Чужая в двух мирах

Глава 1. Два мира в одном

Наверное, самое яркое воспоминание нашего детства – это мама. Её лучезарная улыбка, весёлый смех, тёплые руки, нежные объятия. Это всё наша мама. И я помню её такой.

Матушка родилась на плантации близ Сент-Огастина. Дочь надзирателя и любовница хозяина. Вся её недолгая жизнь прошла в доме господина и в его постели. Когда говорят о возлюбленных, имеют в виду любовь. Но в рабстве нет святого чувства. Мою мать господин Эдмунд не любил. Он владел ею, как легкодоступной вещью.

Для мужчин рабство выгодно. Не нужно тратиться на подарки и ухаживания. Не надо читать стихи и петь романсы. Достаточно приказать раздеться собственности, и всё. Для женатых плантаторов рабыни просто находка. Их жёны не воспринимали любовниц – рабынь угрозой семейного счастья. Ревновать к чернокожей женщине ниже их белого достоинства. Они не устраивали ссор своим любвеобильным мужья. Белые жёны срывали злость на безвольных рабынях.

Хозяйка орёт и хлещет тебя по щекам за то, что ты нерасторопная лентяйка. И только ты знаешь причину её недовольства. Её муж вчера в своём кабинете оказывал тебе своё хорошее расположение. Владел тобою. В чём твоя вина? Ты родилась красивой рабыней, и тебя захотел твой хозяин. А ты должна быть кроткой, услужливой, верной рабой. И даже твои дети, рождённые от хозяина, будут рабами.

Я была не единственным ребёнком своей матери. За годы в постели хозяина мама произвела на свет девять детей, но выжила только я. Она не успевала разродиться и схоронить дитя, как хозяин старательно заделывал ей очередного. И так до самой её смерти.

Все дети боятся потерять мать. Мы не можем представить себе жизнь без любимого для нас человека. Она необходима нам, ведь без неё наше существование в этом мире было бы невозможным.

Я ужасно боялась нашего с ней расставания.

Ещё будучи совсем маленькой, я стала свидетельницей самой жуткой и жестокой сцены. Из рук чернокожей рабыни вырывали ребёнка. Маленького мальчика. Он был не старше меня. Совсем кроха. Держась за вопящую мать, малыш плакал, а один надсмотрщик, схватив за ноги, тянул его к себе. Мать пыталась удержать своё дитя, но пришёл другой надсмотрщик. Он размахнулся и ударил кнутом рабыню. Кожаная бечевка разорвала и так худую ткань на спине женщины. Пройдя, оставила ярко-красную полосу.

Мой детский разум не сразу понял, что это кровь. И только когда мужчина с кнутом повторил, а рабыня, взревев от боли, разжала руки, я закрыла глаза, именно в этот момент я испытала сильнейший страх потерять маму.

До меня донёсся хриплый голос бившего рабыню:

– Расплодились нигеры!

Сына той рабыни бросили в клетку, как животное. Торговец закрыл на замок и двинулся дальше собирать по плантациям свой товар. Рабыня попыталась бежать за повозкой, но кнут догнал её быстрее, чем она успела сделать шаг. Итак, он терзал тело женщины, пока телега не скрылась за поворотом. Она не кричала, как минуту назад. Эта женщина лежала на пыльной дороге и вздрагивала от каждого удара. Её тело походило уже на кровавое месиво, но надсмотрщик не останавливался. Он всё бил и так горем угнетённую мать.

Они считали, что мы не умеем любить и все наши порывы обычные животные инстинкты. Стоит забрать у нас дитя, и мы тут же, как кошки, забудем о нём. Родим другого. Потом ещё одного и ещё. Итак, пока будем в состоянии рожать новых рабов для господина.

В тот день я бежала к матери в господский дом. Я так быстро бежала, боясь, вдруг этот торговец вернётся, и заберёт меня. Мне, казалось, что рядом с мамой я в безопасности. Она никогда меня не отпустит, даже если её так же сильно будут бить, как ту рабыню.

Какой наивной я была тогда. Не торговца следовало мне бояться, а того, кто продавал. Моего отца.

Я босыми ногами вбежала через чёрный ход на кухню. Хорошо помня, что мама говорила о доме белых господ. Нам нельзя заходить туда без позволения. За ослушание последует наказание. Но я тогда совсем не думала об этом. Я хотела увидеть мать и прижаться к ней. Я хотела укрыться в её руках от преследующего меня страха быть оторванной от мамы.

Она стояла и взбивала тесто для пирога. Скоро обед и наши хозяева соберутся в столовой. Блюда должны быть готовы в срок иначе кто-нибудь обязательно ответит за промедление.

Я бежала по кухне, маневрируя между телами рабынь. Среди серых одинаковых платьев домашней прислуги я быстро отыскала мать.

– Мама! – кричала я, влетая в неё, – Мама не отдавай меня злому дяде!

От неожиданности у матери выпала миска из рук. Звук бьющейся посудины заставил всех остановиться на мгновение. Рабыни смотрели на меня, обнимающую материнские ноги.

– Мэг, если любимого пирога масы Эдмунда не будет на столе, ты отхватишь плетей! Ясно? – зло крикнула рабыня – экономка.

Я не любила тётушку Тару. Она всегда ходила, задрав нос как можно выше, считая своё положение в доме хозяев самым привилегированным. Тётя Тара говорила, что на ней держится весь дом. Без неё белые и дня не проживут, потому что только она способна всё и всех проконтролировать. И хозяин очень любит её. Тара же была её кормилицей. Но мы-то отлично знали, она для них чуть дороже гончего масы.

– С масой Эдмундом я уж как-то сама разберусь, – огрызнулась мама.

Тётя Тара завернула, как обычно, свой нос и устроила нагоняй другим рабыням. С моей матерью она особо не ругалась. Кормилица хозяина знала о связи моей матери с Эдмундом.

– Ну, что случилось? – спросила мама, опускаясь на колени.

– Злой белый дядя забрал ребёнка у тёти, – плакала я.

Она обняла меня. Тёплые руки мамы гладили спину, а губы целовали мокрые от слёз щёки.

– Перестань, милая, – успокаивала она, – тебя никто не заберёт.

– А надсмотрщик бил её, – я расплакалась, представив маму на месте той рабыни.

– Меня бить нельзя, и тебя никто не заберёт, Лили, – руки мамы уже обнимали мои щёки.

Я смотрела в её глаза. Они мне показались такими искрящимися, как капельки утренней росы. Моя мать пыталась сдержаться и не расплакаться. Она не хотела меня напугать. Лучше чтобы маленькие дети не знали, что в этом красивом мире, куда они пришли есть боль и горе. Мама старалась, как могла оградить меня от этой жестокой жизни раба.

Когда я узнала о своём рабском положении – мне было шесть лет. Очень поздно для такой правды. Многие чёрные дети уже к трём знали, что они собственность. А я жила и не знала об этом. Я бегала за бабочками. Я не собирала хлопок на плантации, как другие дети. Я ела вкусные блюда, приносимые матерью из дома. Я ела их и не догадывалась, что это всего лишь объедки с господского стола. Куски поощрения, брошенные нам, как собакам. Я не видела, как хлещут провинившихся рабов кнутом. Мама не водила меня на расправы. А для всех это зрелище было обязательным. Так сказать, поучающим и в назидание другим. Я не слышала стонов рабов в холодных ямах. Не видела беглецов в колодках. По прихоти хозяйки все наказания проводились за домом на конюшнях. Её впечатлительная натура не могла выносить жестокости.

Я узнала о рабстве в день, когда у матери забрали дитя. Первые шесть лет своей жизни я была счастливым ребёнком. Почти таким же, как белые дети моего отца. Но в тот день, прижавшись к матери, я услышала самую страшную правду от тёти Тары.

– Когда надоешь масе, пойдёшь собирать хлопок на плантацию и ублажать надсмотрщиков. Они уж точно не будут с тобой так обходительны, как хозяин. И твою девку он тоже продаст. Вон, какая красивая. За неё много заплатят. Хозяин наш христианин и с ней не возляжет, когда девка распустится,– злобно пробурчала Тара.

Моя мама встала. Выпрямилась во весь рост. Её руки сильнее прижали меня к себе.

– Заткнись, старая ведьма! – прорычала мать.

Её голос напугал меня сильнее, чем слова тёти Тары. В голосе моей матери было столько злости и ненависти, что придавали ему некое звериное звучание. Она, словно загнанная в угол собака, рычала и скалилась на экономку.

– Правду никто не любит, Мэг, – ехидно сказала Тара. – То, что ты снова забрюхатела от масы, особенной тебя не делает. Ты рабыня и девка твоя рабыня. Не забывай это.

Так, я узнала о своём рабстве. Весь день я держала маму за подол платья, боясь потерять. Даже зашедший маса, не заставил меня отпустить край её платья.

Когда он вошёл все замолчали. Я ощутила их страх перед ним. Опустив глаза в пол, рабыни ещё старательней готовили. Мама прятала меня от глаз Эдмунда за пышным подолом платья. Маса не разозлился, увидев меня на кухне. Мой хозяин скупо улыбнулся и потрепал меня, как собачонку, по голове. Мне шесть лет и это была моя первая ласка, которую я удостоилась от родного отца. Я и раньше видела его. Он чаще всего проходил мимо, не замечая девочку, прячущуюся за деревьями его сада. Иногда наши глаза встречались. Я резко дёргалась назад и бежала без оглядки. А он продолжал свой путь. Прибегая в нашу с мамой лачугу, я пряталась. Меня тянуло к нему, и я ужасно боялась его. Наблюдая, как он возится со своей белой дочерью, я представляла себя на её месте. Какое же это счастье, когда у тебя есть любящий отец. У меня он был. Я видела и слышала его, но ближе чем на этой кухне папа ко мне никогда ещё не был.

Поначалу я приставала к матери с глупыми детским вопросами:

– Почему мы не с папой?

– Почему не мы живём в его доме?

– Почему он не любит нас так, как их?

Мама вздыхала и вместо нужных мне ответов, обнимала меня. Наверное, ей было тяжело говорить об этом. Не знаю, любила ли она его? И вообще, возможно ли искренне любить своего хозяина?

Моя мать была очень красивой. Настолько красивой, что ей завидовали. Её ненавидели за эту красоту и проклинали. Никто не хотел общаться с ней. Даже у рабов есть друзья, но мою мать обходили стороной. Считая её любимицей хозяина, а значит, некой предательницей. Будто у неё был выбор. Любить господина или не любить. Единственным близким человеком у неё была я.

Мои бесконечные «почему» прекратились, когда глаза моей матери закрылись навсегда. Её сердце остановили тяжёлые роды. Мой брат не прожил и нескольких минут. Той ночью десятилетняя девочка повзрослела. Я боялась, быть проданной и потерянной для неё. Боялась никогда не увидеть добрые светящиеся любовью мамины глаза. Страшилась не почувствовать её руки на своём теле. Я страшилась злого дядю, забирающего детей. Он приходил ко мне в кошмарах каждую ночь. Я просыпалась в поту и слезах. Прижималась к матери, но всё равно не могла уснуть до утра. Я думала, стоит закрыть глаза и это кошмар снова вернётся. Господи, я боялась не того. Мои детские страхи обрели другую реальность. Не меня забрали у неё, а её у меня забрал очередной ребёнок Эдмунда.

Над могилой матери раб-пастор прочитал молитву. Пропели и ушли. Тоже мне событие. Ещё одна рабыня ушла в мир иной. Никому до этого не было и дела. Я стояла возле насыпанного холмика, под которым лежала моя мать, и плакала.

Самого утра шёл ливень. Мои слёзы терялись в этом потоке воды.

«Жаль, что я так не умею плакать, как небо», – думала я, сжимая маленький букетик цветов.

Мне только исполнилось десять лет. Совсем ребёнок, но не для рабства. Детство у невольников заканчивалось, как только они начинали ходить и говорить. Уже в четыре года маленькие рабы помогали родителям на плантациях. Выполняли работы в господских домах. Меня не коснулась эта повинность. Пока была жива мама, она оберегала меня. Отдаваясь по первому же требованию масе, обеспечивала мне лучшую жизнь. Но, теперь мамы нет. Как со мной поступит человек, которому я обязана рождением? Заберёт в свой красивый дом? Или отправит на плантации под палящее солнце? А может, как сказала Тара, продаст. Но, как бы он ни поступил со мной, так больно мне уже никогда не будет. В этом мире я осталась совсем одна.

Глава 2. Дом хозяина

Ближе к вечеру прекратился дождь, а серые сумерки медленно покрывали мокрую землю. Я всё ещё стояла у могилы матери. Мои босые ноги увязли по щиколотку в грязь. Платье мокрой тряпкой прилипало к коже. Я то и дело вздрагивала не то от слёз, не то от холода. Прижимая к груди маленький букетик, я никак не могла решиться возложить его на могилу. Почему-то ещё в детском сознании был страх, если я положу букет, то стоять тут уже не нет смысла. Мне придётся уйти. Но куда? В старую хижину? Без мамы она опустела и стала чужой.

Стоя там, я словно чего-то ожидала. Как будто ещё один час возле могилы матери что-то поменяет в моей жизни. Я терпеливо ждала неизвестности, а дождалась роковых перемен.

На моё детское худенькое плечико опустилась тёплая рука. Я не слышала, как он подъехал. Не слышала, как спешившись, подошёл ко мне. Я витала где-то в прошлом. В днях, когда ещё была жива моя мама. От его неожиданного прикосновения я не вздрогнула. Только повернулась. Подняв голову, посмотрела кто это.

Не знаю, любил ли хозяин мою мать. Но в тот вечер даже сумерки не смогли скрыть боль в глазах масы. Мне хочется думать, что его чувства к рабыне были искренне, иначе быть не могло. Не каждый рабовладелец поступил бы так на его месте.

– Идём, Лили, – спокойно сказал он.

Я ждала, что отец возьмёт за руку. Только он ограничился словами «идём, Лили». Он позвал, и я, положив цветы на могилу, пошла за ним. Пошла за человеком, кому принадлежала моя жизнь с самого моего рождения.

Отец вёл лошадь, а я, чуть переставляя замёрзшие ноги, плелась за ним.

Проходя по посёлку рабов, я хорошо ощущала на себе их взгляды. Они, словно камни, летели вдогонку. Для рабов я была таким же изгоем, как и моя мать. Сначала хозяин присмотрел для себя Мэг и забрал её в свой дом. Теперь этой привилегии удостоилась её дочь. И никто из них не догадывался, как сильно я не хотела идти за ним в этот проклятый дом. В дом белого господина, где моя мать зачинала каждый год детей, медленно убивавших её.

В господский дом я вошла через парадный вход, оставляя за собой грязные следы. В холле нас встретила Тара. Улыбаясь хозяину, на меня она бросала недобрые взгляды. А увидев грязь от моих ног на полах, натёртых до блеска, зло вытаращила чёрные глазищи.

– Тара, отмой девчонку и одень прилично, – приказывая экономке – рабыне, отец не глядел в мою сторону. – Она будет компаньонкой для моей дочери Изабель.

Я компаньонка для Изабель, его дочери. Как будто я не его дочь. Эти слова глубоко ранили мою ещё детскую душу.

– Да, хозяин! – присаживаясь в реверансе, сказала Тара.

Её толстые руки тут же потянулись ко мне. Больно сжав плечи, она утащила меня из холла. По пути приказывая двум рабыням вымыть пол.

Я не первый раз сидела в лохани. Мама часто купала меня и нежно тёрла кожу мыльной тряпкой. Тара же скребла так, что казалось, после купания я останусь вовсе без кожи.

Она мыла и ворчала.

– Зачем он притащил тебя? Лучше бы продал. Хозяйка недовольна, – она тяжело вздохнула и, сжав рукою мой подбородок, подняла его кверху. – Красивая. Какая же ты красивая. Не быть тебе счастливой, Лили. Твоя мать передала тебе своё проклятие. Красоту.

Она цокнула языком, вертя моё лицо.

– А мама сказала, что я буду самой счастливой, – не выдержала я.

Мои первые слова за весь день и в защиту самой себя. Раньше это делала мама.

Глядя на удивлённую Тару, я решила, что никому не позволю унижать меня и говорить мне гадости. Я не буду, склонив голову, молчать. И я не страшусь злую экономку.

– Если для твоей матери было счастьем рожать детей от масы каждый год, то она была самой счастливой рабыней, Лили, – буркнула Тара, выливая на меня кувшин с холодной водой.

Я резко встала в лохани, расплескав воду. Самый первый подзатыльник прилетел мне от Тары. Это было неожиданно и очень больно. За десять лет меня ни разу не ударили. Мама никогда не била меня, говоря, что я самая послушная девочка на свете. А тут какая-то злая тётка бьёт меня. Мои глаза от обиды защипали, но слёзы так и не выступили. Наверное, я выплакала всё на могиле матери. Единственное, что я смогла, это также зло посмотреть на обидчицу.

Тара кинула мне простынь.

– Вытирайся! – рявкнула она.

От её грубого голоса я даже вздрогнула. Вот жестокая женщина. Как ей вообще доверили когда-то смотреть маленького масу Эдмунда. Её близко подпускать к детям нельзя.

Пока я вытиралась, косо смотря на злую Тару, в комнату вошли две рабыни. Они принесли мне одежду. Не успев закрыть за собою двери, рабыни продолжали обсуждать вполголоса хозяина.

– Видно, Мэг и после смерти держит хозяина за яйца, – шептала одна.

– Да, раз он притащил её в дом. Хозяйка уже рвёт и мечет в кабинете, требуя, избавиться от ублюдка, – хохотнула вторая.

Их перешёптывания прекратил грубый голос Тары:

– А ну, заткнитесь! А то плеть покажет, кто кого держит за яйца!

Те притихли, опустив головы. Тару в доме боялись. Через неё хозяева общались с рабами. Она раздавала приказы от господ и зорко следила за их пополнениями. Чернокожая экономка даже контролировала наказания за провинности. Жестокая и железная Тара.

– Дайте мне одежду, – вырывая из их рук, сказала Тара, – Заняться нечем? Почистите столовое серебро!

– Мы вчера его только начистили, – в один голос возмутились девушки.

– Ещё раз начистите или мне на конюшни вас отправить? – пригрозила экономка.

После таких угроз рабынь и след простыл.

Тара принялась меня одевать.

Моё первое платье. Это не рабская униформа. Не груботканая юбка. Это был настоящий шёлк.

Голубого цвета платье, ленточки в тон и мягкие туфельки с бантиками. Шёлковое платье нежно ласкало тело, а вот с туфлями вышла неприятность. Они были узкие, и сильно стискивали мои ступни. А стоило мне встать, как давящая боль расползалась по ногам.

Я простонала, переминаясь с ноги на ногу.

– Привыкай! – сказала Тара, заметив мои страдания. – Здесь, Лили, босыми ногами не ходят.

Взяв за руку, она помогла мне сделать несколько шагов по ванной комнате. Каждый раз, качая недовольно головою.

– Не знаю, что маса Эдмунд обещал твоей матери, – Тара тяжело вздохнула, – но в его дом ты входишь не рабою. Зря! Ой, зря, он делает это, – сложив руки на своём большом животе, говорила она. – Он показывает тебе мир, от которого потом будет сложно отвыкнуть. Ты не белая, Лили. Ты рабыня и никогда не забывай об этом. Твоя мать забыла и вот результат. Где она? Нельзя любить своего хозяина. Это грех.

Закончив учить своей рабской науке, она взяла меня за руку и повела в кабинет хозяина. Я плелась за ней, не осмеливаясь поднять глаз. Туфли жали, но самое ужасное это тугая причёска. Тара очень сильно собрала мои волосы и перевязала их лентой, что я почувствовала, как натягивается кожа на лбу. Проходя мимо большого зеркала в холле, я мельком посмотрелась в него. В нём был непривычный мне образ Лили. Из зеркальной глади на меня смотрела настоящая белая леди.

Моя кожа имела поразительный контраст с угольной кожей Тары. И если, честно, я больше походила на белую девочку, чем негритянку. Даже волосы светлее и не так кучерявятся. Неудивительно, что меня считают чужой среди рабов. Теперь я и вовсе буду для них белой.

Когда мы вошли, господин Эдмунд сидел за своим столом, а его жена, расхаживая взад и вперёд, махая руками, кричала. Наше появление нисколько не угомонило её. Она, кинув взгляд в мою сторону, ещё больше заревела:

– Ты разрешил ей надеть одежду нашей дочери?! Ты сошёл сума! Она же чёрная! Она рабыня! Откуда тебе знать, кто на самом деле её отец! Они же совокупляются, как животные!

– Заткнись, Джейн! – стальным голосом приказал муж.

Джейн резко обернулась. Весь её вид выражал злобу и негодование.

– Ты оскорбляешь меня, Эдмунд! – прошипела она сквозь зубы. – Я закрывала глаза на твои шашни с Мэг, но её ублюдка не потерплю в своём доме!

Хозяин Эдмунд резко встал и, упёршись руками в стол, посмотрел на разъярённую супругу.

– Это мой дом. Он принадлежит моей семье уже два столетия, и я буду решать, кто будет жить в моём доме, – его голос был холоден, как и он сам.

Госпожа Джейн и так всегда бледная, а тут её кожа стала белее хлопка на плантациях её мужа. Приложив руку к тяжело дышащей груди, она выбежала из кабинета. Пышная юбка Джейн, как пощечина, пролетела по моей щеке, заставив закрыть глаза. Открыла я их, только когда хозяин сама подошёл ко мне.

Его рука обожгла мне щёку.

– Ты будешь жить в моём доме, Лили, – он говорил, а глаза бегали по моему лицу. – Я не могу признать тебя официально, но прав дочери не лишаю. Ты получишь подобающее воспитание для леди, а когда придёт время, я выберу тебе подходящего мужа.

Не выдержав такого пристального взгляда, я опустила глаза. Я смотрела на его камзол с позолоченными пуговицами, лишь бы не встречаться с голубыми глазами масы.

– Спасибо, хозяин, – прошептала я.

Его горячая ладонь погладила меня по волосам.

– Не хозяин, Лили, а отец, – поправил он меня.

Я сотни раз представляла себе наш разговор на тему отцовства, но в моих мечтах это было не так. Он не был скуп на слова и объятия. Хотя, что я знала о своём отце? Ничего. Я знала его, как строго хозяина. И отцом я ещё долго не смогу его называть.

– Ты похожа на свою мать, – всё ещё гладя мои волосы, говорил он, – очень похожа.

Потом маса Эдмунд вернулся за свой письменный стол, и, шурша бумагами, принялся за работу. Тара увела меня в мою комнату.

Вот и вся аудиенция моего отца мне. Он сообщил мне о правах дочери, коснулся щеки и волос, сравнил с любовницей. Я вошла в его дом, как белая, но мой статус рабыни никто не отменял. Освободительные документы отец подписал в день смерти моей матери. Жаль, что я узнаю о них только в день его смерти, а увижу в день, когда меня продадут.

Жена Эдмунда возненавидела меня сильнее, чем ненавидела мою мать. Её гордость была задета. Муж притащил в дом своего ребёнка нагулянного на стороне. И всё бы ничего, только моей матерью была чёрная рабыня. Все соседи смаковали скандал в семействе Дарлингтонов. Госпожа Джейн считала меня виновной, что их временно бойкотировали в обществе плантаторов.

А вот мой отец несколько не скучал по сборищам лоботрясов и зазнаек. Ему хватало дел на плантациях.

Скандалы имеют особенность будоражить умы, но и также быстро забываются. Через несколько месяцев случился новый скандал. Дочь плантатора забеременела от чернокожего раба и все забыли о незаконнорожденной дочери Эдмунда Дарлингтона. Джейн опять возобновила свои поездки на приёмы в Сент-Огастин и на балы к соседям.

Всё меняется, забывается и проходит. Но только не для меня. Моя жизнь в доме отца не была счастливой. За фасадами роскошного дома скрывались самые неприглядные тайны.

ГЛАВА 3. Госпожа рабыня

Я вошла в дом своего отца не рабыней, но и не свободной. По крайней мере, я не знала, что уже свободна. Я даже не знала, что такое свобода. И что с ней делать с этой свободой. Мой мир был ограничен плантацией отца. Смотря за горизонт, когда вставало или садилось солнце, я видела только край земель, принадлежащих ему. Это было его королевство, где он абсолютный монарх. Властелин с правом миловать и казнить.

Я была свободной, и я была его. Его дочерью, которую он признал. Для всех домочадцев я была маленькая мисс Лили. Для гостей и друзей – компаньонка Изабель или просто Лили. Для леди Джейн – черномазый ублюдок. Но всех их – рабов и белых, объединял один взгляд, который они бросали на меня, презрение. Я чужая для всех. Недостаточно белая и недостаточно чёрная. Я между ними. Я разрушила эту границу, соединив два мира в одном. Во мне…

У чёрных рабынь всегда рождались чёрные дети. Даже от белого. У белых женщин чёрные дети от негров. Позор этот не скрыть. Если белым мужчинам всё сходило с рук. Мужчинам всегда всё сходит с рук. Они же мужчины.

Ну, родила рабыня и что? Мало ли кто отец ребёнка. Ребёнок чёрный и они же, совокупляются, как животные. Белым женщинам чёрные дети не прощались. Чёрный ребёнок, как клеймо. И женщины в отличие от мужчин, переполненные чувством материнства, не могли отказаться от своего ребёнка. Она свободная, а ребёнок нет. Он сын раба! И обретёт свободу, только если хозяин даст её ему. Это так несправедливо, когда твой цвет кожи определяет статус в обществе. Чёрный – раб, белый – господин, а я посередине.

Я сотни раз думала, почему он признал меня? Почему забрал в свой дом? Почему дал мне всё, что положено дочери белого господина? Он мог отказаться от меня, как другие белые на его месте. Но господин Эдмунд пошёл против принятых норм в обществе рабовладельцев. Он признал меня! И он не стеснялся моего существования! На все вопросы гостей и знакомых: «Кто это?», он спокойно отвечал: «Компаньонка моей дочери Изабель и моя незаконнорожденная дочь Лилия».

Я не была его позором, но моё происхождение было позором для меня. Дети, рождённые в браке неосвещённом церковью, носили на себе всю жизнь позор своих родителей. За любовь отца и матери мы расплачивались порицанием общества, словно это наша вина. Я часто слышала, что ублюдок – это отродье дьявола, у него с рождения чёрная душа. На мне грех моего незаконного рождения и за всю жизнь мне не замолить его. А я была ещё и дочерью чёрной рабыни. Греховно вдвойне!