запрыгнул на табурет у печки – своё любимое место, лёг спиной к тёплой печке, закрыл глаза лапами и затих. – Да, Гена, не то мы что-то с тобой сделали, обидели кота.

– Виноват, не хотел. Извини уж нас, неразумных.

– Иди, Гена, от греха, поспи лучше, поздно уже. Завтра кот проснётся, забудет про этот случай.

Кот в доме – защитник от мышей. Это каждый в деревне знает. Но Чумбока думал иначе. Он считал – главное его предназначение: хорошо поесть, надрать соседним котам морду, поухаживать за деревенскими кошечками. Это он изо дня в день исправно и делал, живя припеваючи. Что ни говори – жизнь удалась.

Однажды летним тёплым вечером мы с Чумбокой вдвоём были в доме на кухне. Домашние разошлись по разным делам.

Я сидел мечтал на диванчике, а он на тёплой, протопленной вчера печи нагло спал на боку. Было тихо. Вдруг заскреблась в дальнем углу мышка. Я их не боялся, но как-то оно… так. Кот отреагировал: подёргал отмороженным ухом, открыл глаза. Голова его свисала с плиты. Мышка поскреблась-поскреблась и вылезла из щёлки у плинтуса, осмотрелась: «Ничего не грозит» – и нагло, не обращая внимания ни на меня, ни на кота, забегала по полу, собирая крошки, словно она хозяйка дома.

Я молчал, не двигаясь, наблюдал то за ней, то за котом. Думал про себя: «Чумбока, прыгай на мышку, пока не убежала. Ты ж здоровенный такой, поймай её».

Кот лениво перевалился на живот, свесил голову с плиты вниз. Мне показалось – он приготовился прыгать… Но не тут-то было. Он просто с интересом наблюдал за мышкой с высоты печки, и всё. Мышь шустро бегала по кухне, не обращая на нас никакого внимания. Пол был чистым – много не поживишься.

«Вот наглый кот, – думалось мне. – Правильно мама говорила, что толку от тебя нет, даже мышей не ловишь. Лови давай!»

Нет. Мышка обежала печку с другой стороны. Кот переполз вслед за ней и по-прежнему увлечённо смотрел, как та хозяйничает на его территории. Никаких движений поймать мышку не делал.

Сколько бы так продолжалось – не знаю. Моё терпение кончилось, запустил в мышку тапком:

– Пошла вон.

Та мигом юркнула в свою щель. Кот, с чувством выполненного долга, упал снова на бок и заснул. Ему просто интересно было наблюдать. Кто она? Был бы это кот соседский или собака – дал бы прикурить. А это так себе – мышка.

Летом Чумбока бегал без ограничений, неделями мог не появляться дома. Чем занимался в это время – никто не знал. Но иногда приходил домой драный, зимой подмороженный. Несколько дней отъедался, отсыпался. И по новой…

Моей обязанностью зимой было: если кота нет дома три дня – идти на поиски. Сам ходил по деревне, пацанов и соседей спрашивал. Когда находил – тащил домой, а когда и нет. Бывало, сам находился.

В этот очередной раз кот пропал. Всё обегал. День, два его нет. Как-то прохожу мимо чулана, пристроенного к дому, – вроде шорох какой оттуда.

– Может, тут.

Снял крючок, открыл дверь, осмотрелся. Нет никого. Так, вещи разные и бочка посередине. Большая, деревянная с крышкой. Крышка – это не крышка, а фанера, выпиленная по диаметру бочки и поставленная на ось – металлический прутик. На крышке прибит гвоздиком кусочек сала. Мышка прыгает на сало, крышка переворачивается, и мышка уже в бочке. Фанерка возвращается в своё прежнее состояние. И так далее.

Думаю, посмотрю, сколько мышек нападало. Кот не ловит, так хоть таким образом. Поворачиваю фанерку и вижу: кот лежит на дне бочки на животе и в охапке держит штук пять мышек. Глаза в темноте горят. Страх… Побежал я за отцом:

– Папа, там в бочке Чумбока сидит с мышами.

– Да ты что? Пойдём посмотрим.

Отец за шкирку вытащил кота:

– На, неси домой. С мышами потом сам разберусь.

Как он с мышами разобрался – не знаю. Да и нужны они были мне?

«Поздняя осень, грачи улетели…» Поздней осенью деревенские режут скот на зиму. Дело это замечательное. Запах палёной щетины. Кто соломой обжигает, кто раскалённой до красноты рессорой. Запах голову кружит… А потом жаркое из свежего мяса на сале…