Мозаика

ЭПИЛОГ

Эцур крадучись шел по снежному лесу. Косые лучи зимнего солнца пытались ласково обнять голые и скрюченные деревья. Зверь уже издалека заприметил ссутуленную фигуру.

Мужчина лет пятидесяти. Одет хорошо, опрятно, в руках держал фотокамеру. За полгода скитания в чужом ему времени, Эцур уже выучил что есть что для обитателей.

На голове у мужчины фетровая шляпа, скрывающая волосы с сединой, на шею намотан объемный шарф. Если Эцур не ошибся и это тот, кто ему действительно нужен, то ближе к шоссе у человека припаркован автомобиль и ношу, полученную от Эцура, довезти до дома не составит труда. Эцур вздохнул с облегчением.

В свертке в руках Эцура кто-то копошился. Из-под детского одеялка высунулся длинный, тонкий хвост. Зверь аккуратно спрятал хвост и в шутливой форме велел свертку ничего не высовывать — зима все-таки.

Зверь постепенно приблизился к мужчине с фотокамерой.

— Раз ты пришел, то у меня все получилось. Отрадно видеть тебя в добром здравии, — задорно произносит Эцур.

Человек улыбнулся, подошел, обнял и похлопал Эцура по плечу. Эцур внимательно посмотрел в лицо мужчины — шрамы от ожогов на месте, но он жив.

— Рад видеть тебя, мой друг, — сказал Фугул. — Что тут у нас?

Он протянул руки к свертку и тонкие когтистые лапки, показавшиеся из-под одеяла, моментально обхватили его палец.

— Присмотри за ним, пока меня не будет, — Эцур передал сверток, откуда на него вопросительно таращились три огромных янтарных глаза на вытянутой мордочке, подобной лисьей. — У вас не получилось познакомиться как следует. Как ты поживаешь?

— Чудесно, — мужчина непроизвольно начал качать сверток на руках, как качал своих детей когда-то. — Что мне сказать супруге, если она увидит этого прохвоста?

— Соври про капкан. Мол, так и так, нашел звереныша, — Эцур пошарил в карманах своего балахона. — Благо, наш приятель похож на лиса. Вот еще что.

Он протянул мужчине красную жемчужину.

— Отдашь ему, когда уму-разуму наберется.

— Как мне его называть?

— Ярдар. Он скоро подрастет и заговорит. Только говорить будет плохо, глотку ему разорвали, я кое-как починил перевертышем из полусвета, — Эцур усмехнулся. — Как обустроился в этом времени?

Фугул пожал плечами.

— Было непривычно, но я справился. Машины куда удобнее лошадей, да и на смену Скандару пришел молодой эрстер. Куда более приятный юноша, чем его отец.

Эцур склонился над свертком и осторожно провел указательным пальцем по носу зверька.

— Пора прощаться. Помни, что я тебе говорил. Внимательно наблюдай за зеркалами, вдруг увидишь там нашего старого знакомого, — он хотел было убрать руку, как звереныш запищал и схватил его за запястье. — Будет тебе, дружок. Глазом моргнуть не успеешь, как я вернусь.

Эцур потрепал Ярдара по макушке и отступил от него. Зверек заверещал, он дергался и извивался, пытаясь выбраться из рук Фугула, но тщетно. По мордочке полились стеклянные слезы, он шипел, вырывался, тянул лапки к Эцуру. Фугул успокаивал звереныша, тихо говорил с ним, пока тот не прекратил пищать и не спрятался в одеяле. Обиделся.

Эцур с горечью расставался с мальцом, он был одним из напоминаний об Иде, правда, сам малыш мало что помнил, наверное.

— Когда все утрясется, жду тебя на ужин, — мужчина поглаживал сверток, подслеповато щурясь от яркого солнечного света.

— Несомненно, — Эцур кивнул и, бросив еще один взгляд на одеяло и торчащие из-под него заостренные уши Ярдара, ступил в полусвет.

О сломанных людях и зверях, бродящих в темноте (настоящее)

1

Деликатный стук в дверь заставил Еву вздрогнуть. Она поправила шелковый платок, прикрывавший лысую голову.

— Алан? — тихо спросила она, приподнимаясь на локтях.

Дверь распахнулась и в полумрак комнаты шагнул высокий молодой человек с серебристыми волосами до плеч. Он принес поднос, на котором лежал жгут, шприц, ампула с болеутоляющим средством и стоял стакан воды.

— Доброе утро, госпожа, — учтиво сказал он, поставил поднос на прикроватную тумбочку, сел на край постели.

Женщина вздохнула, отвела взгляд.

— Вряд ли доброе. Чем занимается Алан?

— Завтракает, — молодой человек вручил стакан женщине, затем взял ампулу и шприц.

Ева отрешенно смотрела на слугу.

— Надо бы поскорее вас познакомить, — слабо сказала она.

— Сначала договор. И не советую затягивать с обдумыванием всех пунктов.

Он закатал рукав ее шелкового халата выше сгиба локтя.

— Меня скоро не станет, да? Ты это наверняка чувствуешь, — обреченно молвила женщина.

— Со дня на день.

Она отвернулась, чтобы не смотреть как слуга затягивает жгут.

— Пока постарайся не попадаться ему на глаза, — попросила Ева.

Слуга кивнул. Обезболивающее вбрызнулось в кровь обжигающей волной и женщина поморщилась.

Забрал у женщины стакан, поставил обратно на поднос, бросил мимолетный взгляд на туалетный столик у окна. Флаконы, баночки, пузырьки, склянки. Надо бы все упаковать в коробку.

— Я принесу завтрак через полчаса, — слуга встал с постели, взял поднос, поклонился.

Направился к выходу из спальни, и Ева его окликнула:

— Дамиан.

Он замер на месте, повернулся к ней, истощенной и измученной. Впалые щеки, круги под глазами. Лишь сами глаза сверкали лихорадочным огнем на лице, превращающимся в восковую маску.

Она вытянула вперед левую руку. На бледном запястье темнел ало-фиолетовый кровоподтек от укуса.

— Сейчас.

Ледяные глаза слуги полыхнули красным. Он снял перчатки.

Дамиан поставил поднос обратно на тумбу. Трепетно и нежно, будто ласковый любовник, взялся за запястье. Несчастной захотелось плакать.

— Мне нужна гарантия того, что когда меня не станет, ты не покинешь моего сына до его последнего вздоха.

Дамиан хищно улыбнулся, обнажив острые клыки. Ева попыталась отдернуть руку, однако хватка его была стальной.

— О, это явно не то, о чем вам стоит сейчас переживать.

Он вонзил зубы туда же, куда и неделю назад.

Руку обожгло, словно ее опустили в чан с кипятком. Ева застонала от боли. Кровь капнула на ворс ковра. Дамиан подставил стакан, закатал рукав на левой руке, распорол зубами свое запястье. Черная жидкость, пролившаяся в стакан поверх крови женщины, ударила в нос насыщенным запахом апельсина и корицы, горьким миндалем и яблоками.

Укус на запястье Дамиана начал затягиваться.

Молодой человек опустил палец в стакан, смешал содержимое и оно зашипело.

— Пейте, — Дамиан поднес его к губам женщины.

Она покорно сделала несколько глотков. Жидкость обдала горло огнем, лавой пронеслась вниз по пищеводу.

Затем из стакана отпил Дамиан, наклонился к женщине, поцеловал ее в губы. Глаза слуги засветились алым. Глаза женщины тоже стали алыми, но только оттого, что у нее полопались капилляры и кровь залила склеры.

Когда Дамиан отстранился от женщины, она издала тяжелый вздох, чувствуя себя так, будто без остановки пробежала несколько десятков километров.

Молодой человек расстегнул рубашку, коснулся рукой своей груди, будто что-то нащупывая, проник пальцами в плоть. Спустя минуту на его ладони, перепачканной в черном, лежал пылающий уголек, который медленно угасал. Дамиан протянул уголек женщине и она с удивлением обнаружила, что это вовсе не уголь, а турмалин грубой огранки.

— Что это? — Ева осторожно взяла камень.

— Гарантия, — Дамиан вытер грудь, облизал руку.

Рана затянулась.

Женщина рассматривала камень, подслеповато щурясь.

— Отдайте Алану, — Дамиан застегнул рубашку. — Без этого я точно не покину его.

Она прижала руку с камнем к груди, по щекам потекли слезы.

— Можно тебя попросить еще кое о чем?

Дамиан с интересом посмотрел на нее.

— Убей меня.

Когда Ева произнесла эти слова, ей показалось, что она сейчас задохнется: волнение захлестнуло волной, отчего стало трудно дышать. Дамиан оскалился, наклонился к женщине, мягко коснулся ее щеки, вытер слезы.

— Убей, прошу. Пожалуйста, — жалобно выдавила она.

— Неужели вы не хотите еще немного побыть с сыном?

Ева сначала тихо всхлипнула, а затем разрыдалась. Она стыдливо вытирала слезы с щек, едва сдерживаясь, чтобы не завыть в голос.

— Ева, — Дамиан поправил одеяло, сползший платок.

Женщина не успокаивалась: мотала головой, икала. Лицо ее некрасиво сморщилось, став похожим на абрикосовую косточку.

— Ева, — громче повторил Дамиан, ухватил ее за подбородок, заставив посмотреть в свои глаза.

— Нельзя просить даирнай о смерти. Вы, люди, ценны для наших праотцов и расстраивать их нельзя.

Женщина сжала камень так сильно, насколько это было возможно.

— Иди.

Дамиан кивнул, взял поднос и покинул комнату.

***

Вечером Ева попросила прислугу собраться в гостиной. Дамиан принес женщину туда на руках — она до последнего не желала пользоваться инвалидным креслом. Молодой человек усадил ее на диван, подложил под поясницу подушки, ноги укрыл пледом.

Сам он встал рядом, заложив руки за спину и превратившись в неподвижную статую. Миниатюрная моложавая женщина в белом фартуке испуганно глазела на бесстрастное лицо Дамиана. Горничная. Мадам Штукер, моложавая дама с тонкой сеткой паутины морщин у глаз.

Повар, господин Вейльбах, тучный мужчина с пышной бородой, стоял, уперев руки в бока. Он делал, что не замечает Дамиана, но то и дело поглядывал на него, перекатывая во рту мятную конфету. Кем Дамиан являлся господин Вейльбах не знал, правда, уже недолюбливал незнакомца. Какой-то частью себя повар, конечно, понимал, что в первую очередь он невзлюбил его из-за безупречного внешнего вида. И отсутствия лишнего веса.

Латмана, седеющего водителя, мало заботил непонятно откуда взявшийся франт, его больше беспокоило состояние госпожи Евы. Он переминался с ноги на ногу, до боли сжав кулаки, с замиранием сердца ожидая того, что готовилась объявить женщина.

— К сожалению, нам необходимо расстаться, — почти шепотом сказала Ева, обращаясь ко всем троим. — Я безмерно благодарна вам за те годы, которые вы провели со мной и сыном.

Горничная ахнула, водитель расстроенно покачал головой, повар скрестил руки на груди и нахмурился. Госпожа стала совсем не похожа на саму себя. Болезнь поедала ее с жадностью, обгладывая до костей, пригревшись на внутренних органах скользкой змеей.

— Рекомендации вы получите у Дамиана, как и выходное пособие.

Ее губы растянулись в улыбке.

— Я взяла на себя смелость добавить к нему премию. Надеюсь, вы не против.

Ева смотрела на прислугу и ей становилось страшно от осознания того, что она больше никогда не увидит этих людей, к которым успела прикипеть за много лет.

Останется ли она у них в воспоминаниях слабой и немощной или прежней? Не имеет значения. Пусть просто останется.

Все закончилось так быстро, даже не успев толком начаться. Еве хотелось выть от того, что люди не умеют поворачивать время вспять, дабы обрести бессмертие, бесконечно возвращаясь к тем, кого ждешь ты и кто ждет тебя.

Сейчас, сидя на диване, глядя на то, как наполняются слезами глаза Штукер, как хмурится и ворчит Вейльбах, на то, как дрожат губы Латмана, ей захотелось вскочить со своего места, сорвать с головы чертов платок и обнаружить, что под ним не лысый череп, а копна кудрявых волос. Подбежать к троице, обхватить, закричать, что это шутка, что все не по-настоящему. Что она проживет еще много долгих лет, будет есть кремовые пирожные Вейльбаха, радоваться чистоте и уюту, наведенному мадам Штукер, ехать по ночному городу с Латманом.

— А как быть с Аланом? — просипел повар.

Ева тяжело вздохнула.

— Дамиан станет его опекуном.

Она произнесла это таким усталым голосом, будто даже говорить для нее было пыткой. Повар кивнул, вроде бы удовлетворившись ответом, но, по сути, ответ не дал ничего. Кем был этот Дамиан? Откуда он появился? Почему его раньше никто не видел?

Дамиан выступил вперед, учтиво поклонился всем троим.

Алан, о котором переживала троица, решил не прощаться с прислугой.

Высунувшись из своей комнаты, он услышал как мать беседовала с ними в гостиной. Потом, после короткой паузы, донеслись сдавленные рыдания. Штукер не выдержала.

Затем раздался голос Латмана, который говорил сумбурно и сбивчиво. Когда Латман умолк, господин Вейльбах что-то пробурчал и внезапно Алан услышал, как мать засмеялась. Приглушенно, отрывисто, словно стараясь не растрачивать смех понапрасну.

Алан не стал дожидаться пока они закончат разговор, вкатился на своем инвалидном кресле обратно в комнату и заперся изнутри.

Ему казалось, что если он попрощается, то признает неотвратимое. Подросток не принимал факт маминой болезни. Алан думал, будто отрицание поможет если не излечить маму, то хотя бы оттянуть расставание.

***

Спустя какое-то время в дверь постучались. Алан предпочел сделать вид, что ничего не слышал. Он поднял с пола раскрытую книгу комиксов, положил на тумбочку.

Стук повторился снова. Подросток ругнулся, закусил нижнюю губу, подкатился к двери, отпер ее.

В комнату заглянул высокий молодой человек в ладном костюме темно-серого цвета. Серебристые волосы, собранные в хвост на затылке. Вместе с ним в комнату ворвался свежий запах хрустящей груши, амбры, черного перца, однако эти запахи служили плохой маскировкой для других ароматов: они пробивались сквозь душистую маскировку. Что-то похожее на глинтвейн.

— Зачем так сильно поливаться духами? — Алан воззрился на гостя снизу вверх, жадно рассматривая черты лица, будто пытаясь хорошенько их запомнить.

Молодой человек улыбнулся.

— Если ты новенький, то предупреждаю сразу — у меня аллергия на многие запахи, — наставительно произнес Алан. — Никакой парфюмерии. И подстригись, бесит, когда у прислуги такие неопрятные патлы.

— Госпожа Рихтер желает вас видеть, юный господин.

Алан сразу как-то уменьшился в размерах при упоминании матери, губы его задрожали.

Он пересек порог спальни Евы и тут же сморщился от резкого запаха разложения, гнилых фруктов. Дамиан закрыл за ним дверь, мельком посмотрев на худую фигурку, лежавшую на кровати. Оставалось совсем недолго. Он ошибочно предположил, что у Евы в запасе есть еще пара дней. И остался ждать в коридоре.

Алан с болью посмотрел на мать. Ева протянула к нему руки, умоляюще взглянула в испуганные глаза. Подросток медленно покатил кресло к постели, опустив голову. На полу, почти под кроватью, стояла какая-то емкость. Кисло-горький запах падали исходил от нее. Алан поджал губы: мать уже просто не могла есть, но ее тошнило желчью с примесью крови.

Подросток неуклюже перебрался из своего кресла на кровать, подобрался поближе к Еве, лег рядом. Страшно касаться, он боялся, что едва дотронется до тонкой, пергаментной коже, и мама рассыплется. Но Ева сама взяла сына за руку, погладила по волосам. Он уткнулся носом в тощее плечо и с удивлением ощутил тот запах, который пытался перекрыть своими духами напыщенный франт, ожидающий в коридоре.

По щекам покатились горячие слезы, Алан торопливо вытер их рукавом. Зачем маме лишний раз расстраиваться?

— Пожалуйста, останься, — прошептал он, обхватив маму, на миг забыв про осторожность.

Ему казалось, что если вцепится покрепче, то никто не сможет ее забрать. Ева прильнула к нему, расцеловала в щеки. Изо рта у нее пахло ацетоном.

Самое страшное, что существовало в мире для Евы — покинуть сына. Будто стоять на перроне, прощаться с любимыми и знать, что уедешь, никогда не вернешься. Смотреть на родные лица из окна поезда, в бессилии кричать им о том, как любишь их, и что вы еще обязательно встретитесь. Но понимать, что это ложь. Поезд, на котором скоро отбывала Ева, никогда не возвращался на станции живых.

— Я никуда и не собираюсь, — Ева зарылась лицом в волосы Алана.

Она жалела, что когда вставал выбор — провести время дома и поужинать с сыном, или отправиться в ресторан с теми, кто может принести больше денег в ее дело, — женщина всегда выбирала второй вариант. Корила себя, кляла на чем свет стоит, однако обеспечила его не только всем необходимым. И подарила безбедное будущее.

— Хочу познакомить тебя с твоим опекуном, — сказала она.

Сын тут же насупился, вжался лицом в острые ключицы, будто ища защиты.

— Дамиан.

Едва женщина позвала, как дверь отворилась. Молодой человек с серебристыми волосами подошел к кровати, склонил голову, ожидая указаний.

Ева взяла сына за руку.

— Он теперь будет о тебе заботиться.

Алан отдернул руку, исподлобья взглянул на незнакомца, с чьих губ не сходила вежливая улыбка.

— Ни за что, — резко произнес Алан.

Потом закрыл глаза ладонями.

— Ни за что, — повторил он и прикусил язык.

Губы его искривились. Ком в горле не давал дышать и Алан делал судорожные вздохи, всхлипывая.

— Уходи, — потребовал он, наконец убрав руки от лица.

Дамиан покачал головой.

Ева притянула к себе сына, обняла за плечи, едва заметно кивнув слуге, мол, иди. Молодой человек вышел из спальни, заодно захватив емкость со рвотой.

— Алан, — шепотом сказала мать, пытаясь заглянуть в глаза сына. — Послушай меня, пожалуйста.

Сын мотал головой.

— И послушай внимательно, — Ева все же добилась того, чтобы Алан посмотрел на нее.

Она вытащила из кармана халата черный холодный камень на кожаном шнурке.

— Что это? — Алан нахмурился.

Мать накинула шнурок ему на шею.

— Гарантия того, что тебя никто никогда не обидит. Не отдавай Дамиану до своего смертного одра. И никогда не снимай. Понял?

Алан сжал камень.

Кивнул, разглядывая матовую поверхность, испещренную трещинами.

Они проговорили всю ночь, заснув лишь под утро в объятиях друг друга. Шутили, смеялись, вспоминали то время, когда они жили в большом доме у моря, где росло множество абрикосовых деревьев. Весь золотой берег усыпали сладкие оранжевые плоды. Абрикосы падали в воду, лежали на горячем песке.

Алан мог сидеть у воды часами, глядя вдаль, и Ева иногда присоединялась к нему. Тогда ее голову украшала копна смоляных кудрей и в них лентой вплетался теплый ветер. Ласковый и нежный, словно летнее утро.

После полудня следующего дня Евы не стало.

***

Алан заперся в своей спальне, отказывался есть и категорически запрещал Дамиану даже приближаться к комнате. Он смутно догадывался о том, кем является новоявленный слуга, которому мать велела приглядывать за ним, и потому предположил, что это существо уберется восвояси, если его игнорировать.

Каждый раз, когда Алан различал тихие шаги в коридоре (а слуга ступал едва слышно), внутри него поднималась волна ярости.

Дамиан понимал, что если юнец не станет нормально питаться, то, скорее всего, у того начнутся проблемы со здоровьем. Поначалу слуга вежливо стучал в дверь, стоя перед ней с подносом, но каждый раз натыкался на грубую ругань, и раздражался.

Затем Дамиан стал оставлять поднос за дверью — вдруг Алан проголодается и решит перекусить. Однако нетронутое угощение сердило еще больше, чем брань.

В день похорон Дамиан постучался в спальню юного господина, держа в руках свежевыстиранную рубашку и брюки. Тишина.

Слуга постучался снова. Ева предупредила, что если он не станет стучать перед тем, как войти, то зарекомендует себя крайне невежливым человеком, хоть Дамиан человеку только подражал.

Ответа вновь не последовало.

Дамиан взялся за дверную ручку, попробовал открыть дверь. Все еще заперто. Слуга закатил глаза, постучал более настойчиво, поскольку начал терять самообладание.

— Уходи, — раздался голос Алана.

— Я уйду, если вы откроете, — произнес Дамиан.

Снова тишина, однако слуга совершенно отчетливо мог слышать, как заскрипели шестеренки в мозгу у Алана.

— Чего ты хочешь? — наконец спросил юнец.

Дамиан еле сдержался, чтобы не заскрежетать зубами.

— Вам необходимо одеться, скоро нужно ехать.

Тишина.

Щелкнул замок на двери.

Дамиан повернул ручку, вошел в спальню и обомлел. Подросток умудрился свалить на пол все коллекционные фигурки, до этого аккуратно расставленные по книжным полкам, вместе с увесистыми томами комиксов. Правда, свалил только те, до которых смог дотянуться. У нескольких фигурок были отломаны головы.

Все это лежало на ковре, вместе с перевернутой чашкой, из которой вылился апельсиновый сок. Постель скомкана, будто на ней спало стадо свиней, а не один поросенок.

Сам сопляк, взъерошенный, в мятой футболке — отчего Дамиан брезгливо поджал губы, но вовремя спохватился и улыбнулся, — заплаканными глазами смотрел на слугу снизу вверх. На столе — открытый ноутбук, на котором воспроизводилось слайд-шоу из фотографий матери Алана и их совместных фото. Ни на одной не было отца.

Дамиан привел в порядок постель, усадил на нее Алана, принялся снимать с него домашние штаны, присев перед ним на корточки.

— Почему ты всегда в перчатках? — спросил Алан слабым голосом.

Дамиан посмотрел на него.

— Мне не хочется пугать вас своими руками, — он аккуратно сложил штаны, взял брюки, расправил их и принялся натягивать на ноги подростка.