Аурелия. Дар чужой души

Глава 4

Нет. Этого не может быть.

Это просто фантомные запахи. Мозг иногда так шутит с непривычки, особенно по утрам, или когда очень хочется, чтобы всё оказалось сном. Сейчас я открою глаза, увижу свой белый потолок без единой трещины, услышу, как за стеной у соседей орёт телевизор, и пойму, что каморка, вчерашний приём и дракон с янтарными глазами были всего лишь сном.

Я открыла глаза.

— Так, чуда не случилось.

Потолок был низким, серым и с трещиной — той самой, которая с каждым моим визитом сюда становилась чуть длиннее, как будто дом вёл собственный молчаливый счёт чему-то, о чём я предпочитала не думать.

Я ещё какое-то время лежала, не сводя взгляда с этой трещины, словно она могла объяснить, что пошло не так. Потом медленно выдохнула, откинула одеяло и села.Мила спала на соседнем топчане свернувшись клубком, коса переброшена через плечо, лицо совершенно безмятежное, как у человека, которого жизнь пока не ставила перед вопросом «а вдруг я здесь навсегда». Я ей немного завидовала если честно.

Вместо того чтобы немедленно впасть в панику — а соблазн был, не буду врать — я начала считать. Это мой способ справляться: когда не знаешь, что делать, считай, это хотя бы что-то. Первый раз попала сюда — вернулась домой. Второй — вернулась. Потом ещё и ещё, и каждый раз система работала безупречно, как расписание, или будильник. Легла здесь, проснулась дома. Всегда. Без исключений.

Но сегодня видимо что-то пошло не так. Неужели из-за магии которая проснулась? А у кого она вообще проснулась?У меня?Или всё-таки у Аурелии?Самым страшным было даже не то, что я не вернулась, а то, что я не понимала почему. И не знала — на сколько. День? Месяц? А может, мой телефон прямо сейчас лежит на тумбочке и разрывается от звонков. А Валентина Сергеевна уже набирает мой номер в десятый раз, и дети сидят без воспитателя. Артём наверняка с самого утра что-то устроил с кашей, а Соня опять на ладошках рисует, и Дима....Стоп.Я потрясла головой. Если я сейчас продолжу думать о них, то уже не остановлюсь.Думать о детях сейчас было больно, а главное — бесполезно. Я всё равно ничего не могла изменить.

Вместо этого я огляделась.

Каморка смотрела на меня с видом человека, которому давно на всё наплевать. Пыль на подоконнике лежала основательно и с хозяйской уверенностью — было видно, что её здесь никто никогда не трогал и она давно считает это место своим. Сундук в углу источал запах, который сложно было описать словами: что-то среднее между старым деревом, прошлым веком и чьей-то забытой жизнью. Тряпки в углу оказались старой рубахой. По крайней мере, мне очень хотелось в это верить. Потому что если там уже кто-то жил, знакомиться с соседями с самого утра я была морально не готова. Одеяло валялось скомканное в ногах, и даже на расстоянии от него исходило что-то тяжёлое и непреклонное, как характер.

— Хорошо, — сказала я вслух. — Раз уж я здесь — буду жить по-человечески. Начнём с места преступления. Всё равно лучше всего думается, когда руки чем-то заняты.

Мила проснулась от моего голоса, открыла один глаз и уставилась на меня с видом человека, которого вырвали из хорошего сна ради чего-то совершенно непостижимого.

— Что?

— Убираться будем, — сказала я, уже стаскивая одеяло с топчана. — Мыть, чистить, выносить. В общем, приводить это место в состояние, пригодное для жизни.

— У нас работа, — простонала Мила, но уже садилась. — Госпожа Бертта нас живьём проглотит. Нельзя просто так взять и устроить уборку посреди рабочего дня, когда...

— Тем более, — перебила я. — Если уж умирать, то хотя бы в чистоте.

Мила посмотрела на меня, потом на сундук, потом на пыль, которая при утреннем свете выглядела особенно убедительно, и медленно встала — с выражением человека, принявшего решение идти на казнь достойно и без лишних слов.

— Если нас выгонят, — сказала она, — я скажу, что это была твоя идея.

— Договорились.

Мы убирались по-настоящему, без скидок на размер каморки и на то, что всё равно ничего не изменишь. Мила оказалась неожиданно толковой, когда переставала возражать и просто делала, — двигала сундук, тёрла подоконник, выбивала тряпки во дворе так яростно, будто мстила им за все годы совместной жизни. Пыль взлетала столбом, а вместе с ней — и запас незнакомых мне слов, которые, судя по интонации, приличными не были.

В сундуке обнаружилось кое-что интересное. Старое платье неопределённого когда-то цвета. Моток верёвки. Глиняная фигурка зверя с отбитым ухом — что за зверь, я так и не поняла, что-то среднее между кошкой и существом, которого в моём мире точно не водилось. И небольшой пучок сухих трав, перевязанный выцветшей лентой, от которого пахло смолой и чем-то тёплым, почти домашним.

— Что это за травы? — спросила я.

— Трава от дурных снов, — сказала Мила, мельком взглянув. — Бабушка моя такую под подушку клала.

— Работает?

— Не знаю, — она пожала плечом. — Бабушка говорила, что да. Да она вообще много чего говорила.

Я положила пучок обратно. Пусть остаётся. Дурные сны мне сейчас точно ни к чему — своих мыслей хватает с избытком.Одеяло Мила отказалась нести к озеру категорически — со второй попытки я поняла, что настаивать бессмысленно, и в итоге мы договорились так: всё, что требовало стирки, Мила несла к колодцу во дворе, а одеяло я потащила к озеру сама. Соседка смотрела мне вслед с таким видом, будто я уходила в последний раз.

— Там чудища, — сказала она мне в спину, когда я уже шла к воротам.

— Знаю, — ответила я.

Мила замолчала. Видимо, это был не тот ответ, которого она ожидала.

Озеро встретило меня неподвижностью и тишиной — не той мягкой утренней, которая бывает над водой на рассвете и от которой становится немного легче дышать, а другой, настороженной, как будто место помнило вчерашнее утро и ждало, что будет дальше. Ивы стояли без движения. Вода была тёмной и спокойной, без единой морщины на поверхности.

Я поставила одеяло на траву и некоторое время просто смотрела на воду.

Ничего. Никакого движения в глубине. Никаких янтарных глаз над поверхностью.

— Меня нет, — сказала я тихо, неизвестно кому. — Я просто стираю одеяло. Не обращай внимания.

Озеро промолчало, и это было, пожалуй, лучшим из возможных ответов.

Я зашла в воду по щиколотку и погрузила в неё одеяло. Оно мгновенно напиталось водой, стало тяжёлым и каким-то упрямым, словно решило сопротивляться каждому моему движению. Это почему-то только сильнее раззадорило меня. Я принялась тереть ткань с таким остервенением, будто пыталась отмыть не только её, но и всё, что успело накопиться внутри меня самой. Злость. Растерянность. Бессилие. Всё смешалось в один тугой комок, который теперь выплёскивался в каждое движение. Я злилась на то, что не вернулась домой. На то, что до сих пор не понимала почему. И больше всего — на то, что вчера спокойно разговаривала с драконом о мыле, словно подобные встречи давно стали частью моей повседневной жизни.

В дальнем конце озера что-то медленно шевельнулось под водой.

Я замерла.

Руки остановились сами, без команды. Спина выпрямилась. Я смотрела туда, где только что была лёгкая рябь, и чувствовала, как всё внутри собирается в один напряжённый узел — не от страха, точнее, не только от страха, а ещё от чего-то, что я не очень хотела в себе признавать.

Рябь разошлась и пропала.

Я подождала ещё. Ничего.

Потом подхватила одеяло, и вышла на берег. Хватит. Постирали. На сегодня приключений достаточно.

Уходила я быстро, не оглядываясь.

У колодца уже ждала подруга. Увидев меня, она заметно выдохнула и посмотрела с таким облегчением, какое бывает только у людей, которые до последнего ждали беды, а потом вдруг поняли, что всё обошлось.

Некоторое время мы стирали молча. Слышался только плеск воды да шорох мокрой ткани. Я никогда не умела долго молчать, а потому первой нарушила тишину.

— Слушай, а в академию магии — туда только знатные попадают? Или у кого деньги есть?

— Главное — дар, — сказала Мила, не отрываясь от стирки. — Без дара хоть золотом осыпься, не возьмут. А с даром возьмут, даже если ты из простых. Только у простых он почти не бывает.

— Почти?

Мила помолчала, прежде чем ответить.

— Говорят, бывало. Редко. Тётка рассказывала про одну женщину в деревне — самую обычную, ничем не примечательную. И вдруг у неё дар проснулся.

— И что с ней случилось?

— Тётка на этом месте всегда замолкала, — сказала Мила тихо. — Осеняла себя охранным знаком и меняла разговор. Я больше не спрашивала.

Я кивнула и тоже замолчала. Картина складывалась понятная. Редко. Заканчивается нехорошо. Охранный знак.

Очень воодушевляющая информация, ничего не скажешь.

— Слушай... А драконов ты когда-нибудь видела?

Мила даже перестала стирать.

— Драконов?

— Ну да.

Она посмотрела на меня так, будто я спросила, видела ли она живую звезду.

— Нет, конечно. Их мало кто видел. Они живут далеко отсюда. Иногда приезжают в Академию, но даже тогда редко показываются людям.

— Любопытно... — тихо пробормотала я.

Неужели у драконов проблемы с водоснабжением? Или он просто эстет и предпочитает именно это озеро?

После этого разговора мы обе как-то притихли. Молча закончили стирку, развесили бельё и только потом вернулись в каморку. Она встретила нас запахом воды и смолистых трав — Мила догадалась положить найденный пучок на подоконник, и теперь вместо вековой пыли здесь пахло чем-то живым, тёплым и почти домашним. Я остановилась на пороге и медленно обвела комнату взглядом. За каких-то пару часов она изменилась почти до неузнаваемости. Топчаны были аккуратно застелены, сундук наконец отмыт, а одеяло висело за окном, героически высыхая на свежем воздухе. Пусть само решает, выживет оно или нет. По крайней мере, шанс я ему дала.

— Уже лучше, — сказала Мила неожиданно.

— Да, — согласилась я. — Уже лучше.

Мы помолчали. И почему-то это молчание совсем не тяготило. Наоборот — после общей работы слова стали как будто не нужны.

В следующий миг со двора донёсся резкий шум. Голоса, топот и дружное: «Глядите! Глядите!» — сразу с нескольких сторон заставили нас одновременно повернуть головы к окну.

Мила вскочила первой.

— Пойдём посмотрим.

Мы выбежали во двор, и я сразу поняла, из-за чего поднялся весь этот переполох.

У ворот стоял всадник. Молодой, прямой в седле, в одежде, которая даже издалека читалась как дорогая. Конь под ним был вороной, с такой постановкой головы, какая бывает только у животных, давно знающих себе цену.Часть слуг уже высыпала во двор. Судя по всему, работа в доме внезапно закончилась абсолютно у всех. Даже у тех, кто ещё минуту назад был занят по уши. Теперь все смотрели в сторону ворот с одинаковым выражением — смесью любопытства и предвкушения.

Всадник огляделся неторопливо — и спросил негромко, но так, что его услышали все:

— Здесь служит Аурелия?

Двор замолчал.

А потом все повернулись ко мне — разом, как будто кто-то скомандовал, — и смотрели с тем одинаковым выражением, которое я не умела читать, но которое явно означало что-то важное.

Я смотрела на всадника.

Всадник смотрел на меня.

— Ну вот, — подумала я с той привычной иронией, которая к этому моменту стала моим основным способом существования в этом мире. — Только прибралась. Видимо, спокойная жизнь в очередной раз решила пройти мимо.

Глава 5

Двор замер — так, как замирают только тогда, когда происходит что-то, чего никто не ожидал и никто не понимает, но все чувствуют: это важно. Кто-то из кухарок за моей спиной начал шептаться с соседкой — быстро, едва слышно, как будто боялся спугнуть момент. Один из конюхов вытянул шею, чтобы лучше видеть. Мальчишки-помощники садовника стояли смирно и смотрели на всадника с тем самозабвенным интересом, с каким дети смотрят на всё, что не касается их напрямую, но выглядит захватывающе.

Я стояла в этом всеобщем внимании и думала, что очень надеюсь — это не счёт за вчерашнего дракона. Потому что если это счёт, то я лично кого-то утоплю в том озере.

Хозяйка появилась раньше, чем успела рассеяться первая волна общего замешательства. Вышла на крыльцо — спокойная, собранная, в том же тёмно-синем платье, в котором накануне принимала гостей, — и оглядела двор с видом человека, который привык, что происходящее у него под носом так или иначе касается его лично.

— По какому делу вам понадобилась моя служанка? — спросила она ровно.

Всадник не смутился. Он вообще производил впечатление человека, которого смутить затруднительно — сидел прямо в седле, держал коня одной рукой и смотрел на хозяйку с вежливым, но совершенно непроницаемым выражением лица.

— У меня письмо для Аурелии, — сказал он коротко.

За моей спиной тётушка Орса произнесла вполголоса что-то, в чём я разобрала только слово «письмо» и интонацию крайнего удивления.

— Передайте мне, — сказала хозяйка тоном, не предполагающим возражений.

— Приказано вручить лично.

Короткая пауза — и снова все взгляды на меня, теперь уже с новым оттенком. Не просто любопытство — что-то большее, что-то, в чём смешались недоумение, интерес и то особенное ощущение, которое бывает, когда понимаешь, что присутствуешь при чём-то из ряда вон выходящем, хотя ещё не понял при чём именно.

Я сделала шаг вперёд.

Вот сейчас бы очень пригодилось умение проваливаться сквозь землю, думала я, шагая к посыльному под этим коллективным вниманием. Желательно — прямо в свой мир, к своему дивану, к телефону, который, наверное, уже разрядился от непринятых звонков. Но земля держала надёжно и без малейшего сочувствия к моим обстоятельствам.

Мила догнала меня в два шага и схватила за рукав.

— Аурелия, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько всего сразу — тревога, изумление, что-то похожее на суеверный страх, — что я на секунду остановилась.— Ты знаешь этого человека?

— Первый раз вижу, — честно ответила я и пошла дальше.

За спиной ещё какое-то время не стихали удивлённые голоса, и я невольно обернулась..

На крыльце уже стояла Виллина — видимо, шум во дворе достиг и её покоев. Встала, придержав рукой косяк, и смотрела сверху с таким выражением, будто увидела что-то настолько неожиданное, что ещё не успела решить, возмущаться или просто недоумевать.

Госпожа Бертта стояла чуть в стороне от всех и молчала. Но смотрела — и в этом молчании, и в этом взгляде было что-то новое, чего раньше я не замечала.

Всадник, когда я подошла, без лишних слов протянул мне письмо.

Оно оказалось тяжелее, чем я ожидала — плотная бумага, сложенная вчетверо, запечатанная тёмно-синим сургучом с оттиском, который выглядел так серьёзно, будто уже заранее знал, что принесёт мне неприятности, и находил в этом определённое удовлетворение.

Сломав печать, я вчиталась в текст. Он был коротким — несколько строк, написанных ровным официальным почерком человека, привыкшего к тому, что его слова имеют вес и не нуждаются в украшениях:

Аурелия, служанка дома госпожи Мерит, обязана прибыть в Академию магии в течение трёх дней для прохождения проверки дара.

Не «приглашается». Не «просим рассмотреть возможность». Обязана.

Я перечитала ещё раз. На всякий случай — третий. Буквы не изменились.

— Это ошибка.

Я вздрогнула так, что письмо едва не выскользнуло из рук. Госпожа Мерит стояла у меня за спиной — я даже не слышала, как она подошла, — и смотрела поверх моего плеча на текст письма с таким выражением лица, будто уже приняла решение, а всё остальное — просто формальность.

— Моя служанка не имеет дара, — сказала она ровно, обращаясь уже не ко мне, а куда-то в пространство перед собой, как говорят вещи настолько очевидные, что и объяснять их странно.

Я медленно обернулась. Хозяйка смотрела на меня — спокойно, внимательно, с тем выражением человека, который видит перед собой задачу и уже начал её решать.

— Служанка? — произнесла Виллина, и в этом одном слове было упаковано столько всего — недоумение, лёгкое оскорбление и что-то похожее на личную обиду, — что я даже мысленно отдала ей должное. Определённый талант.

Но она не остановилась на одном слове.

— Это какая-то нелепость, — сказала она, и голос у неё стал чуть громче и напряжённее — так говорят люди, которые пытаются звучать уверенно, но внутри что-то уже дало трещину. — Проверяйте кого угодно, но не её. Она прислуживает за столом. Она моет полы. Какой дар, о чём вообще речь?

Никто не ответил.

И вот это молчание, кажется, задело её сильнее любых слов — потому что она ещё секунду стояла на крыльце, глядя, на меня, на письмо в моих руках, на печать академии, которая предназначалась не ей, а потом резко развернулась, вошла в дом и захлопнула за собой дверь. Не с такой силой, чтобы это можно было назвать истерикой, но достаточно громко, чтобы каждый понял её настроение.Я смотрела ей вслед и думала, что, пожалуй, понимаю её. Всю жизнь тебе говорят — ты особенная, ты с даром, ты поедешь в академию. А потом письмо приходит служанке.

Обидно. Даже мне было бы обидно, наверное.

Хотя с другой стороны — мне сейчас тоже было не очень весело.

За спиной зашептались уже не сдерживаясь, уже в несколько голосов сразу. Тётушка Орса снова что-то забормотала — судя по тону, молитву или её местный аналог. Один из мальчишек дёрнул другого за рукав, и тот шикнул на него, не отрывая взгляда от меня.

— Ну что ж… Хоть какое-то развлечение людям устроила.

— Она никуда не поедет, — сказала хозяйка, и теперь это прозвучало не как объяснение, а как решение, которое обсуждению не подлежит.

Всадник посмотрел на неё спокойно, без тени раздражения.

— Это не просьба, госпожа.

После этих слов стихли даже самые тихие перешёптывания. Во дворе словно что-то неуловимо изменилось.Хозяйка стояла прямо и молчала, и по её лицу нельзя было прочитать ничего, кроме того, что она думает — и думает быстро.

Всадник коротко поклонился — ей, потом мне — развернул коня и выехал за ворота так же ровно, как въехал. Стук копыт по мощёному двору, потом — по дороге, потом — тишина.

Я стояла с письмом в руках.

Двор уже не молчал — он гудел, тихо и напряжённо, как гудит потревоженный улей. Кто-то из служанок смотрел на меня с испугом, кто-то — с любопытством, кто-то — с тем особенным выражением, которое появляется у людей, когда они видят, как у кого-то другого жизнь делает неожиданный поворот, и непонятно ещё — завидовать или сочувствовать.

Мила подошла ближе и молча встала рядом. Так обычно делают, когда не знают, что сказать, но очень хотят поддержать.Я покосилась на неё. Она на меня.

— Аурелия... — начала она.

— Потом, — сказала я тихо.

Потому что хозяйка уже стояла на крыльце и смотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Таким как смотрят на вещь, которая неожиданно оказалась совсем не тем, чем казалась всё это время.

— Ко мне, — сказала она негромко.

И развернувшись вошла в дом.

Я посмотрела на письмо. На сломанную печать. На те несколько слов, которые изменили это утро — и, кажется, не только утро.

Потом вздохнула и пошла следом.

Глава 6

Войдя в кабинет за хозяйкой, я осталась стоять ближе к двери. Не потому что боялась — просто меня никто не приглашал пройти дальше, а бежевый ковёр под ногами выглядел так, будто на него никогда не ступала нога человека, чья работа связана с подносами и чёрным ходом. Поэтому я осталась там, где заканчивалось моё право что-либо решать.

Кабинет был небольшим, но каким-то очень обжитым — не парадным, а настоящим. Книги на полках стояли вразнобой, некоторые с закладками, некоторые явно читанные не по одному разу. На стене висела карта — большая, с пометками, сделанными от руки. На столе — чернильница, несколько свёрнутых бумаг и маленькие песочные часы, которые в данный момент не работали: кто-то поставил их на бок. Пахло деревом и чуть-чуть — воском от свечей. Запах, в котором чувствовалось, что здесь думают. Принимают решения. Живут, а не изображают жизнь.

Госпожа Мерит подошла к столу и несколько секунд просто стояла, опершись ладонями о столешницу — молча, как человек, которому нужно собрать мысли, прежде чем говорить. Я тоже молчала, потому что ситуация к светской беседе не располагала.

Честно говоря, всё это больше всего напоминало кабинет следователя. В голове сама собой нарисовалась картинка: она поднимает голову, смотрит на меня тяжёлым взглядом и говорит — ну что, гражданка Аурелия, рассказывайте, где изволили раздобыть незаконную магию?

— Ты когда-нибудь была в Академии? — Спросила госпожа Мерит.

Первый вопрос оказался настолько неожиданным, что я даже не сразу поняла, к чему она ведёт. .

— Нет, госпожа.

— Знаешь кого-нибудь из магистров?

— Нет.

— Видела раньше человека, который привёз письмо?

— Сегодня впервые.

Госпожа Мерит медленно кивала после каждого ответа — как человек, который мысленно ставит галочки в каком-то только ему видимом списке.