Повесть о тараканах

Пролог

Я заметила одну закономерность. Как снимешь квартиру, грязную, с неисправной сантехникой, кишащую тараканами, и так и живешь какое-то время – все нормально, тебя не выселяют. Стоит только сделать ремонт, вывести тараканов, поменять трубы, а то и унитаз – мгновенно у хозяев возникают «обстоятельства» – то сын женится, то внучка замуж выходит, то родственники в этот город насовсем переезжают. И тебя просят съехать.

В предыдущей московской квартире была т а к а я халупа – прогнившие трубы, вспученные полы, вываливающиеся оконные рамы – ну, чистый бомжатник. Кто из людей в гости приходил – застывали от ужаса.

Хозяин квартиры был очень хороший. Всегда говорил: у нашей семьи несколько квартир. Живите здесь, сколько надо – на эту квартиру никто не претендует. Просто надеемся, вдруг дом снесут – очень старый – и нам перепадет новостройка.

И вот ровно год назад – в 2012 – на кухне сижу, пью кофе, и вдруг на моих глазах вспыхнула газовая колонка. Тушила я этот пожарчик – кофе и соком. Колонку эту, как и всё в квартире, установили в 1961 году, когда дом только построили. Хозяин всегда хвалился, что никогда в этой квартире ничего не менял.

Нервы от загоревшейся колонки у меня «съехали» – вызвала газовщиков на замену колонки, и сантехников заодно, на замену труб в ванной и кухне. Купили мы всё, что надо – всё поменяли. Ровно месяц я таскала грязь за рабочими.

Хозяин – такой хороший человек, искренний – думала я. Закономерность не сработает – не выселит.

Прошло два месяца. Пришел хозяин и сказал, что его сын женился. Съезжайте.

Так что закономерность моя не поимела исключения. Несмотря на то, что хозяин этой квартиры действительно – очень порядочный человек. Но от него не зависело действие этого «мирового» закона.

А насчет тараканов – так вот при всей бомжатности этой квартиры, а жили мы в ней 7 лет – тараканов в ней не было. Однажды я даже расстроилась из-за этого факта. Мою посуду на кухне – слушаю зомбоящик. Идет очередная таинственная передача – страшилки. Слышу – ученые важные выступают, и говорят, что на всей Земле исчезли тараканы. Как вид. Это есть предвестник конца света. Я напряглась. Тараканов-то действительно нет, думаю, правду говорят.

Пошла гулять с собакой в сквер, где собирались собачники всего района. Спрашиваю у всех: у вас дома тараканы есть? Отвечают, что нет. Давно не видели ни одного.

Ну, всё, думаю, действительно, тараканы исчезли как вид. Конец света не за горами.

Рано я расстраивалась. Спустя пару дней зашла в фирменный магазин известного мясокомбината. Смотрю – сидит на прилавке таракан – усами шевелит, покупателей оглядывает. Все нормально. Вид сохранен. Жить будем.

Часть 1

Душанбе

1980 год

В детстве я не помню, чтобы на кухне у мамы, или бабушки, было бы засилье тараканов. Были тараканы в ванной, по трубам ползали, в сырости. А на кухне, такие рыжие, небольшие – нет, отсутствовали. Таких не было. Но это не значит, что их не было в Душанбе. Были, и в огромном количестве. Например, в 1980 году встреча с тараканами запомнилась мне особо. Дело было так.

Рожала я в «чистом» роддоме. Но были и «нечистые» роддомы. Речь не идет о том, что где-то мыли, а где-то не мыли. Мыли везде – с трудовой дисциплиной в 1980 году еще все было в порядке. Просто были «особо инфицированные» больницы, и более или менее «неинфицированные» – «чистые».

Мне так хотелось быстрее выписаться из «чистого» роддома, что я скрыла от врачей свою высокую температура. Были тогда более важные проблемы – по здоровью младенца, все решали их. А на меня внимания не обращали. Я в день родов простудилась, кашляла – и решила, что болею своим традиционным бронхитом – ничего, пройдет.

Дома занималась с младенцем, свое собственное ухудшающееся самочувствие считала нормой. Ведь после родов же я – не шутка!

И вот, видимо, я совсем разболелась….. Очнулась в Скорой помощи, по дороге, в машине. Она в ночи меня куда-то везла. Без ребенка. Я выглянула в окно – темно, и где мы едем – не понять.

Меня привезли в какую-то больницу, в приемный покой, и там оставили на тележке. Тележку затем кто-то вкатил в огромный, почти пустой кабинет. Только в дальнем углу стояло гинекологической кресло, а чуть поодаль – письменный стол. И все. Пусто.

Была глубокая ночь. Тишина и никого. Затем пришел молодой парень. Он был заспанный, какой-то весь помятый. И кутался в синий халат. На вид ему было лет 25, у него был белокурый кудрявый чуб набок, как у донских казаков. Так как парень подошел ко мне и стал осматривать меня, как доктор, я догадалась, что это дежурный врач. Очень удивилась. Я впервые видела гинеколога – мужчину и очень смутилась. А по внешности этого парня, в другой обстановке, подумала бы, что это недавний выпускник училища по монтажу электрооборудования.

Доктор включил верхний свет, посмотрел мне в лицо, потыкал пальцем в живот. Затем свет верхний выключил, сел в дальнем углу за письменный стол с включенной настольной лампой, и стал что-то писать.

Доктор так долго что-то писал, что я забеспокоилась. Я всегда, когда сильно болею, умирать собираюсь – кажется мне, что конец мой пришел. А тут: доктор смотрел меня минуту, а пишет целый медицинский трактат. Ну, всё, решила я, совсем я плоха, видимо – доктор пишет отчет о причинах моей смерти. Заранее.

Прошло еще какое-то время. Я устала ждать, лежа на этой тележке – страшно пошевелиться, еще упадешь. И решила заговорить с доктором: « Доктор, а что со мной?».

Доктор, не отрываясь от писанины, ответил: «Классика. Называется родильная горячка. Или сепсис. Или заражение крови. От этой болезни в 19 веке умирала половина рожениц. Но сейчас не страшно. Пенициллин творит чудеса».

Мой муж потом меня «поедом ел», что я поехала рожать в Душанбе. Его мама сказала ему, что от этой болезни можно умереть. Она объяснила ему, что родильная горячка у меня случилась, потому что «домик» ребенка – кусочек – остался в моем организме и загнил. (Чушь! Мне показывали послед. Он был целехонький). Муж поэтому с подачи своей мамы винил в моей болезни душанбинских врачей. Но я думаю, что простуда, нервозность после родов, застой молока – это были решающие факторы для распространения воспаления по всему организму по крови. А не «кусочек домика ребенка», по версии моей свекрови.

Меня отвезли в палату, положили на кровать у окна, и стали усиленно колоть пенициллином, каждые три часа, и постоянно что-то вливать в вену – поставили рядом капельницу.

Однажды через капельницу мне вливали донорскую кровь. Я даже разглядела на бутыле фамилию донора – много лет ее помнила, а потом забыла (эх, надо было записать).

Первые два-три дня в больнице прошли сумбурно. Я не вставала с постели. Только помню, что вела себя очень беспокойно: все время вопила, что, мол, мне то жарко, то холодно. Помню, что кто-то постоянно то укрывал меня, то убирал одеяла. Также помню, что мне примокали лоб салфеткой. Оказывается, так друг за другом ухаживали соседки по палате. Это я потом узнала, в дальнейшем: кому уже было полегче (ходячие), ухаживали за «тяжелыми» (лежачими).

И еще я запомнила, что неизвестно откуда, все время – так мне казалось – звучала музыка.

Потом я ожила и села на кровати. Огляделась. В палате, кроме меня, было 8 женщин. Кровати были панцирные, и возле каждой кровати стояла тумбочка. Посередине палаты стоял обеденный стол и несколько стульев: так как больница была «нечистая», септическая, еду нам приносили прямо в палату ( в обычных больницах в каждом отделении есть общая столовая и все кушать ходили туда). А у выхода из палаты находился огромный холодильник.

Я обернулась, выглянула в окно. За окном бушевал май. Свежая зелень разросшихся деревьев – не разглядишь ничего вокруг.

Первое, что я спросила, это «где я?» – не в смысле, вообще (я понимала, что я в больнице) – где эта больница в городе, а второй вопрос был о музыке. Я предположила, что музыка мне мерещилась.

Мне растолковали, что больница эта находится недалеко от площади Ленина. Если стоять лицом к памятнику Ленину, то слева будет кинотеатр Джами, а в больницу пройти надо правее, вглубь сквера. Больница большая, много разных корпусов и отделений. Есть и септическое – даже роддом – с отдельным выходом. Там рожают заведомо больные женщины. А в «септику» везут всех заболевших после родов – это и сепсисы, и маститы и прочие дела, связанные с инфицированием. То есть больница эта – «нечистая».

Я ничего не поняла относительно расположения больницы, так как ранее не подозревала существовании таковой. А музыка мне, оказывается, не мерещилась. Септическое отделение, где я теперь находилась, упиралось в забор между больницей и горсадом – городским парком. А за забором была танцплощадка. Там по вечерам были ТАНЦЫ.

Музыка с танцплощадки, слышимая мной в этой больнице, будила во мне бурю эмоций. Мне казалось, что я нахожусь в каком-то подземелье, закованная в кандалы. У меня болит все тело и все внутренности. Я мучаюсь и страдаю. А кто-то где-то радуется жизни и танцует. Я завидовала.

Но в тоже время, музыка радовала меня. От этих звуков теплело в душе: ведь есть шанс выздороветь и присоединиться к танцующим! Кстати, одну из песен, которую постоянно «крутили» на танцплощадке, я обожаю до сих пор. Она у меня ассоциируется со счастьем и надеждой. В этой песне есть такие слова: «Ты у калины жди, я к тебе прибегу».

Итак, первые дни в больнице были насыщены событиями особого характера, и тараканов – а рассказ мой именно о них – я не замечала.

Впервые я задумалась о них, когда увидела, как мои соседки по палате готовились ко сну. Они все затыкали уши ватой, а ножки кроватей обмазывали вонючими лекарственными мазями. Действие сие было прокомментировано: от тараканов. Такие же манипуляции сделала и я.

Утром, когда я проснулась и свесила с кровати ноги, нацелив их в стоящие рядом на полу тапочки, произошло мое первое впечатляющее свидание с тараканами. Они ночевали под тапками. Целым кланом. Штук тридцать, разных размеров. Ночи-то прохладные. В кровать их не пускают – мазями ножки кроватей смазывают, так они под тапками пригрелись.

Позже стало ясно, что тараканов везде тучи. В тумбочках, по стенам, за шкафом. Но особенно огромная колония расположилась на стене за холодильником. Я заглянула туда и просто пришла в «восторг». Пошурудишь палкой – они не боятся и не убегают! От агрегата холодильника исходит тепло – и они там и пригреваются. Просто кишмя кишат. Видимо, это у них был санаторий, и роддом, и детский сад.

Все свободное от медицинских процедур время все мы были заняты борьбой с тараканами. Вернее, защитой от них. Бороться без химикатов было, конечно, бессмысленно.

Я спрашивала у медработников – почему централизованно не травят тараканов, ведь все же это больница, а не мусорная свалка? Мне ответили, что регулярно травят. Но ничего не помогает. Здание старое. Тараканы прячутся. Химикаты выветрятся, и тараканы из щелей вылезают и опять чувствуют себя хозяевами.

Честно говоря, это было ужасно. Противно. Но однажды в связи с этими тараканами я проявила не только брезгливость, но и настоящую агрессию. Дело было так. В начале дня вбегает старшая медсестра в палату – а мы доедали свои завтраки, каждый у своей тумбочки (за общим столом все не помещались) – и так строго-строго приказывает: быстренько все убрали, идет обход, САМ главврач со свитой заходит в каждую палату.

У меня от этих слов закипела злость. Я дерзко ответила старшей медсестре, что у нас время завтрака, мы больны, после родов, и для нас главное хорошо питаться, чтобы выздороветь. А главврач, сказала я, может и попозже придти. На эти слова старшая медсестра начала на меня кричать, и на всех тоже: быстро все убрать с тумбочек, развели тут грязь! Тогда я подскочила в два прыжка к этой взрослой женщине, схватила ее за руку, подтащила к холодильнику, и чуть ли не носом ткнула ее в щель между стеной и агрегатом. А там колония – штук пятьсот. Сидят, усами шевелят. Я все это сделала с такой злостью, что женщина и не сопротивлялась, и ничего мне не отвечала. И еще я ей злобно сказала, что бы она убиралась отсюда, а придет Главный, так я ему тоже этот зоопарк покажу, и ему будет не до наших тумбочек, на которых стоят наши завтраки.

Мне стыдно вспоминать этот эпизод. Но не потому, что я была не права. Я была права. Просто такую злобу и раздражение в себе обнаружила – сама даже испугалась. И стыжусь теперь.

Главный врач пришел со свитой молодых врачей, и не посмотрел на наши тумбочки. Вся компания вела высокие разговоры на медицинские темы.

А еще мы в этой больнице постоянно занимались сцеживанием молока. Но его приходилось выливать в раковину. Для кормления детей оно не годилось. Мы не были здоровы. Эта картина – как все сидят и сцеживают – осталась в моей памяти какой-то нереальной. В то время, в этой больнице, как-то притупились чувства стыдливости, что-ли. Когда и где мы бы еще вот так целыми днями с голыми сиськами рассиживались?

Да что сиськи! Шедевром родильного периода женщин тех времен я считаю прокладки. Не те, что сейчас по телевизору рекламируют! О чем я – поймут женщины только моего поколения и старше! Молодые – точно не поймут.

При каждой больнице были прачечные. Они работали неустанно. Сутками напролет. Кроме больничных халатов – все ведь было только казенное, в больницах домашней одежды не разрешали, на всем тряпочном стояли черные штампы больниц, причем на самом видном месте – и постельного белья, под стерилизацию попадали и бывшие пеленки, приспособленные для женщин.

Еще в чистом, Первом роддоме, что на улице Красных партизан, я увидела в родильном отделении две огромные тележки на колесиках. На одной тележке было написано: «Чистые прокладки», а на другой: «Грязные прокладки». Эти прокладки представляли из себя обычные детские пеленки – когда-то они были белые – из бязи, или плотного хлопка. Их складывали четыре раза, чтобы они в сложенном виде выглядели как прямоугольник примерно 5-7 см на 15-20 см. Толстый и грубый такой прямоугольник. В «чистой» тележке эти прокладки были именно так сложены – прямоугольными штабелями. Видно было, что их старательно стирали, кипятили и пытались отбелить – от них за версту пахло хлоркой, а также их гладили. Однако белыми эти тряпки были давным – давно. (Пятна от крови не выводятся. Они принимают вид страшных бурых разводов).

Особенно я испугалась, когда пришло время впервые отправить свою использованную пеленку в «грязную» тележку. Я заглянула в нее – а там было штук сто окровавленных скомканных тряпок. Когда эта тележка заполнялась, приходила крепкая широкая хозяйственная няня – и укатывала это все в прачечную – стирать. И подгоняла нам новую тележку – с постиранными пеленками.

Так вот, эти пеленки – чистые – нужно было брать самим и зажимать между ног. Трусы носить в роддомах и гинекологических отделениях не разрешали. А использованную пеленку нужно было бросить в «грязную» тележку. Манипуляция должна была происходить по мере надобности.

Новенькие первородящие обучались этому мастерству у бывалых, тут же. Как зажать пеленку – еще не так трудно было изучить. А вот ТАК ходить – надо было тренироваться. Все женщины ходили как уточки – ведь надо было умудриться эту пеленку не выронить по пути. Многие ходили так: придерживали рукой передний край пеленки через халат и ночнушку. Но так не разрешали медсестры. Говорили, не трогайте руками лишний раз эту пеленку – занесете инфекцию (!).

Ходить – это еще пол беды. Особенно трудно было сидеть. Пеленка комком и колом стояла – сидеть было больно и неудобно. И лежать тоже надо было осторожно, следить, чтобы прокладка плотно прилегала к телу.

Но так было принято тогда – видимо из медицинских соображений. Приходили врачи, им было очень удобно оценивать состояние женщин – они пальчиками брали эту прокладку-пеленку за передний край, отгибали ее, и смотрели на ее состояние. Это определяло здоровье женщины. Что ж, разумно.

И по бедности, я думаю, вся эта стирка в те времена осуществлялась. Так же как во время Первой Мировой войны – вообще – даже бинты стирали.

Я была удивлена методикой использования пеленок – сначала – очень. Меня никто не предупредил, что такое будет! После родов, ни для кого не секрет, у женщин еще бывают всякого рода выделения – такая уж природа. Но я не представляла, что все будет выглядеть так ужасно.

Видимо, не я одна считала это ужасным и неудобным – хождение странной походкой с зажатой между ног огромной тряпкой.

В соседнюю палату привезли новенькую. Молодую худенькую девчонку – блондинку. Тоже с осложнениями после родов. Через пару дней слышу крик в коридоре – медсестра эту девчонку увидела и по НОРМАЛЬНОЙ походке определила, что та либо без пеленки, либо трусы надела. И точно. Девчонка не поняла, как это можно ходить с таким кляпом между ног – она могла бы в эту пеленку даже завернуться – ростом маленькая была. И надела трусы. Поверх пеленки. Медсестра кричала так, будто было совершено вражеское нападение на больницу. Нельзя из дома трусы приносить, поучала она – занесете инфекцию (!). Девчонка пыталась возражать, что она, мол, не может с пеленкой ходить – неудобно. А медсестра вынесла приговор: все ходили, ходят, и будут так ходить. И ты учись. И отняла у нее трусы. Сказала, вот придет муж девчонки, она ему (!) трусы отдаст.

Однако рассказ мой не про прокладки, а про тараканов. Фактически – про страшную антисанитарию в той, септической гинекологии. Ведь тараканы – это как сигнал бедствия – значит НЕЧИСТО!

Повторюсь, Первый роддом, где я рожала, считался чистым. Это было новое здание, все санузлы в белоснежном кафеле, отдельные гигиенические комнаты даже были, и там располагались биде – в те времена верх цивилизации. И мы в эти комнаты ходили для гигиенических процедур. Сами. Нам медицинские сестры рекомендовали рукой не мыть интимные органы – только с использованием струи воды. Чтобы после родов не внести инфекцию.

А еще мы часто в эти комнаты водой успокаивать боль. Ведь ежедневно медсестры всем проводили обработку промежности – зеленкой. Ее не жалели. На щипцы закрепляли ватный тампон, обмакивали его в огромный – почти промышленный – бутыль с зеленкой, и щедро промазывали все от пупка до поясницы. Больно было ужасно. «Щипило», то есть щипало, по два часа!

В «септике» тоже проводили экзекуцию с зеленкой. Но здесь было большое отличие от Первого чистого: здесь не разрешали самим подмываться. Ни о каких биде здесь и слыхом не слыхивали. А как без помощи руки помыться?

Медперсонал осознавал: руки у нас не могут быть чистыми. Налицо в этой больнице были признаки антисанитарии – везде бегали тараканы. Тараканы считали, что больница принадлежит им. Они были повсюду.

А так как все женщины – больные, после операций, у многих еще и гнойные заболевания, дотрагиваться до больных органов – очень опасно.

И в этой больнице по этим причинам проводилась уникальная процедура. Нигде и никогда я больше не слышала о таком. Те женщины, которые не попадали в такую больницу, а рожали в чистых роддомах – тоже очень удивлялись моим рассказам об этом. Нас подмывали медсестры. Выглядело это так.

Утром и вечером раздавался крик дежурной медсестры: «Женщины, в процедурный на подмывание, быстро!». Мы все шли и становились в очередь.

В процедурном кабинете стояло два гинекологических кресла. Рядом бочка с водой – бурой от марганцовки – и шлангом. И две медсестры в резиновых фартуках и резиновых перчатках, с масками на лицах. Выглядели они – как будто они из бригады по борьбе с чумой.

Первая женщина укладывалась в первое кресло. Первая медсестра в одной руке держала шланг, а в другой страшные шипцы, больше похожие на кочергу. Эти щипцами она из огромного таза брала ватные тампоны. Потом эта женщина переходила во второе кресло. А там так же угрожающе выглядящая медсестра с двумя «кочергами» – одной с тампоном подсушивалась промежность, а второй – щедро все смазывалось зеленкой под оглушительные визги женщины – очень больно ведь.

Это был сюрреалистический конвейер. Будто это не явь, а бред. И так дважды в день. А какой трудовой подвиг совершали медсестры! Дважды в день подмыть человек сто!

А виной всему – тараканы.

Часть 2

Самара

1995 год

Я очень, очень радовалась, когда мне дали комнату в аспирантском общежитии Самарского государственного технического университета, где я трудилась в должности доцента кафедры производственного менеджмента.

Комната была маленькой. Только-только место спать мне и дочке-подростку. Но зато к комнате прилагался крошечный коридорчик с умывальником и – о чудо цивилизации – туалет. Личный, не общий. Это было огромным счастьем, после моих проживаний в частном доме, где вообще туалета не было, или в обычной общаге, где туалет располагался в конце коридора – один примерно на 20 комнат с проживавшими там, по 5-6 человек в каждой.

Я поменяла унитаз, сделала в своих «апартаментах» ремонт – побелила, покрасила и поменяла обои. Сменила дверь входную и обтянула ее новеньким дерматином. Не жизнь, а сказка.

Коридор общий в аспирантском общежитии был не очень длинный. Там было еще 10 комнат. И на всю эту компанию полагалась кухня.

Кухня была чудовищных размеров. По сравнению с жилыми комнатами. В ней располагались 4 газовые плиты, а напротив было 5-6 кранов с раковинами.

Если комнаты сами проживающие ремонтировали, то кухню – нет. Кто ее будет ремонтировать? Она же ОБЩАЯ. Она была чистой, видимо, только в момент сдачи строительного объекта в эксплуатацию.

Если бы все жильцы этажа были стабильно проживающими, было бы реально установить график дежурств. Но это было невозможно. В основном проживали в комнатах временщики – аспиранты-молодые ребята. Приходили они только ночевать. И не одни. С ними всегда были девчата определенного поведения. Я этих девчат именовала «прошмандовки». Не в лицо, конечно, но так я их называла, когда подругам о них рассказывала. Это слово четко характеризовало их внешность, манеры, поведение и внутренний мир, который просвечивал через физическое тело.

А в общежитской кухне, после прихода вечером всех жильцов этажа, начиналось активное проведение вечера и части ночи. Варились готовые пельмени, распивалось пиво, и не только пиво, курилось огромное количество сигарет. Мусор кидали тут же. Сигареты тушили о подоконник, раковины, плиты. Окурки бросали на пол. Раковины были засоренные, в них булькала страшного вида грязная вода.

Утром картина была всегда ужасающая. Ну, если мусор можно было подобрать, то плиты – а на них были выкипевшие супы, уроненные пельмени, убежавшее молоко, кофе и прочее и прочее и прочее – и так годами – вымыть было практически невозможно.

Я сначала что-то пыталась отмыть. Сделать очередной заспанной лохматой «прошмандовке» замечание, что нужно убирать сразу убежавшую из кастрюли жидкость, пока она не присохла и не прилипла.

Быстро стало ясно, что Сизифов труд мне не по плечу. И тогда я купила плитку, электрочайник, устроила себе в комнате миниатюрное подобие кухонки. Чтобы не выходить вообще на общую кухню и не ужасаться – какой там беспорядок («бардак, срач и помойка»).

Невозможно, находясь в близком окружении, дистанцироваться. Я сделала идеальный порядок в своем закутке. Но отгородиться полностью оказалось совершенно невозможно. Многолетнее отсутствие ремонтов, уборок и культуры людей компенсировалось отрядами мышей и полками тараканов.

Пришлось срочно завести кота для предотвращения свободного разгуливания мышей по моей комнате. А вот с тараканами я начала войну.

Войну с тараканами я вела стандартными способами, но очень ожесточенно. И ничего не помогало. Они успешно вели активные наступательные операции против меня.

Новенькие мои обои начали отходить по краям и там пытались обосноваться тараканы. Я устроила химическую лабораторию. Смешивала яд с клеем и постоянно подклеивала обои. Все продукты – тогда их было немного, время было далеко несытым – я хранила в холодильнике. У меня был тогда мой друг и соратник по борьбе за выживание, огромный холодильник Памир7-ЕУ, который я в Душанбе в 1990 году выменяла на австрийские туфли (новые туфли-новый холодильник). Эти холодильники выпускал душанбинский завод холодильников.

Порог своей комнаты я считала линией фронта и постоянно там строила заграждающие пояса замазок с ядом.

Ничего не помогало. Откуда-то тараканы все равно приползали.

В другом конце коридора проживала семья, которая вообще не имела отношение к университету, но они там жили уже 5 лет. Муж, жена и ребенок. Искандер был узбек. Он держал на рынках несколько контейнеров. Очень красивый был парень. Его жена, Шоира, была ухоженной, но очень некрасивой внешне таджичкой. Она не работала. По утрам чистенький Искандер уходил проверять свои торговые точки, а Шоира оставалась дома, готовила, потом уходила на маникюр, или в парикмахерскую, или к подругам. Девочка их ходила в детский сад.