Печальная повесть про женскую грудь

Последние месяцы папа в моих снах стал красивым и 30-летним. Он всегда красиво одет – в строгий дорогой темно-синий костюм. На нем изысканная дорогая обувь.

Однажды во сне – это было 2 месяца назад, папа пригласил меня к себе в гости. Там, в том мире, где он теперь, он вновь женился. Его жена – молодая красивая грузинка. И рядом с ними три маленьких девочки-грузиночки. Папа взял в жены женщину с ее детьми.

Особенно поразил меня в том сне дом, в котором теперь живет папа со своей новой семьей. Такой архитектуры нет в нашем слое даже в приблизительном виде. Только в Петергофе я видела анфилады комнат – бесконечный ряд помещений. И то, это слишком далеко от той архитектуры, которую я увидела во сне.

Дом отца имел вход как бы снизу вверх, а не с улицы, в какое-то круглое центральное помещение. А от него, как щупальца осьминога, в разные стороны расходились, как бы тоннелями, в десятках направлений – бесконечные анфилады комнат. Они не располагались строго по прямой, как в Петергофе. Нет, они извивались, имели множество ответвлений, были разного размера, с разной степенью изгибов стен. И все равно просматривались далеко-далеко вперед. Сколько ни идешь, и в какую бы сторону, перед взором открывалось все больше и больше новых необычных комнат, наполненных всевозможными предметами интерьера, мебелью, картинами, цветами, коврами.

В одном из помещений был накрыт праздничный стол, возле которого суетилась жена папы. Мне хотелось рассмотреть блюда, которые стояли на столе, но я не смогла, очень уж много необычного было по сторонам. Я прошла несколько помещений и остановилась в одном, похожем на земной рабочий кабинет. В шкафу стояли книги – Библиотека мировой литературы. 200 томов в особых глянцевых обложках с эмблемой – пегас и земной шар. Я очень обрадовалась. Наша идентичная библиотека в земной жизни, в нашем слое, погибла – была утоплена в грязной воде, в 1992 году в Самаре, а потом и сожжена мною в печке. А тут, в новом доме отца, она оказалась восстановленной – я очень обрадовалась, что эта серия книг чудесным образом спасена.

Я проснулась с ощущением счастья. И у меня также возникла мысль, что отец в своем посмертии определился с образом жизни (тамошней), и больше не придет ко мне во сне. Значит, никакой проблемы больше нет.

Но папа продолжал приходить. Значит, я все же еще что-то должна для него сделать.

И тогда я сконцентрировала всю свою волю – через много безуспешных попыток, я все же сумела во сне заговорить с отцом. Диалог был таким:

Я: Если ты снишься, и постоянно спрашиваешь у меня про какие-то документы, значит, не сделано какое-то дело, которое я должна сделать?

Он: Да.

Я: Мне кажется, что тебе не нравится место, где ты лежишь в земле. Ты хочешь быть перезахороненным в другом месте? Ничего другого, способного быть причиной привязки давно умершего человека к земной жизни, я не могу предположить.

Он: Да.

Я: Я намерена перезахоронить тебя на мусульманском кладбище, тихом и спокойном, в окрестностях города Лобня Московской области. Я туда ездила, посмотрела место и получила одобрение муллы. Тебе нравится это кладбище, и ты согласен поменять свое место захоронения?

Он: Да.

Я: Процедура перезахоронения очень сложна, и быстро подготовить все это у меня не получится. В лучшем случае, на это уйдет 3–4 года. Ты подождешь?

Он: Да.

Я: Я знаю, что категория времени, и временное измерение, существуют только в нашем физическом мире. В других мирах господствует безвременье. И я думаю, что тебе не так важно – 10 лет или 20 лет прошло. И поэтому ожидание для тебя безболезненно?

Он: Я буду ждать столько, сколько нужно, абсолютно безболезненно.

Но осенью 2001 года у меня не было такого спокойствия, как сейчас. В тот период у меня горела душа – синим пламенем, от горя и чувства вины. Я считала, что я трижды за жизнь не помогла своему отцу.

Папа болел болезнью Паркинсона. Это необычная болезнь, при которой мозг человека становится похожим на головку сыра с большими дырками. Но в отличие от сыра, дырки не являются статичными сразу, а только на последней стадии болезни. Мозг как бы кипит, пузырится, и то там, то тут образовываются пустые пространства. Продолжительность жизни от начала проявления первых заметных признаков болезни и до гибели – 15–25 лет. Папа болел примерно 25 лет.

Однако еще одним очень страшным фактом этой болезни является наличие скрытого, незаметного, инкубационного периода. Он длится 15–20 лет. В этот период мозг пузырится не крупными, а микроскопическими пузырьками. Внешне, в поведении человека это не видно, но человек все равно страдает и слышит странное шевеление внутри черепа.

С учетом инкубационного периода, отец был фактически болен уже с 30 лет, а всего почти – 45 лет!

Сначала я была маленькой и ничего не замечала. Но став старше, я видела некоторые необычные факты в поведении отца, запомнила их, и только спустя годы и годы я диагностировала их как проявления болезни. Но тогда, я понятия не имела, что это болезнь!

Например, у отца были совершенно непредсказуемые, внезапные и безосновательные вспышки необузданной ярости. Притом, что, по сути и в основном, он был добрейшим человеком. Сейчас, когда я перечитала горы литературы по психиатрии, я знаю, что такие вспышки ярости всегда сигнализируют о разрушении психики, или мозга, или о серьезных проблемах с нервной системой.

Но тогда я списывала такие вспышки на проявившиеся с возрастом изъяны характера, плохой характер, деспотичные замашки, характерные для многих татарских мужчин.

С возрастом у отца стали появляться еще некоторые странности. Я видела, что он отмахивается от кого-то. Часто прячется в своей комнате и закрывается на ключ. Порой, ляжет спать, выключит свет, а вдруг вскакивает и бежит в другую комнату. И долго не возвращается в постель.

У меня, когда я уже была взрослой, было много друзей – очень хороших врачей. Я никогда ни с кем не поделилась по поводу фактов необычного поведения папы? Почему? Я, видимо, опасалась осуждения и людской молвы. Это было слишком важно для социума того времени и той местности, где я тогда жила. На подсознательном уровне я и думать не смела о возможной болезни отца, не то, чтобы посметь открыто обратиться с его проблемами к врачам из Кокташа (так назывался поселок, в котором располагалась республиканская психиатрическая больница).

Это – первый раз, когда я не помогла своему отцу.

Первые видимые признаки болезни я тоже не признала болезнью. Позже, после изучения литературы по болезни Паркинсона, я удивлялась этой болезни и ее проявлениям. Насколько все точно было описано. И как все это было страшно.

Первым видимым признаком этой изощренной болезни является… застывание лица. С лица исчезают эмоции и мимика. Оно приобретает вид маски.

Вторым признаком является… появление особой шаркающей походки и неестественно опущенных плеч. Только потом появляется тремор головы, рук и ног.

Эти экзотические признаки начинают постепенно усиливаться нарастающим огромными шагами равнодушием к окружающему миру, безразличием ко всему происходящему вокруг. Больной может сутками тихо и безразлично сидеть в углу, и на все вопросы, задаваемые ему, неуклюже пожимать плечами.

Такое болезненное поведение отца совпало со страшным периодом смены исторических эпох – перестройкой, развалом страны, гражданской войной, экономическим кризисом и вынужденной эмиграцией.

В идеале, как мне потом стало казаться, отца нельзя было вывозить в Россию. Его надо было оставить в родном городе, и даже положить в больницу там. Его болезнь, возможно, не прогрессировала бы настолько быстро, и не выглядела бы так ужасно, как это было в России.

Другая страна, другой климат, чужой дом, необычные условия жизни. Все это привело и отца, и окружающих его людей, в большое смятение. И это – второй раз, когда я не помогла своему отцу. Я не смогла настолько хорошо устроиться в России, чтобы купить хороший дом с удобствами, и нанять сиделок, обратиться к хорошим врачам. Конечно, болезнь Паркинсона неизлечима. Известный в мире боксер Мухаммед Али, на свое лечение от этой болезни потратил несколько миллионов долларов, и все равно не вылечился. Но я даже не смогла поселить папу в служебной квартире с удобствами, чтобы он, хотя бы, не был все время в грязных штанах. А также я не смогла предотвратить неотвратимую жизненную необходимость поселить отца в особой, страшной больнице. Навсегда, до смерти.

Когда было принято решение о пожизненной госпитализации отца в психоневрологической клинике для безнадежных, обездоленных, одиноких и никому не нужных людей, или которым не смогли создать элементарные бытовые условия и минимальный уход их родственники (это про меня), я кожей почувствовала шипение второй очереди.

Не в оправдание – но все же скажу. Чтобы понять и не осуждать это решение о госпитализации, надо было хоть раз увидеть такую картину.

Болезнь отца прогрессировала семимильными шагами. В связи с перманентным образованием новых «сырных» дырок, его состояние ухудшалось. Например, несколько дней он мог лежать, потому что мозг перестал руководить мышцами всего тела. А потом, вдруг, после трудно представляемых перетеканий мозгового вещества из одной области черепа в другую, папа резко вскакивал с постели и бежал. Он мог бежать даже долго, через весь поселок. Но потом мозг опять отключал управление мышцами, и папа падал. С высоты своего роста и со всем ускорением тела весом под 100 кг. Он ударялся, разбивался в кровь, лежал в грязи, а то и в воде – если добегал до пруда. Вокруг собирались люди. Но никто не мог помочь ему встать. Папа делал неосознанные бессистемные резкие движения руками и ногами, наотмашь мог ударить, бился о землю, еще более вымазываясь в грязи, смешанной с кровью.

А лица людей – жителей поселка – наблюдавших эту картину, напоминали мне своим выражением описание в книгах, когда в 19 веке люди смотрели на горбунов, уродцев и сросшихся близнецов – в бродячем цирке.

Поднять папу, принести домой, вымыть – это было немыслимым трудом.

А банный день в поселке один раз в неделю. Ванны и горячей воды в доме нет.

И это – только один эпизод кошмара.

И папа был госпитализирован. Было гарантировано, что куда-то бежать и разбиваться папе не дадут – помещения глухо закрыты и окна зарешечены. В этой больнице были специальные ванные, где напором воды можно было отлично мыть неподвижных больных. Дважды в день мужчины-санитары на тележках возили туда лежачих больных и мыли. По договору, этой больнице перечислялась пожизненно вся пенсия отца. Для обеспечения большего внимания со стороны врачей и нянечек (чтобы, к примеру, белье сменили по необходимости, а не по графику), знающими людьми рекомендовано было доплачивать. Но эти доплаты делала моя сестра – у меня на это денег не хватало.

Болезнь Паркинсона – это не психическая болезнь. Клиника проявлений, похожая на проявления психической болезни, обусловлена исключительно разрушением органической материи мозга, но не разрушением психики.

Тем хуже для папы. Просто «овощам», по тамошней терминологии, было легче. А у папы были мгновения просветления. В эти минуты, я уверена, он глубоко страдал. Неволя (больница), одиночество и обреченность. Это – ужасно.

И это – третий раз, когда я не помогла своему отцу. У меня не было сил, чтобы быть рядом с ним и облегчить его участь. Визиты к отцу заканчивались для меня истериками и нервными срывами. Передо мной, как уже бывало неоднократно, маячила возможность попасть в аналогичную больницу самой.

В те разы, что я приходила к папе, я приходила в ужас от всего: страшный запах в помещениях, несчастные люди – неподвижные и с застывшими лицами. Постоянно меняющиеся соседи в палате отца – мне сказала нянечка, что ежедневно тут «умирают пачками, и пачками постоянно прибывают новенькие». Конвейер умирающих людей.

А однажды я придумала, как облегчить папе тоскливые дни и защитить себя от страшных впечатлений во время визитов в эту больницу. Я по случаю и очень недорого (доступно для меня) купила инвалидную коляску. Радостно принесла ее в больницу. Санитары помогли папу усадить и привязать. И я с ним поехала в парк. Вот он, выход из положения, – размечталась я. Теперь я смогу вот так гулять с папой, и не видеть страшной картины внутри больничного помещения.

Когда я уже отъехала на почтительное расстояние, в парк, вдруг колесо треснуло и отвалилось.

Я не помню, как я больного, весом под сто кг, дотолкала до больницы, на коляске с одним колесом. Было важно, чтобы папа не упал на землю и не разбился. И еще я несла сломанное колесо.

В больнице меня успокоили и заверили, что отдадут коляску в ремонт. Но больше я не нашла этой коляски. У персонала больницы и так полно забот, им явно и не хотелось лишних проблем, связанных с вывозом больных на прогулки.

В этот день я бежала из больницы к себе на квартиру, понимая, что мне обеспечены слезы и расстройства, даже больше обычного. Я влетела в квартиру, забилась в дальний угол комнаты, и долго сидела, даже не плача – просто я стонала вслух, и даже подвывала. Ситуация, которую я пережила в больнице, демонстрировала мне еще раз, насколько я слабый, никчемный, невезучий и непутевый человек.

К тому же я надорвалась физически. Уже вечером стало ясно, что у меня выпали геморроидальные узлы, лопнули и стали кровоточить. Несколько недель я лечила эти кровотечения.

В народе есть выражение «кишка тонка». Так говорят про слабых – телом и духом – людей. Это как раз про меня. И не только в переносном, но и в прямом смысле – у меня тонка кишка.