Искусство предавать

– А это значит…

– А это значит, что не пройдет и двадцати лет, как их «Крыша Мира» обрушится им на голову.

– Значит… снова война?

– Война? Вздор! На сей раз они не станут грабить и насиловать. Они просто выйдут и пойдут.

– Куда?

– Куда-нибудь. Не важно куда. И ничего живого на их пути не останется. У них нет выбора.

– У нас тоже.

– У нас есть. Мы можем пропустить их… или уничтожить.

– Погоди. Давай подумаем, что бы мы сделали на их месте.

– Ну… я выслал бы лазутчиков все разузнать, а тогда уж…

Лжец

Уверенным безмятежным жестом он коснулся своего непривычно голого подбородка. Непристойно голого. Легкая дрожь омерзения не встряхнула его пальцы. Он не смел позволить себе этого. Он привыкнет, привыкнет… уже привык. Ведь он бреется очень давно. Всегда, с того самого момента, когда первый юношеский пушок тронул его щеки и подбородок. Коротышка с бородой – это слишком смешно, а ему и без того хватило насмешек. Так что он никогда не носил бороду. Никогда.

Это первая ложь, сказал он себе. Первая, но не последняя, потому что он теперь карлик, коротышка, несчастный безбородый урод. И так было всегда. Всегда. Он не смеет помнить ничего другого. Ничего другого не было.

До сего дня он не солгал ни разу. Когда-то все случается впервые.

Мои руки не должны дрожать, напомнил он себе.

Руки не дрожали.

Это первая ложь… первая…

Он знал, что ему предстоит лгать еще долго. Очень долго. Жить ложью, одеваться в ложь, спать на лжи, питаться ложью, дышать ею, захлебываться, корчиться в агонии, каждодневно корчиться в агонии, ибо беспросветно лгать невыносимо. Но он будет лгать, лгать и еще раз лгать. Потому что другого пути нет. Потому что есть только этот.

Он еще раз коснулся подбородка, привыкая к ощущению.

Многие люди всю жизнь бреют бороды. И усы. И волосы. И вообще все, до чего могут дотянуться. Эти психи бреют все. Правда, так поступают не все люди, а только некоторые. Хорошо, что они есть, эти некоторые. Благодаря им его ложь вполне осуществима. Хорошо, что их не так уж много. В мире поголовно бритых он бы свихнулся.

Он окинул прощальным взором каменную тайнопись родного мира. Спокойно и отрешенно, как смотрят умирающие. Но он не умирал. Он уходил наверх. К людям. Он, Шварцштайн Винтерхальтер, короче именуемый просто Шарц, единственный гном, сбривший бороду. Лазутчик. Шпион. Лжец.

– Пойдем, безбородый безумец, – раздался над его ухом тихий голос Наставника. – Я покажу тебе Тайную Дверь. О ней известно немногим, и ты не скоро узнал бы эту тайну, быть может, я и вовсе не доверил бы ее тебе… – голос Наставника пресекся. – …если б не то, что ты, может статься, последняя наша надежда… последняя надежда всего народа гномов, – окрепнувшим голосом закончил наставник.

– Безбородый безумец… – пробормотал разведчик. – Что ж… именно так я стану подписывать все свои донесения. И пусть мое безумие принесет нам удачу!

Вот и вторая ложь. Страшнее первой. Я ведь предаю тебя, Наставник. Знаешь?! Ты так старался воспитать из меня настоящего гнома. Учил. Заботился. Душу вкладывал. А я предаю тебя. Нагло, мерзко, грязно предаю тебя и твою «последнюю надежду». Ты смотришь на меня и видишь взлелеянного тобой героя? Ложь, Наставник. Я не герой, я – мразь. И я растопчу твою последнюю надежду, потому что глупо надеяться на реванш, глупо мечтать о прорыве. Но ты никогда не поймешь этого, несчастный наивный старик, так же как никогда не расстанешься добровольно ни с единым волосом своей бороды. Я впервые увидел, как ты плачешь, когда брил свою. Ты счел это подвигом. Это не было подвигом, Наставник, просто выхода другого не было. Знаешь, если бы все гномы были похожи на тебя, нам не пришлось бы бояться людей. Потому что твоя ненависть к людям благородна. Потому что как истинный воин ты обратил бы к врагу ярость, а не мерзость. И ты бы сражался с равными. Только с равными. Благородные враги – величайшая ценность. Они дороже всего золота и самоцветов мира. Будь все гномы похожи на тебя, люди запомнили бы нас как великих воинов, а не как палачей и мерзавцев, измывающихся над слабыми и сдающихся сильным. Я люблю тебя. Наставник. Прости, я никогда не скажу этого вслух. Вместо этого я предам тебя. Это лучшее, что я могу подарить тебе и другим гномам. Я бы хотел, чтоб все вышло иначе, но у меня просто нет выхода. Прости…

Когда-то ты сказал мне:

– Гномы побеждают любой ценой. В конце концов, это происходит.

И ты ждал этого своего «в конце концов», ждал неистово, истошно. А потом время закончилось, и у тебя не осталось ничего, кроме твоей «последней надежды». Меня. Меня, посланного разведать наилучшие кратчайшие пути для отчаянного самоубийственного марша под копыта человечьих коней. Ты веришь, что этот рейд увенчается успехом? Что ж, верь. Каждый должен во что-нибудь верить. Но я из твоего наставления запомнил другое – «любой ценой», сказал ты. Любой. И я запомнил. А потом думал. Долго думал. Ты очень хорошо научил меня этому, недаром ты – лучший наставник. И я понял то, чего не понял ты сам. В твоих словах был ответ на так мучивший тебя вопрос «что же теперь делать?». Гномы побеждают любой ценой. Любой. И если цена победы – поражение, они платят ее и живут дальше. И побеждают. «В конце концов это происходит». Поэтому я предам тебя, Наставник. Предам, потому что наша нынешняя победа – в поражении. В добровольной сдаче на любых условиях. Потому что только поражение сохранит нас для грядущих побед. Мы слишком плохо знаем людей. Для того чтоб их победить, нужно пожить рядом с ними. Подышать воздухом их мира.

Ты посылаешь меня за войной – я принесу мир. Клянусь.

Мягкая полутьма узкого хода сменилась яркими огнями дворцовой галереи.

«Ото! – подумал разведчик. – Резиденция самого Якша!»

Дальше – больше. Похоже, они направлялись в личные покои Подгорного Владыки.

«Вот слышал же, что наставник вхож к Владыке, а не верил! С другой стороны, и дело-то ведь какое! Владыке тоже небось выжить охота».

Вокруг было удивительно пусто. Словно и не дворец.

«Кто-то об этом позаботился».

Еще несколько лестниц, поворотов и переходов, и «позаботившийся» уже открывал им дверь. Разведчик оторопел. Это был сам Якш.

– Входите живей! – буркнул он. – Не торчите на пороге. Не ровен час, увидит кто.

Разведчик шмыгнул внутрь. Его наставник тяжело шагнул следом, и Якш запер дверь своим перстнем. Щелкнули хитроумные механизмы, дверь слилась со стеной, исчезла, теперь никто, кроме самого Якша, не сможет ни отыскать ни отпереть ее.

«Какие мастера работали!» – мимоходом восхитился разведчик.

– Говорят, ты принесешь нам удачу, Последняя Надежда Гномов? – спросил Владыка, его глаза смеялись яростным смехом воина, а руки играли ритуальным молотом – золотой игрушкой чуть больше ладони, символом власти Подгорного Владыки.

– Меня зовут Безбородый Безумец, о Владыка Всех Гномов! – ответил разведчик, склоняясь до самого пола.

– Вот как? Что ж, я запомню, – промолвил Якш, и вскинул руку с золотым молотом, на миг прижав его к сердцу, в древнем ритуальном салюте воина, уходящего на смертную битву.

«Ты тоже жаждешь реванша, – подумал разведчик. – Ну конечно, жаждешь. Как может быть иначе? Значит, и тебя я обману. Предам. Ты хочешь войны, а я накормлю тебя миром. Прости, Владыка, если это отравит тебя!»

Еще одна ложь, думал он. Всего лишь еще одна. Привыкай, Шарц, тебе это понадобится…

А Владыка, скосив глаза на Наставника, дождавшись, когда тот на миг отвернулся, вдруг быстро перевернул золотой молот рукоятью вверх. Разведчик задохнулся от изумления. Перевернутый молот, прижатый к сердцу… это же…

«Якш все знает!»

«Он не может этого знать!»

Подгорный Владыка вновь мельком глянул на Наставника и вернул свой молот в прежнее положение. Подмигнул.

Молот, перевернутый рукоятью вверх… боевой молот, перевернутый рукоятью вверх, – предложение мира!

Предложение мира.

Вот так – и никак иначе. Якш все знает. Знает. Якш знает все. Но как же это возможно? Как?! Он никак не мог проникнуть в организацию сторонников мира. Мы тщательно скрывали свои встречи, стереглись, ничего не доверяли ни пергаменту, ни случайным свидетелям. Секретность была совершенной. Или… или все-таки нет? Это пока я напоминал об осторожности, они были осторожны, а теперь? Поздно сейчас думать об этом. Просто поздно, и все.

– Идем, – сказал Якш.

Почему-то от осознания, что Владыка лжет вместе с ним, разведчику стало легче. Словно бы ложь, поделенная на двоих, оттого и вправду уменьшилась. Ложь всегда остается ложью, напомнил он себе. Всегда. Даже разделенная с Владыкой, она не становится правдой. Никогда.

Тайный Вход караулили два гнома из знаменитой личной охраны Якша. Грозные боевые молоты взлетели, прижались к сердцам.

Еще один боевой салют!

Еще одна ложь.

– Постой, – вдруг сказал Владыка. – Выпей! В его руке, на золотой цепочке покачивался маленький кувшинчик из цельного рубина.

«Если в нем то, что я думаю…»

– Это «Слеза Гор», – сказал Владыка Всех Гномов. – Ты не будешь чувствовать ни боли, ни усталости, ни страха…

Только безмерное удивление, о Владыка! Эта штука стоит не меньше, чем ящик первосортных изумрудов!

– … твой ум останется ясным, а сердце будет спокойно, – закончил Якш.

– Благодарю, Владыка, за этот неоценимый дар, – неловко пробормотал разведчик.

Выпив предложенное, он быстро шагнул к двери. Тайная Дверь, личная дверь самого Якша, бесшумно открылась, и наступающее утро шагнуло внутрь. Разведчик шагнул ему навстречу.

Утро – замечательное время. Время, когда у человеческих часовых слипаются глаза и один безбородый гном может еще немного прожить без лжи.

Когда прошлого уже нет, а будущее еще не началось, когда смешной маленький человечек еще не возник, а гнома уже не осталось, тогда… трудно сказать, по чьим именно жилам мощно струилась «Слеза Гор», – может быть, его и не было вовсе, этого кого-то?

Да разве бывают безбородые гномы? Шутите! Лишить гнома бороды можно только вместе с головой. Так что человеческие часовые и в самом деле ничего не заметили. Нечего им было замечать. Некого.

Сумерки, пролитые на землю, были великой милостью господней. Во всяком случае, карлик в ветхих одеждах паломника и с паломничьим кошелем, привязанным к посоху, нисколько в этом не сомневался. Все есть великая милость Единого Бога-Творца – люди, именуемые паломниками, считают именно так, а ведь я теперь и человек, и паломник.

Выцветшая серая одежка почти растворяется в сумерках. Это хорошо, что растворяется, потому что сейчас я сойду с тропинки, на которую недавно свернул, выберу местечко посуше и со стоном рухну на землю. Ну ладно, не буду стонать… хотя очень хочется. Очень. Почему? Потому что в голове сидит сотня сумасшедших гномов, они вдребезги упились пивом, и теперь вдребезги же разносят мою черепушку тяжелыми боевыми молотами. Просьб о пощаде они не слышат. Глухонемые, наверное.

Это у меня голова так болит. Она еще и не так болит, но сравнения покрепче в нее, такую больную, просто не лезут. «Слеза Гор» больше не бежит по моим жилам, и жестокий верхний мир взимает с меня свою суровую пошлину за переход границы. Есть, оказывается, такие пошлины, что берутся даже с лазутчиков. Что ж, таможенный сбор – дело святое, не спорю. Вот только я предпочел бы расплачиваться в какой-нибудь другой монете. Или нет?

Могло быть и гораздо хуже. Например, меня могли поймать часовые. Поймать… или просто застрелить. Лазутчику подгорная броня не положена. Любая человечья стрела легко прошьет меня насквозь. Так что больная голова – это мелочи. Поболит и пройдет. Воздух у них тут наверху вредный, вот и болит. Ничего, к утру должна перестать. Кстати, теперь уже не «у них тут наверху», а «у нас тут наверху», точней даже просто «у нас» – люди ведь не считают, что они живут наверху, это глупые гномы зачем-то живут внизу, странные создания, делать им нечего – жить в какой-то дыре. Нам, людям, этого никогда не понять. И в бога они не веруют…

Не защищенная бородой кожа воспалилась на ярком солнце и немилосердно чесалась. Еще немного, и она потрескается, а потом просто облезет. Со стороны я сейчас красавчик хоть куда, небось одним своим видом человечью армию распугаю. Жаль, что мне никого пугать не надо. Скорей уж наоборот. Хотя если постараться и скорчить жалобную гримасу… эта опухшая и облезающая рожа может мне еще очень и очень пригодиться. Не напугать, так разжалобить. Мало того, что карлик, так еще и опухший, больной, несчастный, весь облезший. Может, оно и не худо, что голова болит? Для дела оно пользительно. Хотя, ох…

Разведчик сошел с тропы, прошел еще немного по густой сочной траве и выполнил обещание, данное самому себе, – ничком рухнул наземь. Так, как нырял в глубокое подгорное озеро. Трава сомкнулась над его головой, и воцарился покой. Сумерки еще сгустились, и трава окончательно перестала быть собой, превращаясь в седую серую тень, вольготно раскинувшуюся по лугу, а налетевший ветерок огладил ее серебристыми ладонями, превращая в нечто струящееся и так похожее на воду, что даже человеку, окажись он здесь в этот час, немудрено было бы перепутать. Однако разведчик даже и не пытался вынырнуть, чтоб восхититься творящимся чудом. Он лежал пластом, точно мертвый, точно и в самом деле утонул.

Оживило его совсем другое чудо. Этим чудом была наступившая ночь. Утомившись страдать ничком, он перевернулся на спину и внезапно оказался лицом к лицу с ночным звездным небом. Никогда ранее не виданным ночным звездным небом. Это потрясало до слез. Это было больше, чем он мог себе представить.

Ему казалось, что все самое красивое он оставил позади, что впереди лишь то, к чему он должен привыкнуть, что придется, стиснув зубы, терпеть, с чем должно смириться ради великой цели, и лгать, лгать, лгать… столько, сколько понадобится.

Он никогда бы не подумал, что здесь, наверху, просто над головой, над головой у каждого бродяги и проходимца, совершенно бесхозное и бесплатное висит то, что можно почесть величайшим сокровищем вселенной. Он и представить себе не мог, что прямо над ним, во всей своей неизмеримой простоте и загадочности висит Истина. Глядя на нее, лгать просто невозможно.

Он все-таки разрыдался.

Он был лучшим лазутчиком среди гномов. Его хорошо готовили. Он знал о людях и верхнем мире многое. Его наставнику казалось, что почти все. Вот только о звездном небе ему не позаботились рассказать.

А лучше бы показали. Разве ж о таком расскажешь?

– Это все из-за отсутствия пива, – сказал он сам себе, вытирая непрошеные слезы. – Такую головную боль должно употреблять вместе с пивом. Непременно вместе с пивом. И никак иначе.

Но он знал, что пиво тут ни при чем. Его рука привычно огладила отсутствующую бороду. Он вздохнул. Не за что ухватиться, не за что!

Ты столько думал о предательстве и лжи, но ведь на самом деле ты не хотел предать всех гномов. Только дураков, ведущих в бездонную пропасть ради личных амбиций. Только слишком старых и наивных, чтобы понять… а теперь… теперь тебе страшно. Глядя на это небо, так легко вовсе забыть о доме. Просто забыть, уйти, раствориться в этих чудесных огнях и… вот это и будет настоящее предательство, Шарц. Никого не предавать – это и есть самое страшное предательство. Непростительное. Проклятые огоньки украли твое сердце. Украли. Вот почему люди сильней гномов. Им есть что защищать… И ты принесешь это всем остальным гномам. Ты заставишь их смотреть в это небо столько, сколько понадобится, чтоб они поняли. Они имеют право это увидеть. Каждый имеет право на счастье. Ты не предашь свой народ, Шварцштайн Винтерхальтер, предатель.

А звездное небо смотрело на него, такое спокойное и мудрое, такое невероятно ничье… и в то же время… в то же время этим сокровищем владел каждый. Каждый, у кого были глаза.

– Любой, самый нищий, самый ничтожный человечишко богаче самого богатого гнома, – потрясенно прошептал разведчик. – Каждую ночь он может смотреть в небо и видеть звезды. И никакие алмазы с изумрудами не заменят этот живой огонь! Я даже не знал, какие мы… какие мы бедные, там у себя внизу…

Он подумал, что те, кто живут среди такой красоты, не могут быть очень уж злы и жестоки. И даже, если тупые сволочи во главе с мерзавцем Маэлсехнайли натворили что-то совсем беспросветное, все равно есть надежда договориться с теми, кто, ложась спать, укрывается таким невероятным сокровищем. По крайней мере, у него эта надежда есть.

Ради этого он готов лгать. Лгать долго, истово, истошно… лгать до тех пор, пока не придет время сказать правду. Сказать правду и просить за всех гномов Петрии. И снова лгать, и опять говорить правду. Встать на колени и повторить все это еще раз. И еще. И сколько потребуется. У него хорошие доводы. Могучие. Люди услышат. Они не могут не услышать. И пусть тогда звездное небо встанет за его спиной и попросит вместе с ним. Оно само по себе довод, и люди привыкли внимать его речам куда больше, чем болтовне малознакомого гнома, люди просто не могут не прислушаться к собственному небу, ведь там живет их Бог. Если небо попросит вместе с ним, люди услышат. Разведчик смотрел в небо, и оно отвечало ему несказанной теплотой. Вместе у них получится.

А какой все-таки счастливый, верно, этот ихний Бог – жить там, наверху, это же, наверное, так здорово… так, что даже и представить себе невозможно.

А ведь голова не болит больше. Совсем не болит. Это все оно. Небо. Он сразу понял. Это все звезды кажется, так их называют…

«Это все звезды», – подумал он с благодарной нежностью, завернулся в ночь и уснул.

«Хочу пива», – проснувшись с утра пораньше, подумал Шарц и понял, что его кто-то ест.

Он вскочил, стряхивая с себя мелких ползучих тварюшек, отчаянно кусавших его за все, за что только можно.

Муравьи. В Подгорном Царстве они тоже встречаются, лекари их даже разводят, но чтобы так много и такие злые!

А ты не ложись спать рядом с их домиком, болван!

Опять меня штрафуют за нарушение границ, плохой из меня лазутчик. Тоже мне, «последняя надежда». Хорошо, что это всего лишь муравьи, а не стражники короля Джеральда.

«Верхний Мир – это не только восхитительные звезды, это еще и гадкие муравьи». – подумал новоявленный карлик, изо всех сил стряхивая с себя гнусных кусачек.

– Бабушка, а почему эльфы были такие жестокие?

– Жестокие, внучек?

– Нам Наставник рассказывал, как они нас победили. И что потом было. Скажи, бабушка, как же так… ведь гномы им ничего не сделали! За что же они нас так ненавидели?

– А что тебе Наставник сказал?

– Сказал, они от природы такие. Сказал, они не гномы, даже не люди, они были просто животные. Даже хуже, чем животные.

– Наставник тебе ответил, так почему ты у меня спрашиваешь?

– Потому что… потому что они не похожи на животных!

– Скажи на милость, а где ты видел эльфов?

– На той картинке, что у Наставника.

– И на кого они, по-твоему, похожи?

– На нас, бабушка. На людей тоже, но ведь люди… они же не животные, они тоже, как мы. Они могут мыслить. Так почему эльфы должны быть животными? Они похожи на людей, на нас, значит, они тоже должны мыслить. Может, не так хорошо, как мы, но должны же! Они делали топоры, луки, стрелы, мечи, наверно, они хорошо их сделали, раз наши самые-пресамые цверги с ними не справились. Животные не могут делать оружие и сражаться в битве. А эльфы могли. Значит, они были разумны. Так почему они были так жестоки?

– Почему ты не задашь свои вопросы Наставнику?

– Потому что мои мысли спорят с тем, что он говорит.

– Значит, он ошибается?

– Что ты, бабушка! Наставник всегда прав! – испуганно возразил юный гном. – Он не может ошибаться, ведь он – Наставник.

– Поэтому ты и спрашиваешь у меня?

– Поэтому я и спрашиваю у тебя, бабушка. Наставник всегда прав, а мне действительно нужен ответ на мой вопрос.

Старая гномка вздохнула и, с кряхтением разогнув спину, встала. Сняла с кухонной полки тяжелую даже на вид потемневшую от времени книгу в железном переплете.

– Ты как-то спрашивал у меня, что там, в этой книге, а я тогда сказала, что рано тебе еще знать это, – промолвила старуха, кладя тяжеленную книгу на каменный стол кухни. – Ну а теперь, раз уж ты задаешь такие вопросы и даже заимел по ним собственное мнение…

– Ой, бабушка… – испугался юный гном. – Ты же не хочешь сказать, что я спорю с Наставником!

– Хороший вопрос. Поразмысли об этом как-нибудь на досуге. А потом опять поговорим. И вот что – Наставнику о своих размышлениях ни слова! Только мне. Родителям тоже пока не говори. Сама скажу, когда время придет.

– Но, бабушка, так ведь нехорошо! Это же…

– Что тебя беспокоит?

– Наставник…

– Не забывай, я вхожу в Совет Старух и занимаю там не последнее место. Все же у твоего отца девять братьев, не каждая старуха может похвастаться таким подвигом. Так что мой ранг выше, чем у твоего Наставника, который и невесту себе еще не выслужил. Так что я вполне могу наложить такой запрет.

– Спасибо, бабушка!

– Спасибо? Видать, ты куда умней, чем мне казалось. Что ж, вернемся к нашим эльфам.

Пальцы старой гномки ловко распахнули книгу, перелистали страницы. Вместо закладки между страниц лежал высохший до прозрачности цветок. Сквозь него вполне можно было прочесть убористые строчки гномьих рун, но странно, он все еще сохранял аромат. Тонкий, но сильный запах тут же заполнил кухню. Бабушка мечтательно прикрыла глаза, а внучек сморщился и чихнул так оглушительно, что бабушке пришлось спасать свое полупрозрачное сокровище. Впрочем, картинка заинтересовала юного гнома гораздо больше цветка.

– А у Наставника эльфы по-другому нарисованы, – заметил он.

– Вот как?

– У них большие острые зубы, уши гораздо длиннее, и на руках здоровущие когти, – поведал внук.

– Гораздо длиннее уши у кролика, – невинно заметила бабушка. – Его мы ели в прошлую пятницу.

Юный гном хихикнул. Бабушка улыбнулась.

– Посмотри внимательно, внучек, – тихо промолвила она. – Так выглядели эльфы на самом деле. Что ты можешь о них сказать?

– Они… ну… они… они очень тонкие…

– Худые, – поправила бабушка. – Они голодали. Всегда. Тогда наверху трудно было прокормиться. Это сейчас люди развели множество всякой живности, подчинили своей воле растения, научив их давать съедобные плоды. А тогда только гномы ели досыта, ибо грибы в пещерах росли всегда. Эльфы покупали у нас эти грибы, а когда им нечем было платить, они воевали. А теперь ответь – можно ли обвинять в жестокости существа, почти сошедшие с ума от голода? Скорей уж кого-то другого нужно обвинить в алчности. В жадности до того непомерной, что она позволяет захлопнуть каменную дверь перед носом едва стоящего на ногах несчастного эльфа, раз у него нечем заплатить за еду.

– Ох, бабушка…

– Молчи. Посмотри на него еще раз. Пусть тебе станет его жалко. У него никогда не было кролика по пятницам и вволю грибов каждый день. А он жил, мыслил, сражался, он сделал лук, лучше чем наши, и голодный побил наших великих цвергов. Подумай об этом.

– Бабушка… я… я… я просто не смогу поговорить об этом с Наставником… и с родителями тоже. Это… но это же нехорошо, что у меня есть от них тайны!

– Разумеется, у тебя не должно быть тайн от твоих родителей и твоего Наставника. Кроме этой.

– А почему, кроме этой?

– Они слишком молоды, чтобы знать ее, – отрезала бабушка.

– Они – молоды? – удивился юный гном.

– Да, молоды!

– А я – нет? Как так может быть?!

– Ты самостоятельно додумался до правильного вопроса и догадался, кому его следует задать. Они этого не сделали – и хватит о них. Ты задал вопрос. Получил ответ. Теперь стоит подумать над этим ответом. Иди. Подумай. Завтра поговорим.

Юный гном ушел.

– Я рассказала тебе сказку, мальчик, – тихо шепнула старуха, ставя на место книгу. – Молод ты еще для правды. А все ж моя сказка не так отвратительна, как Якшева. Со временем ты узнаешь и правду. Боюсь, это время наступит слишком быстро. Страшно быстро. А пока подумай о том, что нет на свете ничего непогрешимого. Наставники могут ошибаться, а собственный народ вести себя алчно, мерзко и бессердечно. Это пригодится тебе, когда ты взмахнешь секирой над чьей-то чужой головой. Быть может, это поможет тебе вырасти гномом, а не цвергом.

Тихонько вздохнув, она вынула из-за пазухи маленькую зеленую бусину на тонкой золотой цепочке.

– А пальцы у эльфов длинные, чуткие и нежные, – шепнула она бусине. – И никаких когтей на них нет. Знаешь, может, я и не доживу… но если вы совсем-совсем сюда не вернетесь, то клянусь Владыками Подземного Пламени – после смерти я превращусь во что-нибудь очень отвратительное, отыщу вас, где бы вы ни скрывались, и надеру ваши длинные кроличьи уши, понятно?!