Мир и потусторонняя война

Художественное оформление А. Андреева

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация:

© Color Symphony / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

Иллюстрации на переплете и форзацах Enolezdrata

Литературное редактирование от Е. Звонцовой

© Раскина Д., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Пролог

Подлая пиявка и дуэль без перчаток

– Стреляться вы так же будете, господин Половодов, без перчаток?

Егор глянул на ладони. Вот же, опять потерял где-то, олух. А еще наследник престола, великий князь, племянник императрицы. Злость сменилась кусачим стыдом, по-щучьи вцепившимся в уши.

Вот только проклятой Пиявке этого показывать нельзя ни под каким видом. Егор расправил плечи.

– Пусть мои перчатки вас не беспокоят. – Драться с кровососом он, конечно, не стремился: не слишком-то хотелось из-за одной ершистой эпиграммы отправляться в карцер, но и отступать казалось малодушием. Да кто же знал, что Пиявка так взбесится от четырех безобидных строчек! – Не извольте беспокоиться, господин Цепеш, если придется, я обессилю вас и голыми руками.

Пиявка посмотрел с надменным прищуром.

– Ах да, как же, я и забыл. В вашей семье не чураются пачкать руки.

Егор не сразу понял, о чем он.

– Что сие значит? Какие еще руки? Боитесь драться, так и говорите…

Теодора выступила вперед, вставая перед братом.

– Ах, да это он шутит. – Она потянула Пиявку за локоть: – Пойдем, Раду, скоро праздник…

Но тот не двигался, продолжал смотреть в упор на Егора.

– Я только говорю, что императрица, я слышал, тоже сняла перчатки как раз перед тем как… хм… перед тем, как батюшка ваш добровольно – исключительно добровольно! – передал ей всю свою силу и скоропостижно испустил дух.

В затылке полыхнуло, будто от удара веслом, жесткий воротник лицейского сюртука врезался в шею. Челюсть задрожала так, что Егор не сразу смог ответить. Стало вдруг все равно, что они в библиотеке, что вокруг полно лицеистов – кто обсуждает вечерний бал, кто корпит над домашним заданием, кто готовится к отъезду на зимние каникулы – перед глазами Егор видел только наглую Пиявкову рожу, на которую как можно скорее хотелось смотреть с расстояния десяти шагов.

– Подлец! – рявкнул он, едва удерживая порыв накинуться по-детски, с кулаками. – Тетушку не смей…

– Уважайте покой тысячелетних стен, господин Половодов! – взвизгнули на него из-за небольшой конторки. Плоская седая голова Харлама Жупеловича, хранителя библиотеки, вытянулась на тоненькой шее – точь-в-точь бледная поганка с юбкой из разлапистых бакенбардов – и неодобрительно качнулась. – Библиотека это вам не бальный зал, не извольте горячиться!

Егор с усилием опустил руки, одернул форменный сюртук.

– В полночь, – глухо сказал он, едва узнавая свой голос. – В астрономическом кабинете.

Пиявка кивнул в знак согласия.

– Потрудитесь все же достать перчатки.

Глядя вслед удаляющимся кровососам, Егор лихорадочно размышлял. Да, да, за оскорбление он заставит Пиявку расплатиться, это несомненно. А значит, кроме поиска перчаток у него до полуночи появились и другие заботы. Первым делом – найти секундантов. Тех, кто не проговорится, не осудит и не побежит докладывать директору. К счастью, такие у Егора есть – даже целых трое. Жаба и Галька, без сомнения, проводят его к барьеру, а Рыжая Бестия поделится перчатками – с ней у Егора похожий размер пальцев. Заручиться помощью можно хоть сейчас: заседание тайного союза вот-вот должно начаться, друзья ждут в заброшенном крыле в конце этого самого библиотечного прохода.

И все же Егор не спешил туда. Прежде следовало решиться на дело важнее – и опаснее. Пришло оно внезапно, когда Пиявка произнес: «Я слышал…» Сам Пиявка врун первейший, и обвинения его в адрес тетушки полный вздор, в этом нет сомнений, однако в одном он сказал правду: он слышал. О той ночи, ночи, когда батюшка окончательно обессилел, шепчутся. Даже Егор «слышал»: княгиня Нежитская говорила кому-то об этом, как о «ночи, когда императрица сняла перчатки».

Клевета! Бесстыжие наветы! Глупые злобные люди, они не знают, как отец любил свою названую сестру, как доверял ей. Да, Иверия Алексеевна – суровая правительница, великая императрица. Да, она женщина холодного разума, а порой и холодного сердца. Да, между ними с батюшкой было много споров и взглядами на войну с Кощеем они не сходились, да, отец сам ни за что не послал бы Водяное царство на битву – и все же никогда, никогда бы тетушка не причинила ему зла! Одна мысль, что подлецы вроде Пиявки безнаказанно распускают подобные грязные слухи, кипятила Егору кровь!

И он докажет! Раз и навсегда узнает, что случилось той ночью. Пусть придется нарушить правила лицея и даже рискнуть жизнью, он сделает это, чтобы в полночь, одержав победу над Пиявкой, метнуть в лицо поверженному врагу доказательства невиновности императрицы.

Решившись, он сунул руку в карман, проверяя, не обнаружится ли там сбежавшая перчатка, но нашел лишь скомканную бумажку.

А ловко все же вышло, не зря Пиявка взбесился. За такое можно и в карцер.

Глава 1

Cоюз «Нечистая сила»

Потустороннего испугать нелегко, и все же Егор бежал так, будто за пятки его кусали кощеевы скелеты. Сердце шмякалось о ребра, жабры горели: план его предполагал неотложную дружескую помощь, за ней-то Егор и торопился. «Скры-скры-скры», – ворчал под ботфортами рассохшийся паркет библиотеки. Ноги сами мельтешили, усмирив бег лишь однажды, под напряженным взглядом Харлама Жупеловича.

Почтительно кивнув хранителю, Егор сбивчивым шагом отправился дальше – вдоль полок, украшенных в честь вечернего бала еловыми ветками и волчьей ягодой. Прижимая к животу фуражку, он устремился в угрюмую темноту библиотеки, туда, где запахи древесной сырости и затхлого воска стали отчетливей и гуще.

Поднырнув под арку с гербом лицея – Алконостом и Гамаюном, объединенными в двухглавую птицу, он шмыгнул мимо фолиантов времен самого Берендея, а там – дальше, в забытое ответвление библиотеки, где не слышался бой часов, скрип перьев или шепот засидевшихся за домашним заданием лицеистов.

Чернота вокруг сгущалась, сокровища на полках дряхлели, а Егор все не останавливался. Напротив, обогнув ростовой портрет директора Дуба Алексеевича, основателя Потустороннего лицея, он снова побежал, потея и задыхаясь, скорее, скорее – до тех пор, пока в конце прохода не забрезжила робкая свечная клякса. Туда-то он и стремился. Только не следит ли кто? Опасливо обернувшись, он задержал обжигающее, распирающее грудину дыхание и застыл. Вгляделся в неподвижные тени, вслушался в кладбищенскую немоту спящих книг, убедился в сохранности тайны и, с облегчением сдув щеки, двинулся вперед – туда, где за низким столом сгорбились три фигуры.

Заслышав его торопливые «скры-скры-скры» по паркету, сидевшие подняли головы, кое-кто даже привстал. Все трое были одеты, как и он, в форму, правда, один под полуночно-синим сюртуком носил брюки, а двое других – строгие юбки. Три фуражки лежали у края стола трехъярусным тортом, одна с нацарапанной под красным козырьком ящерицей, вторая – с лягушкой, третья – с медведем. Егор уложил сверху свою, с речным угрем, а потом, встав перед компанией, сжал бока, силясь сказать хоть слово.

– Под… вал, – прохрипел он. – Нужно в под… под…

На него поглядели с неодобрением.

– Ты хоть раз в жизни можешь не опаздывать?

За год жизни в лицее Егор привык к «тыканью» и отсутствию титула. Да и перед кем прикажете хорохориться здесь, в лицее, объединяющем царских отпрысков чистой потусторонней крови? Перед Галиной Подкаменской, племянницей Хозяйки Медной Горы? Марусей Троебуровой, дочерью главы медвежьей артели? Вильгельмом Чернополк-Камышовым, внучатым племянником болотной царицы? Нет, лицеисты все равны, а уж члены тайного союза «Нечистая сила» тем более, так что напоминать о титулах в сих стенах было делом наинижайшим. Таким даже педант Август Венерский, с его предками из древнеримских атлантов, не баловался. Не говоря уж о том, что за несоблюдение первого правила лицея: «Равные по форме, равные по духу» можно было запросто угодить в карцер.

Вот почему теперь вместо того, чтобы возмущаться, едва отдышавшийся Егор выпалил:

– Мне нужно попасть в подвал лицея!

Хрупкая на вид, но непоколебимая нравом Галина Подкаменская, по прозвищу Галька, бросила на него осуждающий взгляд.

– Не нарушай регламента заседания, – сказала она наставительно, наморщив тоненький, словно вытесанный лепестковой стамесочкой носик. – Потрудись прижать плавники и ждать своей очереди.

– Галька, миленькая, у меня ведь дело жизни и смерти…

– Либеральное будущее Потусторонней России важнее твоей жизни и уж тем более твоей смерти, – возразила Галина, откидывая за плечо гладко-блестящую, точь-в-точь хвост ящерицы, косу. «Миленькая» не задобрила ее ни на каплю. К встречам союза она относилась ответственнее всех, опозданий не одобряла, нарушения регламента и вовсе воспринимала личным ущемлением. – Мы уже начали обсуждение «Материи и нечистой силы» Крампуса, не прерываться же посередине? Изволь ждать, раз задержался.

Споры с ней не имели смысла – в этом Егор убедился еще в детстве. Из всех соседей Лесное царство ладило с Медной Горой лучше других, так что до войны им с Галиной часто приходилось проводить время вместе. И уже с младых ногтей крошечная царевна проявляла склонность к начальствованию: организовывала детей то в потешную артель, то в мануфактуру. А все в подражание своему идеалу – старшей сестре Татьяне. Ту за прорывные мысли и несгибаемый характер прозвали Гранитом, Галине же, с легкой руки Егора, досталось мелкокалиберное «Галька». Досадовала она на это чрезвычайно и в долгу не осталась: стала звать его – из-за истории, о которой он предпочитал не вспоминать, – «месье Мочены-панталоны».

Все это было в прошлом, в беззаботном детстве, отсеченном годами войны и недоверия даже меж соседями. После мирного договора же многое изменилось, и впервые переступив порог лицея, Егор с удивлением разглядывал девочку со смуглой кожей, змеино-малахитовыми глазами, глянцевой косой и запахом сладко-теплым, словно нагретый на солнце камень. Удивление это подпитывалось пуще тем, что помимо детских проделок их с Галиной связывало кое-что другое: тайно уговоренная родителями в год их рождения помолвка. И если раньше сие обстоятельство служило исключительно une source d’embarras[1], то теперь…

А что теперь?.. Бес его разберет, но в ту первую встречу щеки у Егора разгорелись так, что хоть ватрушки на них пеки, а ночью в голову лезли наиглупейшие строчки – то про глаза-самоцветы, то про косу – змеиный хвост, то про кожу – медный шелк.

Правда, наутро оказалось, что помимо косы у Галины отросло и желание командовать – в особенности им, Егором. На первой же рекреации она объявила, что намерена создать секретное либеральное общество для дискуссий о будущем силы и государства и что он уже записан первым членом. Егор согласился, при одной кондиции: новом для себя прозвище. Втайне он надеялся на емкое «Половод», раз уж фамилия звучная – царская! – но на ближайшем построении отчего-то так оробел, что на приказ Дуба Алексеевича назваться вместо «Половодов!» изо всех жабр возьми да и гаркни: «Водолопов!» Смеху было – стены тряслись. И прозвище Водолоп закрепилось мгновенно. Однако Егор не жаловался: все благозвучнее, чем «месье Мочены-Панталоны».

– Ты опоздал, – назидательно сказала Галина, – а значит, сло́ва покамест не имеешь. Жди. И непреодолимую свою наклонность к эпиграммам тоже придержи до срока.

Она глянула еще суровее, каменным взглядом тетки, Хозяйки Медной горы, на которую так не желала походить. Тем самым взглядом, который побудил Егора как-то настрочить: «Коли все идет без смуты – добродушна наша Галька, опоздай хоть на минуту – пробуждается Хозяйка». Цитировать это он, впрочем, не торопился: наживать смертного врага в лице невесты – пусть даже до свадьбы еще как до Буяна – было бы недальновидно.

– Обсуждаем далее, – Галина обратилась к остальным участникам союза. – На чем мы остановились?

– На том, что Крампус отчего-то отрицает дуализм силы, – заметила Маруся, заправляя выбившиеся огненные пружинки за оттопыренные уши. Несмотря на все усилия, прическа ее, как и всегда, больше походила на курчавую медвежью шапку, чем на установленную по лицейским правилам куафюру. – И причины я все никак не уразумею.

Запустив руку в карман, она извлекла на свет четыре мятные конфекты в золотых обертках и положила перед каждым на стол.

– Сегодняшняя контрабанда, – хмыкнула она довольно. – Дядька Иннокентий едва не застукал, да я успела укрыть под фуражкой.

Маруся Урсовна Троебурова при знакомстве неизменно представляла себя в силу крепкой картавости «Маг’уся Уг’совна Тг’оебуг’ова» и всегда пристально следила за эффектом: на засмеявшегося человека еще долго морщила нос, к сохранившему же серьезность сразу теплела. Прозвище у нее было Рыжая Бестия, и приклеилось оно не столько за пламенную шевелюру, сколько за поразительное умение незаметно для учителей и инспектора проносить в лицей все, что угодно, от коврижек и кофия до подцензурных книг вроде «Потустороннего Декамерона» или вольнодумных трактатов Крампуса. Сей талант и обеспечил ей почетное место в союзе. «Конфекты, пуд раков и пять чернокнижий вместились в фуражку у Бестии Рыжей!» – так отозвался Егор при виде Марусиного улова в первый вечер.

– Еще miss Morrigan писала, что дуализм – совершенная редукция, – возразила Галина, привычным жестом подвигая свою конфекту к Егору: к сладостям она склонности не имела, он же с детства не мог пройти мимо таких соблазнов.

– Пусть так, но нас всегда учили, что мы порождения первобытного хаоса, его дети. Мы зерцало живого мира, его отражение, разве не в этом наша суть?

Егор с досадой вздохнул. Ну все, пиши пропало… коли дело дошло до «хаоса» и «сути», то тут хоть помирай, а сиди и жди, пока не наговорятся. Насупившись, он бухнулся на стул, прежде развернув его вперед гнутой спинкой.

Сам он философские изыскания считал ни во что; и на уроках, и на собраниях союза они с завидным постоянством вводили его в рассеянность и уныние. Живых ради тепла мучить нельзя, это он понимал и без тысяч страниц рассуждения об истоках силы и первобытном хаосе, без зерцал и дуализмов. В сравнение с пустым фразерством даже поиск икса в алгебраической задачке наполнялся бо́льшим смыслом – по крайней мере понимаешь, что ищешь. Что же до треклятого Крампуса, то его Егор и вовсе не дочитал: неизменно засыпал на седьмой странице, носом прямо в картинку с раззявленной хищной мордой. «Первобытный хаос» рождал хаос в голове, и даже теперь, хоть он и пытался внимать друзьям, мысли расплывались мальками. Однако в прошлый раз, когда он вперед отведенной ему очереди брякнул: «На кой мне хаос первобытный, коль на уме лишь ужин сытный?», его едва не исключили из союза, так что теперь Егор помалкивал.

– Крампус не отрицает дуализма, – рассуждала тем временем Галина. – Он считает, что зерцало не говорит о всей нашей связи. Отражаемый и отражение не рождают ничего нового, в то время как наше взаимодействие с живыми преобразует материю. Гегель, понимаешь? Тезис и антитезис рождают синтез.

– Пустые заявления, в подобные теории я не очень-то верю.

– Нам пристало руководствоваться не верой, а логикой, – ровно заключила Галина и повернулась к Вильгельму. – А ты что думаешь, Жаба? Ты за зерцало или синтез?

Прозвище «Жаба» Вильгельму Чернополк-Камышову дали не только за болотное происхождение, но и чтобы впредь не зазнавался: по приезде в лицей он со своим ростом адмиралтейского шпиля, с греческим носом и водорослевыми глазами с поволокой смотрел на всех свысока, а на предложения Егора подружиться поджимал губы и по-франтовски откидывал роскошную каштановую челку. Мол, война войной, а болотному царевичу с водяным и в мирное время не по пути. Говорил так явно в отместку за судьбу дяди, изгнанного из страны принца Бориса. На что Егор резонно отвечал, что не заставлял Бориса Кощеевича похищать себя и запирать в подводную клетку, а значит, и не может быть в ответе за опалу зарвавшегося принца. На это каланча Вильгельм фыркнул и процедил сквозь зубы: «Шельма водяная». Разве такое обращение пристало с товарищем-лицеистом, да еще и соседом через перегородку? Пришлось пару раз побить его в плавании, а потом и на состязании поэтических чтений. От очередного проигрыша и присовокупленного к нему «Что скрывает франту челка? Что под ней лишь балаболка!» надменный Вильгельм озверел и бросился с кулаками, за что немедленно загремел на двое суток в карцер, на хлеб и воду. Егор сутки торжествовал, а вечером второго дня стянул с ужина малиновый пирожок, прокрался в подвал и просунул под дверь несчастному заключенному. На тихий вопрос: «Кто тут?» честно ответил: «Водяная шельма». Там пораженно ахнули, секунду посомневались, а потом торопливо приняли подарок. Стоило заточению болотного царевича окончиться, как Егор обнаружил, что побогател на верного друга и подельника по шалостям, а союз «Нечистая сила» – на нового собрата.

И все же в назидание Вильгельма прозвали Жабой.

– И зерцало, и синтез – суть редукция, – протянул он, закидывая конфекту в рот и по обыкновению откидываясь к спинке стула. В руках у него мелькало крошечное шило – то самое, которым он выцарапал каждому участнику союза особый знак под козырьком фуражки. Теперь же он царапал на краю столешницы фривольное слово. – В тринадцатой главе Крампус пишет, что у силы нет начала, есть только вечность. А как хаос непрерывен, так и у нас не может быть высшего предназначения что-то отражать или вступать с чем-то в синтез, быть тьмой или светом. Путь созидания или деструкции не есть неизбежность, это выбор…

В ушах Егора зашумело, в голове поднялся чад. Он окончательно потерял суть разговора. Да что ж им, пустозвонства на уроках словесности не хватает?.. Привычно было бы отвлечься на рифмы, но сегодня и это не помогало. В груди тянуло, звало, шептало. Тайна подцепила за губу на крючок и теперь яростно подергивала нитку.

Сквозь колючее, тревожное чувство доносились обрывки жаркого обсуждения, бесконечные «хаос», «сила», «первопричинность»… Егор слушал и в нетерпении щелкал по козырьку фуражки. Он закинул было в рот Марусину конфекту, разгрыз – но вкуса не почувствовал, а от запаха мяты и вовсе стало дурно. Так что пожертвованную Галиной сладость он сунул в карман.

Ожидая своей очереди, он так крепко задумался, что очнулся лишь от торжественного:

– Вот мы и пришли к тому, почему сей трактат запрещен цензурой в пяти потусторонних государствах.

Наступила тишина. Подняв голову, Егор обнаружил три напряженных выжидающих взгляда.

– Чего молчишь, Водолоп? – спросила Галина. – Считаешь ли ты нас зерцалом живого мира?

Егор насупился.

– Не хочу я быть ничьим зерцалом.

– Тогда кто ты? Синтез? Импульс? Хаос?

От требовательного тона стало горячо и еще более колюче.

– Да Егор я, Егор! – отмахнулся он в возбуждении. – Егор и все! Вот мой нос, вот жабры, чего рассуждать-то!

– Золотые слова нашего будущего императора, – хохотнула Маруся. – Такой и будет твоя речь на короновании? «Вот мой нос, вот мои жабры»?

– До императорства мне еще как до Буяна, – сказал Егор, привычно передергиваясь от мысли о престоле. – Ma tante, слава Берендею, жива и здорова, так что мне все еще можно писать эпиграммы и подсыпать соль инспектору в кофий.

– Умение мыслить логически и в этом не помешает, – хмыкнул Вильгельм. – Ладно, шут с ним с Крампусом, – продолжил он, явно стараясь увести тему ради спасения Егора. – Теперь говори, про какой подвал ты все твердишь и что тебе там нужно.

Маневр ему не удался: Галина заподозрила неладное.

– Пусть сперва скажет мнение по поводу книги, – велела она, прищурив до щелок змеиные глазки. Снова сделалась решительно похожей на тетку: именно так Хозяйка смотрела на плененных ею живых мастеров, приказывая оживлять камень. Душа от этого взгляда трепыхалась в страхе. «Месье Мочены-панталоны» тому подтверждение.

Только сейчас Егор уже не пугливый малек, и, несмотря ни на какие помолвки, повиноваться не обязан.

– Ну не дочитал я твоего Крампуса! – сказал он с вызовом. – Не дочитал! Не до этого было.

– Не до этого? – ахнула Галина. – Что может быть важнее будущего отечества и нашей силы?!

Вильгельм примирительно выставил ладонь.

– Подожди, Галька, не кипятись. Дай ему объясниться.

– И то правда, – кивнула Маруся. – Водолоп даже конфе мту не доел – случиться должно было что-то поистине невообразимое.

Убежденная веским доводом, Галина дернула подбородком.

– Ну что там у тебя, выкладывай.

От их поддержки Егор воодушевился. Наконец он дождался, можно рассказать то, что поважнее зерцал или импульсов. В груди вспыхнула горячая благодарность Лицею: где бы еще ему пришлось найти столько друзей? Товарищей, близких по разумению мира и любви к авантюрам? «Дружба крепкая, как дуб, что не сломать» – вот что значилось на гербе Лицея – и не зря. Егор не сомневался: отказа в важном деле не будет.

– Ну вот что, – он вскочил, крутанул стул на ножке и сел как пристало. – Пиявка нашел мой блокнот, а там на него строчки.

Все оживились:

– Что за строчки?

Выслушав эпиграмму, Вильгельм хохотнул: «Неплохо», но Егор только отмахнулся: гордость за удачную подколку давно увяла.

– И что на это Пиявка? – спросила Галина.

– Вызвал на дуэль, – Егор дернул плечами. – Сегодня после праздника в полночь. Пойдешь в секунданты?

– Разумеется, – не задумавшись, ответила Галина. – А дальше?

– Дальше… – Егор замялся. – Я был без перчаток, и он сказал… сказал… что в нашей семье никто не чурается пачкать руки.

– О чем это он? – нахмурилась Маруся.

Галина все поняла мгновенно.

– О «ночи, когда императрица сняла перчатки».

За столом стало тихо, все опустили глаза. Егор обвел друзей торопливым взглядом.

– Вы же знаете, что это все вздор! Тетушка никогда не стала бы…

– Мы знаем, – спокойно сказала Галина, внезапно озабоченная тем, чтобы все страницы Крампуса лежали ровно.

– Мы знаем, – повторил Вильгельм, поворачивая на мизинце фамильный перстень с изображением листа кувшинки.

– Мы знаем, – отозвалась Маруся, доставая колоду предсказательных карт и принимаясь тасовать из одной руки в другую.

– Ну и вот, – кивнул Егор облегченно. – Я и хочу, чтобы остальные узнали.

– Как же ты собрался этого добиться? – спросил Вильгельм.

– Расспросив того, кто был в той спальне той ночью, – сказал Егор веско и поглядел на Марусю.

Галина снова первая поняла ход его мыслей.

– Старый князь Троебуров? Ты с ума сошел! – воскликнула она.

– Но он был там, он знает правду!

– Grand-père?[2] – охнула Маруся. – Да ведь он впал в детство – видит призраков прошлого и говорит только с ними.

– А его трансформации! – подтвердила Галина. – Бестия говорила, они теперь и вовсе непредсказуемы. Ты знаешь ли, как опасен растревоженный тридцатипудовый медведь? Нет, нет, это форменное сумасшествие.

Маруся тем временем уложила колоду и вытянула карту. Выпал Солнечный круг. Ничего хорошего это не предвещало.

– Подумаешь, карты, – как можно беззаботнее сказал Егор. – Ты как-то вынула ворона и утверждала, что это к страху, а оказалось всего-то – Кощей прислал свою Катерину.

– Да разве Катерина эта – не страх? – жалобно возразила Маруся. – Каждый раз как ее увижу, так у меня гусиная кожа. И эта ее саблезубая мадам… Постоянно рыщет глазами, дышит за плечом. Не удивлюсь, если она кощеевская шпионка.

Маруся передернула плечами, и Егор почувствовал, как его самого под воротником вроде как холодно ущипнули.

– На этот раз все будет по-другому, – сказал он уверенно.

– Как же ты думаешь добраться до Медвежьего дома?

Что ж, пришла пора сознаваться. Да, это и было самой опасной частью Егорова замысла, и тут он больше всего боялся потерять их поддержку.

– Через подвал, – веско сказал он.

– Да что это за подвал? – воскликнул в растерянности Вильгельм. – Я никогда ни о чем подобном не слышал.

– Я слышала, – сказала Галина, кусая губы. – В подвале Лицея, за охранными заклинаниями и соляным порогом есть переходные врата, способные открыться в любые другие – если хватит силы правильно пожелать. – Она строго глянула на Егора. – И ты решил без разрешения спуститься в тайное крыло, взломать заговоры и попробовать попасть к заставе около Придорожного камня?