- -
- 100%
- +
Юлла тут же отпрянула от него и спряталась за печкой. Уселась на его топчан. А Пико снова выполнял нехитрые действия. Ополоснуть тарелки в тазу, да положить на печь. А ещё воды бы принести и дров. В его берлоге сильно похолодало.
Пико развернулся и побрёл к выходу. Воды в бочку верно набралось много, не надо будет ходить на родник. И дрова пока есть. Он сложил всё, что мог под крышу, в небольшой пристрой.
Вышел за дверь, шаркая ногами. На дворе было холодно. Так что с непривычки судорогой свело больную ногу. Он едва не упал. Постоял, держась за притолоку. Нога отказывает всё чаще и чаще. Он подождал пока дрожь в ноге утихла, набрал дров и вернулся в дом. При его появлении, Юлла, стоявшая посреди комнаты, снова юркнула за печку.
Он шагнул к печи и присел на колени, чтобы разжечь огонь. Поднял голову. Юлла смотрела на него, как вчера вечером. И тут же спрятала глаза, поймав его взгляд. Пико отвернулся. Сырые дрова не хотели разгораться. Он с трудом раздул угли и прикрыл дверцу печи.
Такие нехитрые дела, а день уже клонится к концу. Темнело. Огарок последней свечи догорал, оставляя после себя темноту. Надо будет свечи тоже выменять у охотников. Хотя зачем чудовищу свечи? Чтобы смотреть на своё уродство? Он и эту то зажигал лишь тогда, когда совсем не хватало света и не видно было, куда ложиться спать. И вот только сейчас, когда мотылёк появился в его логове, почти не тушил свечу. Слишком уж хотелось видеть её. Да только глазам, отвыкшим от света было больно. А может они болели от красоты. Такой, которой ему ещё не доводилось видеть.
Но как только свеча, догорев, погасла и кухню освещали лишь отблески огня в печи, он снова услышал всхлипы. Юлла снова плакала. Он похромал к ней.
– Почему ты плачешь? – Может быть она боится его? – Я не причиню тебе зла. – Выговорил он с трудом – отвык много говорить.
– Я боюсь темноты, – тихо ответила девушка.
Темноты? Он никогда ничего не боялся. И темнота была его другом, таким же привычным как одиночество или вот его уродство. Но она боялась. Правильно. Свет боится темноты, если не может прогнать её прочь.
– Сейчас, – сказал он громко. Хотелось быстрей разогнать темноту, лишь бы его гостья не боялась. Лишь бы мотылёк подольше радовался свету. В неверном отсвете горящей печи он нашёл щепку посуше, поджёг её и воткнул в железный подсвечник. Свет был слабый, щепка трещала и рассыпалась искрами. Пришлось поставить её на печь. Но она хотя бы немного освещала его убогую берлогу.
И в этой темноте, лицо Юллы словно светилось своим собственным светом. Она испуганно смотрела на него и жалась к печи. Наверное, ей холодно.
Пико вдруг почувствовал острую жалость, как боль от ножа, она пронзила его сердце и защемило где-то внутри. И ему захотелось, чтобы эта девушка улыбнулась. И чтобы никогда не исчезала из его дома. Смотреть на неё было радостью. А он редко радовался. Слишком мало у него было поводов для этого. Она радовала его. А он – хотел радовать её. Пусть она не страшится больше темноты и не боится его. А ещё – не мёрзнет. Он стянул с себя тяжёлую жилетку из сшитых шкур и протянул ей:
– На, возьми. Здесь холодно.
Юлла быстро схватила её и на секунду дотронулась своими тонкими пальчиками до его руки. И Пико застыл, словно его пронзило молнией. Даже покачнулся. Настолько странными были ощущения. Ему показалось, что даже сердце у него на мгновенье замерло. Но девушка уже отшатнулась от него и уселась в углу у печи, закутавшись в его жилетку. И казалась в ней такой маленькой и беззащитной. Светлый мотылёк. Пико улыбнулся, если бы умел.
Когда совсем стемнело, а лучина почти догорела, Юлла встала, выбралась из угла.
– Я пойду спать, – тихо прошептала она и юркнула мимо него в комнату. Пико слышал, как она ворочается на кровати, устраиваясь поудобнее. И в первый раз в своей жизни ему захотелось, чтобы кому-то было в его доме уютно и удобно.
Он сам устроился на топчане у печи и в первый раз, пожалуй, засыпал, даже довольный. Слушая, как дождь шуршит за окном. И Пико казалось, что его привычная жизнь изменится, уже изменилась. Но он не знал пока, как именно. И всё же был доволен чем-то, сам не понимая чем. На душе, пожалуй, первый раз, за много лет было светло и спокойно.
А утром дождь завершился и даже солнце выглянуло. Пико смотрел на умытый дождём мир и ему казалось, что он какой-то новый, иной, не такой, что он знал раньше. Юлла пока ещё спала. И Пико осторожно, чтобы не разбудить её, вышел на двор. Проверил шкурки. Они высохли достаточно. Пожалуй, после завтрака, пока снова не начался дождь, надо будет проведать охотников. Идти до них было долго, почти до края леса. Но он не спешил. Если можно было так сказать, он любил лес. Только здесь ему было хорошо. Только среди деревьев он чувствовал себя свободно. Тогда как в городе, среди людей, ни на секунду не забывал о своём уродстве.
А, здесь, в лесу, и уродливые деревья были нужны зачем-то. И росли ведь! Почти упав на землю, переплетённые ветвями между собой, искривлённые, изломанные, они всё равно были живы. И их точно так же, как и другие деревья бережно оплетал собой плющ. И лозы дикого винограда свисали по их ветвям. А снизу их нежно укрывал ковёр из мха. Деревья не гнали своих собратьев. И только люди ненавидели всякого, кто не похож на них.
«Господи, за что мне такой урод? Хоть бы ты прибрал его! Никакого житья нет!»– В сердцах восклицала мать, каждый раз, как видела его. А иной раз и поколачивала. Уж слишком он был страшен. Соседи плевали ему вслед и крестились, отгоняя беду. И шептались, что, верно, мать его сильно нагрешила. Отца он и вовсе не помнил.
Пико отвернулся. Солнечный день сразу будто померк. Он набрал дров и похромал в дом. Надо поставить кашу и собираться к охотникам. Он спустился в кухню и замер, держа в руках дрова. Юлла, словно и правда, обладала крыльями, порхала по комнате. Так легко. Она осматривалась вокруг. И зачем-то дотрагивалась пальцами. То до закопчённого горшка, то до старого мешка с крупой, то до стола. И ему казалось, он видит, как она словно светлячок, освещает собой всё, до чего дотронется. Словно стряхивает пыльцу с невидимых крыльев.
Сейчас она снова спрячется, уйдёт, увидев его. И Пико отвернулся и сделал пару неловких шагов обратно, вверх по лестнице. Уйти, не мешать ей. Неуклюже покачнулся, споткнулся и выронил дрова, едва успев ухватиться за стену. Дрова с грохотом попадали на пол. А Юлла отскочила к печи и спряталась за ней. Он снова напугал её, сам того не желая, одним своим видом.
Глава 3
Юлла
Она смотрела, на простые неловкие движения горбуна и ей казалось, что он стеснялся её и стеснялся себя самого. Он почти не говорил с ней. А Юлла сказала бы, что её страх стал немного меньше. Вот сейчас она съела обычную безвкусную кашу, которая была призвана лишь поддерживать жизнь, но никак не больше и снова юркнула в комнату, в которой провела ночь. Сидя на кровати она невольно наблюдала за горбуном. Как он убрал со стола, накинул тёплый жилет и похромал вверх по лестнице, туда, за дверь.
Как только дверь хлопнула, Юлла почти прижалась носом к единственному окну в этой избушке. Горбун, немыслимо изгибаясь всем телом, хромал прочь от дома с мешком на плече. Она осталась одна. Почему то эта мысль не вызвала у неё радости. А ещё сейчас, когда страх немного отступил, снова вернулись мысли. И они были одна другой печальнее.
Юлла тревожилась за брата. А мысль провести остаток жизни в этой убогой избушке в глубине леса пугала её до ужаса. Сейчас, когда первый страх улёгся, она с болью подумала, что чудовище, горбун, которому король бросил её на растерзание, оказался человечнее иных людей. Юлла невольно вспомнила, как он зажёг для неё свечку, едва она сказала, что ей страшно. А ещё отдал свою одежду. Хотя она ни о чём его не просила. Он был страшен и уродлив, но, пожалуй, теперь пугал её меньше, чем король, который был настолько же уродлив внутри, насколько красив внешне.
И всё же, что ей делать? Юлла невольно поёжилась, когда особо сильный порыв ветра бросил пригоршню палых листьев в окно. Ей показалось, что эту маленькую избушку сейчас снесёт. Но дом устоял, только громче затрещал огонь в печи.
Дочь графа, она никогда не училась ничему, кроме танцев, наук, да этикета. А, ну ещё умела немного рисовать, немного вышивать и немного играть на клавесине. На этом её знания заканчивались. И Юлла понятия не имела, как готовить, топить печь или где брать продукты. Да даже управлять имением отец её не учил. Не успел, или не хотел. Всё равно ведь Джарри старший. А ей предстояло выйти замуж, а там всеми делами будет заниматься муж. Муж… Могла ли она представить, что будет вот так? Что из яркого и красочного мира, её словно волной вынесет сюда, где нет ярких красок, а из всех звуков – только шум дождя по крыше, да завывание ветра.
Юлла поёжилась, обняла себя за плечи и прикрыла глаза.
В дом стучат. Они с Джарри не успели. Юлла поняла это, как только услышала стук. Так могут стучать только облечённые властью, громко и назойливо, едва не срывая дверь с петель.
– Открывайте, именем короля!
– Джарри! – Она с мольбой смотрит на брата, но тот качает головой. Поздно. Они не успели. Его Величество подсуетился, чтобы игрушка не сбежала. Да ей и некуда сбежать. Особенно после той пощёчины и после того, как она отказалась загладить свою вину. Она догадывалась, что так будет, но всё же верила до последнего. И вот сейчас эта вера разбивается как карточный домик.
Джарри открывает дверь, иначе те, за дверью, просто сорвут её с петель. Он гордо держит голову. Настоящий граф Ла Кло. Юлла гордится им. В дом заходит отряд королевских гвардейцев.
– Именем короля вы арестованы за участие в заговоре против короны.
– Что? В заговоре?! Да я никогда! – Джарри всё-таки не выдерживает.
– Вот в Сен Джермене и разберутся виновен или нет. Пошли, пошевеливайся! – И гвардеец заламывает брату руки за спину.
Сен Джермен! Но оттуда никто никогда не выходил. Юлла кусает губы.
– А вы, леди, идите за мной! – Гвардеец подходит к ней.
– Не трогайте меня! – Кричит она. – Джарри! Джарри!
– Юлла! Отпустите её! – Рвётся Джарри. Но он ничего не может делать.
Их с братом заталкивают в экипажи. Брата в один – чёрный, с красным – цвет палачей, с решётками на окнах, а её, в другой, с королевскими гербами. И последнее, что она видит, это лицо брата, приникшее к решёткам. Джарри! Она рыдает, не в силах осознать то, что произошло. Кажется, что всё будет по-старому, стоит только проснуться. Но это не сон.
Её привозят во дворец. И Юлла с ужасом смотрит на него. Неужели всё бесполезно, и король всё-таки… Даже думать о том, что он может с ней сделать, страшно.
Но её проводят в зал суда. От слёз Юлла не сразу понимает, где стоит, а когда понимает… Лучше бы ей этого не видеть. Король решил побольнее её унизить и в зале суда яблоку негде упасть. В глазах придворных, тех, что улыбались ей ещё пару дней назад, только неуёмное любопытство напополам со злорадством. А в глазах Его Величества она читает смертный приговор.
Она не помнит, сколько длится процесс и ничего почти не видит от слёз. А от голода её мутит. И только слышит со всех сторон:
– Виновна! В заговоре против Его Величества.
– Виновна!
– Виновна!
Она пытается что-то ответить, но её голос тонет в строгих возгласах и криках придворных.
– И каков же приговор? – Шепчутся взволновано в зале. Юлла не видит, кто это говорит, но слышит. Она поворачивается и смотрит в ту сторону. И видит короля. Он сидит на троне, гордо подняв голову. В глазах его лёд и ненависть. Она посмела отказать ему. Юлла чувствует, что сейчас последует приговор. И не ошибается.
– Леди Ла Кло лишается всех титулов и привилегий и отдаётся в жёны чудовищу из королевского леса.
– Что?! Нет?! – От страха её мутит. Она рвётся. Она, кажется, готова упасть в ноги королю. Она ненавидит короля и боится его, но ещё больше она боится страшное чудовище, уродливого горбуна из королевского леса.
– Нет! Пожалуйста!
Но её уже никто не слышит. Берут под руки и вытаскивают из зала под одобрительные крики придворных и шепотки за спиной. Заталкивают в экипаж и увозят прочь от столицы и брата.
Юлла сморгнула упрямую слезинку, что прокатилась по щеке и встала. Надо хотя бы осмотреть каморку, в которой она очутилась. И в отсутствии хозяина ей не страшно было это делать. И на самом видном месте – на полке, где лежали мешки с мукой, она увидела те самые бумаги, небрежно брошенные туда рукой горбуна. Он, ведь, наверное, даже и читать не умеет и не знает, что за бумаги ему бросили, вместе с ней. Искушение непреодолимо и Юлла подошла и вытащила бумаги, обильно посыпанные мукой и какой-то крупой.
Да, вот королевская печать с гербом. И чёрным по-белому написано:
«Брачное свидетельство Юллы Ла Кло и чудовища из королевского леса, именуемого горбуном Пико.
Брак заключён двадцатого числа третьего летнего месяца одна тысяча тридцатого года нового летоисчисления.
Засим заверяю документ, старший советник Его Величества, герцог Ле Жарме».
Да ещё два экземпляра. Его Величество, верно, издевался. Юлла сжала губы, чтобы не заплакать, торопливо запихнула бумаги обратно и отошла к окну.
А за окном светило солнце. Яркое и не по осеннему тёплое, оно словно манило выйти на улицу и насладиться им. Юлле уже успела наскучить эта берлога! Пусть она не может сбежать, потому что в столице её никто не ждёт. Но погулять то она имеет право!
И Юлла осторожно, на цыпочках, почти не дыша поднялась по лестнице и с трудом, навалившись всем телом, отворила тугую и тяжёлую деревянную дверь. И с наслаждением вдохнула тёплый воздух. Ей казалось, что платье, которое она не меняла уже, наверное, больше недели, превратилось почти что в тряпку. Но сшито оно было из плотной ткани и от осеннего холода, по крайней мере, немного, но защищало. А вот на голову накинуть было нечего. Её схватили простоволосую, как какую-нибудь крестьянку, даже причесаться не дали. Да она и не думала об этом. После приговора ей стало всё равно. Юлла была уверенна, что её жизнь закончится. Но вот она здесь и жизнь продолжается и, пожалуй, даже не так ужасно, как она себе представляла.
Она сделала несколько шагов вперёд, осторожно осматриваясь. Но нет, здесь не было ничего страшного. Перед домом темнел лес. Такое ощущение, что дом вырастал из леса, как будто был нерукотворным. А может так действительно и было? И прямо от двери в лес убегала тропинка. А сбоку, чуть поодаль от дома виднелись ровные ряды земли. Юлла видела их, когда проезжала деревни. Это были грядки и на них крестьяне выращивали всякие овощи. Выходит, и горбун тоже выращивал здесь себе еду.
Она невольно огляделась, ища его. Но его не было и куда он ушёл, она тоже не знала. И так было легче. Иллюзия свободы. Можно представить, что она приехала сюда по своей воле, а не прихотью короля. Вот только куда деться от того, что Джарри сейчас где-то в тюрьме и она ничем не может помочь ему, кроме как сидеть здесь? А ели Его Величество прикажет его казнить? Юлла представила, что после отца и матери потеряет ещё и брата и ей стало дурно. И захотелось плакать. Солнечный день потерял для неё всякую прелесть.
Она развернулась и бросилась в дом, сбежала вниз по лестнице и ничком упала на кровать. Она всё равно ничего не может изменить. Ни брату помочь, ни выбраться отсюда. Теперь её судьба – сидеть в этой берлоге всю жизнь, да радоваться редким отлучкам её хозяина. А ещё переживать за брата. Только бы кто весточку от него передал, что он жив! Хотя бы жив! Но у неё не осталось друзей. После королевского суда те, кто раньше покровительствовал ей или дружил, кто с удовольствием принимал её приглашения и на чьи вечера приходила она, отвернулись от неё. Никто не защитил её и ни от кого она не дождалась ни одного доброго слова!
Юлла вспомнила это всё снова, как наяву и беспомощно всхлипнула. Раз, другой. Слёзы сами потекли из глаз. За эти дни она, верно, выплакала все слёзы за много лет и понять не могла откуда они всё ещё берутся.
Лёжа так она, кажется, задремала, потому что и понять не могла, как не услышала шагов горбуна. Пришла в себя только от его слов?
– Ты снова плачешь, мотылёк? Тебе страшно? – Юлла вздрогнула и вскочила, повернув к нему заплаканное лицо. Почему он зовёт её мотыльком? Она терпеть не могла всякие прозвища. Отец звал её только «леди Юлла», а брат ласково называл сестрёнкой. Она хотела ответить ему и изумлённо раскрыла глаза, забыв что хотела сказать.
Он неуклюже вытряхнул перед ней из мешка новое одеяло, толстое и, пожалуй, даже красивое. А ещё платье, видно, снятое с какой-то служанки, сапожки и что-то, сшитое из шкур. Наверное, тулуп. Она видела, как что-то похожее надевали на улицу слуги.
– Не плачь, Юлла, – снова проскрипел горбун. Голос его был похож на скрип несмазанных дверных петель, такой же уродливый, как и он сам. Но, странное дело, сейчас Юлла вовсе не испугалась ни его, ни его голоса. Всё перекрыло изумление. Он позаботился о ней? Ради чего? – Может быть, это немного утешит тебя.
– Спасибо, – немного запинаясь ответила она. И, вспомнив, вдруг, как горбун назвал своё имя, добавила, – Пико.
Она увидела, как словно судорога прошла по его лицу после её слов. Как дёрнулся он, силясь что-то сказать и замолчал. Отвернулся и похромал прочь из комнаты. А Юлла осталась сидеть рядом с тёплым одеялом и одеждой.
Она посмотрела на всё это, сваленное в беспорядке на кровати, вздохнула и вдруг снова позорно разревелась, сама не зная от чего.
– Тебе не понравилось? – Раздался голос горбуна. Он повернулся к ней, стоял на кухне, глядя на неё. И в лице его было что-то такое, что Юлла подумала, что для него действительно важно, понравилось ей или нет.
– Понравилось, – тихо ответила она.
– Тогда почему ты плачешь? Не плачь! Я не причиню тебе вреда. Не бойся! – Юлле показалось, что даже эти слова он выговорил с трудом, так, словно сейчас первый раз заговорил за много лет.
– Я не боюсь, – она покачала головой. Страха сейчас действительно не было. Только боль и пустота. – Просто мне тяжело, – проговорила она, даже не надеясь, что горбун поймёт её. Но не может же она жить молча, вообще не говоря! Пусть он и не поймёт её, да только и она не могла молчать.
– А что с тобой случилось? – Спросил снова он. Юлла помолчала немного, а потом начала рассказ.
Пико
Он слушал рассказ Юллы и что-то тяжёлое и злое начинало ворочаться в груди. Словно он действительно становился чудовищем. Но может ли такое быть, чтобы и красоту и уродство одинаково ненавидели люди? Раньше ему казалось, что этого не бывает. А сейчас, пожалуй, он в первый раз задумался о том, что люди ненавидят всё то, что просто не похоже на них. И им нет дела – красоту ли уничтожать или уродство. Разница лишь в том, что уродов они ненавидят, потому что боятся, уродливые люди противны белому свету, а красоту ненавидят, потому что… просто завидуют.
Пико смотрел, как на кровати рядом с ним рыдает девушка дивной красоты со светлым именем Юлла и беспомощно сжимал кулаки. Если бы мог, он не дал бы её в обиду никому. Вот что бы он сделал!
А она подняла заплаканное лицо и посмотрела прямо на него. И в этом взгляде больше не было страха. А ещё он пронизывал насквозь и Пико захотелось скрыться, спрятаться от него. Потому что он глубоко осознавал насколько он уродлив. Он было протянул руку, желая утешить, но потом вспомнил, как Юлла отпрыгнула от его руки в ужасе и неуклюже спрятал её за спину. А потом заговорил. Он не умел утешать, да и не знал, как это. И всё же в первый раз почувствовал необходимость в этом.
– Если бы не король, который решил, что ему нужен личный урод в его лесу, я бы уже умер. – Пико помолчал, собираясь с мыслями. – Но иногда я думаю, что это было бы лучше. – Добавил он тихо. Ещё свежи были в памяти развлечения Его Величества.
– Почему? – Тихо спросила девушка.
– Король любит всякие зрелища, – Пико прикрыл глаза, вспоминая как его нарядили в яркие одежды, словно шута по приказу короля и привезли во дворец. Это было почти сразу, как король увидел его при труппе цирка. После того как мать выгнала его, Пико пытался прижиться при цирке, но и там над ним потешались и даже свои за глаза называли «уродом» и «горбуном», а суеверные крестьяне на представлениях вместо того, чтобы смеяться, крестились вслед. Так что и из цирка его тоже погнали, палками да тумаками.
– Он издевался над тобой, да? – Пико открыл глаза, вырванный из воспоминаний тихим голоском. Мотылёк смотрела на него и в её глазах не было обычного страха и брезгливости.
– Надо мной все издевались. – Ответил он спокойно. – Обидеть урода не грех. Даже собственная мать часто поколачивала меня и желала, чтобы Господь прибрал меня. – Он пожал плечами. Ему не было больно сейчас. Пожалуй, он привык. Привык отвечать равнодушием на насмешки, ненавистью на удары и злобой на весь мир.
Он посмотрел на Юллу, чтобы увидеть в её глазах ужас. Она из другого мира. Оттуда, где родители любят своих детей, где дают образование, из мира, в который он никогда не был вхож по праву рождения, воспитания, а главное – внешности. И всё же сейчас он чувствовал её боль, как никакую другую. И понимал её.
– Я понимаю тебя, мотылёк, – проскрипел он. И добавил тихо. Так тихо, что едва расслышал сам. – Я не обижу тебя, не бойся. – И уже развернулся, чтобы привычно похромать на кухню, когда взгляд его упал на одежду, которую он принёс ей. Выменял шкурки на одеяло, да на одежду. Больше ни на что не хватило. Но он был не против. Наоборот, радовался, что хоть что-то мог сделать для неё, той, которая, как он теперь понял, привыкла к другому миру и к другой жизни. – Если хочешь, можешь переодеться, я не буду смотреть. – И отвернулся, похромав на кухню. А там сел так, чтобы не видеть её и для верности ещё закрыл глаза рукой. И сидел так долго, словно превратившись в камень.
Он мог долго сидеть, не двигаясь и ни о чём не думая. Жалеть себя Пико не привык, а мечтать не был научен. Поэтому раньше он просто дремал сидя, прикрыв глаза, слушая, как трещат поленья в печи, да стрекочет сверчок. Но сейчас, стоило ему закрыть глаза, ему представлялась мотылёк и её история. И ему было больно так, словно над ним самим издевался король и его самого снова гнали люди. Да нет, даже не так, а во много раз больнее. Пико прочувствовал чужую боль, как свою собственную.
Вдруг кто-то тронул его за плечо. Невесомое касание. Он убрал руки от лица и повернулся. Юлла в новом наряде выглядела ещё красивее, но чего-то кажется ей не хватало. Пико не мог сказать, чего – он не так часто видел женщин. Да и те, которых он видел, не горели желанием смотреть на него. И всё же, он определённо вспомнит об этом, но позже.
Его мысли словно очнулись от спячки, сбросили с себя ржавую старую коросту, и он начал думать о том, о чём доселе никогда и не размышлял.
Он вздохнул, поднялся из-за стола и направился к печи. Надо было снова готовить еду.
Глава 4
Юлла
После того, как она рассказала Пико свою жизнь, ей стало легче. Пусть не на много, но всё же стало. А ещё, и ей было странно это осознавать, но этот уродливый горбун, отверженный, казалось, Богом и людьми, действительно понимал её. Он говорил мало, словно не умел этого. А если говорил – то речь его была самая простая. Но Юлла больше не боялась его, а ещё не чувствовала различия между ними такого, какое ощущала обычно, разговаривая со слугами.
Наоборот между ними словно было что-то общее, какая-то странная ниточка, но она никак не могла понять, какая. А на улице между тем зарядил дождик, словно пытаясь отомстить за несколько дней перерыва. Теперь хозяин дома всё реже и реже выходил из дома, если только принести дров. А Юлла вдруг поняла, что от скуки скоро сойдёт с ума. Потому что стоило ей перестать бояться Пико, а жизнь её хоть немного, но наладилась, и снова вернулась тревога за брата. Она словно иссушала, съедала изнутри. И Юлла готова была заняться хоть чем-нибудь, лишь бы не думать об этом.
И… Ещё хотелось есть. Она не умела готовить совсем ничего. Всё-таки её отец был графом. Но ей казалось, что даже слуги в их с Джарри доме питались лучше, чем этот несчастный горбун. Но почему-то эта мысль не вызывала презрения, только боль и жалость. Вдруг невольно вспомнилось, как спокойно он рассказывал о том, как мать била его и желала ему смерти. Это ведь уму непостижимо!
Но Юлла невольно задумалась – а если бы она была не такой красивой или вовсе не красивой – любили бы её родители и брат так же, как сейчас? И она не могла найти ответа на этот вопрос, что рождало смутную тревогу в душе. А ещё невольное уважение к Пико. Он оставался человеком, пожалуй, большим даже, чем король и все его придворные, несмотря на то, что он испытал.