Исповедь бывшего авторитета. Дух медоеда. 29лет в бетонном мешке

Глава 1 Рождение Ахмеда.

Рождение Ахмеда.

Рождение человека — тайна, но в большом далёком колхозе Узбекистана, в Ташкентской области, в селе с гордым именем Ленинград, оно стало началом долгого спора судеб. В тот день, когда мальчик увидел свет, отца дома не было — он, городской житель, «поселковый интеллигент», работал в городе и навещал семью лишь раз-другой в неделю. Мать, русская душою и православная верой, нарекла сына Сергеем. Три дня он был Сергеем, пока на пороге не явился радостный отец.

— Ура! Сын родился! — ликовал он, врываясь в дом.

— Здоровенький, отец, — отвечала мать. — Вес в норме, всё при нём. Серёжкой назвали.

Но радость отца вмиг сменилась твёрдостью.

— Какой нахрен Серёжка? — отрезал он, как печать поставил. — Ахмедом будет. Я сказал!

Так Сергей в один миг стал Ахмедом. И только по материнской линии, в тихих разговорах русских родственников, его всегда называли Серёжкой и воспринимали как Серёжку. Бабушка же по матери, старая Фелисата, нет-нет да и ворчала, глядя на внука: «Где этот басурманин бегает?»

Вера в том доме была причудливым узором. Мать привила детям веру в Иисуса Христа с молоком матери. Ахмед помнил огромную православную Библию со старославянским шрифтом, которую она иногда читала им вслух. Бабушка Фелисата и вовсе была со староверским уклоном: жила у младшей дочери, а к нам приходила со своей личной литровой кружкой и тарелкой. Ей по вере нельзя было есть с семьёй из одной посуды. Ахмед недолюбливал её за строгость, и она отвечала ему взаимностью, но он безропотно носил ей воду с колонки в её кружку. Ей даже из нашего общего ведра пить было нельзя. Отец же, татарин и мусульманин, в мечеть никогда не ходил — лишь молился за столом перед едой: «Аллах Акбар», и всё. Обряд обрезания, который он всё планировал совершить по обычаю, так и не состоялся. Ахмед вырос христианином, чьим единственным и родным языком стал русский, хоть родители и свободно общались между собой по-татарски.

Детство в колхозе пахло зноем. Красоваться было не перед кем, одежда никуда не вписывалась в эту жарищу, доходившую до 50 градусов. Вся форма на лето — одни трусы да босые ноги. А пыль... Пыль в Ленинграде была особенной, густой, как цемент. На дорогах она лежала слоем по щиколотку. Ступишь с асфальта — и словно в горячую воду попал. Хлопнешь по ней — и она взметается рыжей, золотой пылью.

Ахмед рос крепким, рыжим и конопатым пацаном. Дразнилка «Рыжий, рыжий, конопатый...» сопровождала его всюду. Но он рос здоровым: отец с малых лет приучал его к физическим упражнениям. Он постоянно боролся с сыном, и старшие братья не давали спуску. Младший из них, Рома, был старше на девять лет. Они его мутузили, связывали, скручивали, узлами завязывали — оттого у пацана и появилась необычайная пластика, гибкость и сила.

Позже отец привез Ахмеду трехкилограммовые гантели. Тот, хоть и маленький был, справлялся с ними легко — спал с ними, гулял, бегал по улице, как другие дети с собачками. Был у него и самокат — на резиновом ходу, с надувными колесами и брызговиками. Ахмед был самым блатным на селе, пока колесо не прохудилось. Отец повез его в город на своем ЗИЛ-ММЗ 555, но по дороге в кузов залезли дети и стащили запчасть. Так самокат и остался бесколесным.

Отец любил детей и всегда старался что-то привезти. Может, чувствовал вину за то, что не жил в городе. Он был водителем, всегда в белой рубашечке, в костюме, с наглаженными манжетами. Мать говорила, у него в каждом районе по жене: где ночь застала, там и дом.

Однажды он привез Ахмеду боксерские перчатки. Мальчик в них и спал, и на улицу выходил. Ни у кого таких не было. Чтобы пацанам было интересно тренироваться, Ахмед отдавал одну перчатку товарищу, а сам боксировал одной рукой. Так он и рос — физически здоровый, натренированный, вёрткий. Реакция была отличная: за всю жизнь ни одного фингала под глазом! То ли генетика такая, что синяков не бывает, то ли чутье — он всегда предвидел удар и вовремя лавировал. А удар ему достался от отца — тот в стычках вырубал людей с одного движения. Этот наследственный дар перешел и сыну.

Ахмед был последним в семье — шестым ребёнком, «поскрёбышем». У него было четверо старших братьев и одна-единственная сестра. Многое он взял от отца, от братьев и сестры, но сердце его было наполнено материнским светом. Мать была добрейшим человеком, за всю жизнь никого не обидела. Она даже курице или утке не могла голову отрубить — рука не поднималась. Для этих дел она с детства звала младшего сына: «Ахмед, Ахмед...», и он брал на себя эту ношу. Так и рос Ахмед — среди мужской борьбы, отцовской строгости и бесконечной материнской доброты, в рыжей пыли

колхоза Ленинград.

Глава 2 Развитие и рост Ахмеда

Глава II. Развитие и рост Ахмеда

Так шло время, и в рыжей пыли «Ленинграда» ковался характер Ахмеда. Он рос общительным и бойким, и женское внимание не обходило его стороной с самых малых лет. Были у него две подружки, две разные судьбы. Одна — Марина, недавно приехавшая на их улицу. С Ахмедом они были неразлейвода: играли, гуляли до заката. Марина, со всей детской непосредственностью, часто заявляла матери:

-«Вот вырастем — поженимся с Ахмедом, и будет у нас столько-то детей». Ахмед при этих словах густо краснел, смущался перед матерью и ворчал: «Да не слушай ты её, мам, она дурочка».

Второй была Ниночка — тонкая кореяночка из его класса. Она жила на другой улице, и Ахмед специально делал крюк по пути в школу, чтобы пройти мимо её дома. Он по-рыцарски помогал ей нести тяжелый портфель, оберегал от задиристых мальчишек и всегда чувствовал к ней особую, тихую симпатию. Друзей-пацанов у него тоже было в избытке: кто-то его уважал, кто-то откровенно побаивался, зная, что Ахмед хоть и мал ростом, но шустрее и крепче многих.

Пришла пора идти в первый класс. Сестра Ахмеда, бывшая на два года старше, собиралась уже в третий. Мать, как водится, купила обоим по пышному букету. Ахмед шел на свою первую линейку, сжимая цветы, которые вскоре стали казаться ему тяжелым и ненужным веником. Он томился, таскаясь с этим букетом, и мечтал лишь об одном — поскорее вручить его учительнице и покончить с церемониями.

Школьная жизнь началась бурно. На второй или третий день, возвращаясь домой, Ахмед оказался в компании братьев-близнецов — корейцев. В колхозе корейских семей было много: люди они были трудолюбивые, на благодатной земле выращивали лук, чеснок и бахчу, успешно торговали. И вот эти близнецы, идя рядом, завели обидный разговор. Один шепнул другому, нарочно громко: «Да не трогай его, а то он мамке пожалуется, у него мамка толстая, как бочка».

Слова эти ударили Ахмеда в самое сердце. За мать обида вскипела в нем горькой волной. Не раздумывая, он бросился на обидчиков, посыпая их градом ударов — и руками, и ногами. Корейцы, хоть их было двое и в росте они не уступали, не выдержали напора. Они бросились наутек, а Ахмед, маленький, яростный, последний на школьной линейке, но первый в драке, гнался за ними. На ходу он сорвал ранец и начал охаживать им беглецов по спинам. Те падали, кувыркались в пыли и снова бежали, пораженные этим деревенским, неостановимым напором.

Торжествующий, Ахмед шел по дороге, переводя дух, и вдруг замер. Впереди стоял УАЗик-«буханка», на котором тогда работал отец. Из кабины, не отрываясь, на всю эту сцену смотрел отец. «Ну всё, — подумал Ахмед, понурив голову, — сейчас попадет мне на орехи, сейчас начнется правка».

Отец вышел из машины и пошел навстречу сыну. Ахмед ждал окрика или подзатыльника, но произошло небывалое. Отец подхватил его подмышки, подбросил высоко над головой и воскликнул с нескрываемой гордостью:

— Слава Богу, у меня сын — настоящий мужчина растет!

Он поставил Ахмеда на землю и, едва сдерживая слезы радости, крепко пожал ему руку — по-мужски, как равному.

— Молодец, сынок, так ты этих корейцев отшлёпал! Едем в поселковый магазин, покупай всё, что хочешь. У меня сегодня праздник!

Так закончился первый настоящий бой Ахмеда. С того дня в нем окончательно проснулся дух воина. Он не терпел ни оскорблений, ни унижений, и даже те, кто был старше классом или выше ростом, знали: Ахмед — пацан отчаянный. Однако «беспредельщиком» в дурном смысле слова его назвать было нельзя. У него был свой кодекс: он никогда не бил младших и не трогал тех, кто слабее. Ему это было попросту неинтересно.

Ахмед постигал иные уровни мужества — он бросал вызов только тем, кто был старше, выше и сильнее его самого. Со слабыми он не искал вражды, напротив — старался развивать их, тренировать, учить выносливости и правильному удару. Он возрастал духовно и физически, стремясь покорять вершины трудностей, а не самоутверждаться за чужой счет. Ахмед всегда заступался за слабых и защищал девочек. За это его в классе любили и безмерно уважали. Если кто-то осмеливался дернуть девочку за косичку или обидеть словом, они не плакали, а шли жаловаться Ахмеду. И Ахмед разбирался — честно и сурово, как подобает настоящему мужчине.

Глава 3 Возмужание и тени прошлого.

Жизнь Ахмеда в колхозе текла своим чередом, и каждый день приносил новые уроки мужества. Однажды школа устроила поход на природу. Гор поблизости не было, но учителя вывели классы на живописные лужайки у реки. Пока девочки плели венки из полевых трав, а мальчишки соревновались в смекалке, тишину погожего дня прорезал отчаянный крик.

Ахмед первым бросился на шум. У старого раскидистого дуба собралась толпа. На толстых ветвях, прижавшись к стволу, сидели пацан с девчонкой и заливались слезами. Оказалось, в дереве было глубокое дупло, где устроили логово змеи. В тех краях всякой «утвари» хватало: и лис, и шакалов, а змеи попадались самые опасные — королевские эфы. Две такие гостьи выползли на ветки и, мерзко шипя, преградили детям путь вниз. Учителя и школьники стояли в оцепенении, боясь подступиться к смертоносным гадам.

Ахмед не стал ждать. Он подобрал сухую ветку длиной около метра и уверенно полез на дерево. Эфа бросалась на него, пытаясь достать ядовитым зубом, но Ахмед расчетливо маневрировал сучком. Одним резким движением он скинул первую змею в высокую траву, а следом отправил и вторую. Путь был свободен. Поднявшись выше, он помог перепуганным друзьям спуститься на землю. Под ликующие аплодисменты учителей и восторженные взгляды девчонок Ахмед спрыгнул вниз. С того дня его авторитет в школе стал непререкаемым — его не просто уважали, в нем видели защитника.

Вскоре в семье заговорили о переменах. Старший брат Вовка вернулся из армии — он служил в танковых войсках в Джамбуле.

— Хороший город, мам, — рассказывал он. — Климат мягче, не такая испепеляющая жара, как у нас, а дома недорогие, с садами и огородами.

Родители, посовещавшись, приняли решение: переезжать в Казахстан. Вовку отправили «на разведку» — присматривать жилье и договариваться о сделке.

В один из вечеров, когда родители еще не вернулись из города, Ахмед остался дома один. Смеркалось. Из-за края колхоза, где тянулись бесконечные поля тутовника, послышался странный звук. Между протяжным шакальим воем вплетался тонкий, жалобный плач ребенка. Ахмед замер. Он помнил рассказы матери о том, как шакалы, собираясь в стаи, имитируют человеческий крик, чтобы заманить жертву в темноту.

Во дворе на цепи сидел Граф — огромный пёс, породистый и умный, которого отец взял у офицера-летчика. Граф был обучен командам, но против стаи шакалов даже он был в опасности. Ахмед взял тяжелые вилы и подошел к псу.

— Слышишь, Граф? Хотят либо тебя, либо меня сожрать. Но я тебя не брошу. Будем стоять насмерть.

В темноте было видно как они окружали дом и участок, стороной рассредотачиваются. Их было больше десятка 15 штук, их видно в темноте по светящимся глазам. Я конечно в доме свет включил. Во дворе включил чтобы не было так темно, чтобы они не могли подкрасться врасплох, но их было видно по светящимся глазам так как у них они светятся в темноте. Они по одному по два разсредотачивались . Окружали надеясь на лёгкую добычу Они поняли что, противостоят всего лишь ребёнку и одной собаке. Но Ахмед с графом стояли на чеку и были готовы, ко всему.

Ахмед крепко сжал древко вил, готовый принять бой, пока свет фар отцовской машины не разрезал темноту. Родители приехали вовремя. Выслушав рассказ сына, они не удивились: шакалы частенько подходили к жилью, воровали кошек и даже нападали на коров.

Но больше всего Ахмеду запомнился иной случай, открывший ему тайную мудрость природы. Как-то раз в доме вылупились цыплята — желтые, беззащитные комочки. Ахмед играл с ними, любуясь их хрупкостью. Мать-курица ходила рядом, на стрёме, охраняя потомство.

— Сынок, — сказала тогда мать, — тебе ведь нравятся цыплята?

— Очень нравятся, мам, — ответил Ахмед.

— Красивые они, да только кошка наша не даст им выжить. Она хищник, они для неё — дичь.

— Нет, мама, она умная, она не тронет!

— Я понимаю твою любовь к ним обоим, — мягко произнесла мать. — Но ты подумай хорошенько, взвесь всё, а потом скажешь мне своё решение.

Кошка в это время гуляла под столом и, казалось, внимательно слушала этот разговор. Ахмед лишь тихо ответил: «Хорошо, я подумаю». С того самого момента кошки в доме больше не видели. Никто её не выгонял, мать никуда не уезжала, отца с машиной не было. Кошка просто ушла, словно поняв слово Ахмеда и не пожелав становиться причиной раздора. Она ушла сама, гордая и обиженная, оставив мальчика наедине с его первым взрослым выбором. Так и жил Ахмед — среди змей, шакалов и верных псов, постигая законы чести в рыжей пыли колхоза Ленинград.

Глава 4 Графу посвящается

Другу моему Графу посвящается

Привёз отец собаку как-то в дом —

Военный лётчик уезжал по службе за бугор.

С собою взять не мог, рассталися с трудом,

И долго был печален его умный взор.

Со временем, конечно, отошёл,

В кругу детей заботу и любовь нашёл.

С руки его кормили и любили,

Он всё ж служебный был и умный пёс.

Он дрессирован был, и звали его Граф,

С ним занимались и играли мы.

И вот пришла пора переезжать и нам

В чужую даль, в республику чужую.

И Графа мы оставили знакомой тёте Вали,

Она добрейшей женщиной была

И Графа с удовольствием к себе взяла.

Он заболел, поник и слёг, загоревал,

И есть, питаться напрочь перестал.

Воспитан хлеб не брать с руки чужого,

Не смог простить предательства второго,

Неблагодарности предательства людского.

Вскоре мы вернулись посмотреть —

Пёс дошёл, умирая, в глаза нам смотрел.

Но из наших рук пищу уже он не взял

И на наших руках предпочёл нам назло умереть.

Было мне восемь лет, что я мог изменить?

Но осело в душе, и не смог я забыть.

Плакал я за людей, было больно, обидно,

До сих пор на душе мне досадно и стыдно

Глава 5 Не оскорбляйте собак.

Не называйте люди псом собаку

Она за вас полезет насмерть в драку.

Она за вас и жизнь свою отдаст,

И не когда и не за что вас не предаст.

Собакой подлецов не называйте,

Друзей наших меньших не оскорбляйте.

Люди изменят, сдадут, продадут.

Собаки нам в верности фору дадут.

Друг бросит в беде, отвернется.

Обманет затем за спиной посмеется.

Собака к хозяину ближе прижмется.

И радостным лаем при встрече задьется.

Собак узнаю и становится стыдно,

За наших друзей и родных и обидно.

Собака животное, понятия нет.

Но кормящей руки не укусит,

И в дом пока жив не кого не запустит.

Вины на ней нет, что собакой родилась.

И в верного друга людям превратилась.

А люди рождаются вроде людьми,

А псами становятся не людями,

Собаке бы памятник я поставил,

И рядом с людьми не когда бы не ставил.

Глава 6 Колхоз вымирающий.

И как известно, колхозы, конечно, в своё время уже доживали последнее времена, и было уже всем известно, что у них будущего нету, они уже разваливались, дышали на ладан. Как говорится все хозяйства, разворованные развал. В общем, бесхозяйственность. И разруха. Что исследоовало от этих колхозов , от общих хозяйств Ожидать. В общем, мы жили на улице, у нас уже на улице оставалось 2 дома всего одни узбеки, узбекская семья жила и мы, а знаете же, если сады растут дома бросают, то вот эти все сады огороды.

Они же остаются и живут потом ещё десятилетиями, а там слива, вишня, яблони и любые, а большие деревья они не то, что как вот на севере, там кое-как дышат. Они до 2 трёхэтажного дома вырастают высотой. Вишня только выходит с каждого дерева по 11-13 вёдер больших десятилитровых вёдер вишни чёрен слива урюк до грецких орехов росло.

Растёт и сейчас до сих пор. И вот эти все огороды они свободные стоят, а есть же что-то деревья, сады, кустарники, они же растут потом десятилетиями, пока их. Ну, уже не одичают эти деревья. Даже и вот малина клубника-это все ещё годами приносит. Урожая и вот мы, конечно, лазием по чужим огородам там и в своём огороде, в принципе всего хватает, так что мы даже не затрудняли себя, ну просто интересно порой, мы же пацанята маленькие, нам интересно.

Полазить по домам, по заброшенным строениям и прочее, там же никто не вывозил, бросили дом с хоз постройками, и все прочее, и уезжают не так, как сейчас это сейчас могут до последнего. Кирпичика разобрать, увезти, а раньше было все дёшево советское, все бросали как есть. Ну и вот мы жили так. У нас отец загнал бульдозера, заказал, но там за бутылку можно было водки, самогонки заказать бульдозер, бульдозер приехал у нас утки, были куры в хозяйстве коровы свиньи, все у нас было. И вот для уток нужен был водоёмчик пульдозерели вдоль нашего двора вырыл хороший большой котлованчик. И заполняется водой, чем сороков, там же речная система полива, растительная там на югах дожди редко бывают, поэтому все полиы там происходят через реки. Через каналы каналы большие строятся там специально, чтобы.

Пол страны-город, чтобы оно снабжало водой для полива, выращивается хлопок, овощи, чеснок, лук и все прочее деревья на это все нужна вода. И вот проводят от какого-нибудь большого водоёма канал его укрепляют бетонными стенами и вода идёт круглосуточно жара до 50 ° представляете, как этот. Эти каналы помогали и спасали от жары. Ахмед был такой с детства. Упёртый если нужно было преодолеть какую-то трудность, страхи, невозможность. Ахмед считал, что нужно это сделать, и у него даже был свой стимул. Стимулярный призыв. Он говорил: если ты себе, если ты это не сделаешь, значит, ты не мужик, а баба и приходилось, хочешь не хочешь, можешь не можешь делать это в любой водоёме искупаться в тени в глубине в течении.

Если он поставил себе цель, он это все делал, чтобы воспитывать себя свои страхи, свои физические возможности. Чтобы уверенно себя чувствовать по жизни и быть уверенным в себе, он себя заставлял через силу воли, это делать не было места, куда бы он не захотел залезть и не залез. Он всегда говорил все, возможно, все можно сделать, я могу все. И он делал все любые страхи темнота, мало ли в детстве страхов выходишь во двор, а там тьма, но в колхозе там нету фонарей, нету освещения на улицах, только что в доме есть вышел во двор страх.

Как будто кто-то тебя сейчас с лапой схватит и унесёт или порвёт или съест? И вот это вот не смотря на эти страхи Ахмед выходил в темноту, стоял в этой липкой тьме, где не видно ни звёзд, ни луны ничего и стоял и закалял себя. Уверенно себя чувствуя, что его никто не схватит, не возьмёт, не заберёт и не утащит. И так же в омуте в каналах купаться, где-то залезть на любое дерево не было таких дерев, на которые бы Ахмед не залазил.

Однажды Ахмед с сестрой собрались пойти на большевик, большевик-это канал за туттовыми полями. Был такой. Рабочий цикл. Тутовые поля высаживали специально их поглощали, тутовые шелкопряды, там выращивали шелкопрядов коконы личинки вот эти вот гусеницы их кормили этим самым тутовником и поэтому. Поля с туттовыми деревьями, но они такие деревья, они небольшие, не больше 2 м в высоту и такой же, и тутовник-это ягоды, как вроде бы малины, вроде крыжовника вот что-то между этим.

Есть зелёный сорт, но тоже спелый, вкусный, есть красный багрово, красный такой тоже сладкий, вкусный, но нас не устраивало это, и мы знали, что на Большевике, на канале прям на берегу растут большие тутовники. Старые они с 2 трёхэтажный дом высотой и там большие ягоды и слаще и большие, и крупнее породистые. Так как они не в полях живут? Поливаются время от времени, а постоянно живут на берегу канала, на воде, и они вольно. Поливаются. И вот мы. Решили залезть на это дерево, сестра снизу ждёт, я собрался лезть на дерево. Дупло в дереве было на уровне колена, я только собрался ногу совать туда, чтобы залезть повыше сестра меня с ужасом.

Оттолкнула и говорит

-Ахмед, не лезь туда, там змеи,-

я заглянул в дупло, действительно там лежали 2 змеи парочка, они лежали мило, обнялись. Скрутились кольцами и ну спали или что-то там делали, может быть, у них брачный период, может быть, у них свадьба.

Яговорю, да у них свадьба сейчас, они добрые, я же не буду на них наступать. На край дупла только встану. -

А вся форма одежды у нас было босиком, лето жара такая, ну кому-кому бредёт голову носить обувь или прочае там одежда, трусы боы, вся форма одежды, если, конечно, в обуви было бы безопасн. Всё змея бы не прокусила через обувь, а тут босиком и тем не менее Ахмед. Встал, не побоялся на край этого дупла, подтянулся и залез наверх натс сестре этого тутовника с огромного дерева, ну там крупные сладкие, а мы же дети.

Мы ж не догадались с собою взять там что-то, во что можно было насыпать, принести. Ну, мы сами вдоволь наелись. И сестра в подоле платье понесла домой, а он красный и зелёный, красный в платье цвет отдаёт, и больше оно его не отстираешь, в принципе это все мелочи были жизни. И вот таким махмет и рос. По колхозу ходил со своими перчатками боксёрскими отец, которые привёз, и он ходил боксировал с кем-нибудь все, кто пацаны встречались, дружили. Он отдавал одну перчатку, ему даже бывало правую, отдавал специально, чтобы левой, только левой, только работать. Ну и, в общем, чередовал вот так он рос в среде физического сопротивление всегда он боролся, всегда он дрался со всеми.

Этот котлован, вырытый отцом для утиного племени, стал для Ахмеда личным купелем, его собственной малой рекой, пусть и запертой в границах двора. Вода в нём, неглубокая и застоявшаяся, быстро превращалась в зловонную муть, густо перемешанную с утиным пометом. Но Ахмеда, чей дух алкал любого испытания, эта «грязь» не пугала. Пока солнце калило землю, он, не раздумывая, нырял в эту вязкую жижу, плавал среди перьев и нечистот, а после, довольный и облепленный тиной, грелся на раскалённом берегу, впитывая зной всем существом.Мать, завидев сына в таком обличье, всплескивала руками, и голос её дрожал от гнева и страха: — Опять в этой скверне! Посмотри на себя, Ахмед, с тебя же буквально сыплется это говно! Это же зараза, болезнь, неровен час подхватишь какую инфекцию, и что мы делать будем? — Она ругалась на чем свет стоит, суля кару небесную и земную.Ахмед при матери старался в котлован не соваться, делал вид, что внял увещеваниям, но стоило ей отлучиться — природа брала своё. Он снова оказывался в мутной воде, наслаждаясь запретной прохладой. Единственным свидетелем и невольным сообщником была сестра Рая, что была старше его всего на два года.— Вот увидишь, мамка узнает — шкуру спустит! — говорила она, качая головой, глядя на брата, вылезающего из утиного пруда. — Ну что ты за человек такой, всё тебе в эту грязь надо, всё тебе мало...Но в словах её не было злобы. Рая, несмотря на юный возраст, несла в себе ту тихую женскую мудрость и доброту, что воспевали поэты.

Поворчав для порядка, она принималась за дело. Сама таскала чистую воду, смывала с него присохшую корку грязи, оттирала докрасна и, убедившись, что брат снова чист и пригож, укладывала его в густой тени отдыхать. Она была его ангелом-хранителем в том суровом, пыльном мире, укрывая своей заботой от материнского гнева и злой хвори.

Так закалялся Ахмед — через пот, грязь и кровь, через страхи и запреты, ведомый упрямой мечтой стать не просто мужиком, а человеком, способным вынести любую тяжесть, которую подбросит жизнь. Его детство пахло тутовником, речной водой и парным молоком, но в этом аромате уже отчетливо проступал запах будущих битв и великих свершений.