Арт-пытка, или ГКП

© Антон Рай, 2022

ISBN 978-5-0056-3221-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Время диалога: 2025-й год (написан: 2018—2022).

Место: здание ГКП, кабинет Томского; внутренний дворик.

Действующие лица диалога:

44 года.Миллиардер, основатель сообщества ГКП («Глобальная Культурная Поддержка»). Высокий, худой, экспрессивный. Сочетает в себе властность с некоторой мальчишеской задиристостью и почти детской наивностью, а может, напротив, детской серьезностью. Говорит он, во всяком случае, всегда всерьез, сколь бы странны или прямо фантастичны ни были его слова. Не женат. Александр Томский.

37 лет.Журналист, интервьюер, ведущий программы «Арт-пытка». Умен, нахватан, ироничен. Стиль интервью – агрессивный; коронный вопрос – о смысле жизни; цель вопроса – обессмыслить любые начинания интервьюируемого. «В жизни есть всё – кроме смысла», – говорит он. Женат. Четверо детей. Артемий Крот.

66 лет.Философ. Разведен. Сократ.

_______________________________________________________________

01. Концепция сообщества

Мы рады приветствовать Александра Томского, причем я рад сообщить ему, что все инструменты для особенно изощренной пытки уже приготовлены и только и ждут применения. Вы готовы к страданиям? Крот.

Здравствуйте, Артемий. Томский.

Время обмена любезностями миновало, грядет время боли. Так вы готовы или не готовы? Крот.

Готов. Томский.

Замечательно. Мой первый вопрос будет таким: в свое время, года три тому назад, я буквально из кожи вон лез, чтобы добиться интервью с вами, но вы мне отказали. При этом тогда вы были публичной фигурой, всячески, что называется, «светились по ящику» и раздавали интервью направо и налево. Но мне отказали, на что я, разумеется, несколько обиделся. Ну да ладно, не о моих вчерашних обидах речь – речь о сегодняшнем дне. А сегодня вы фигура скорее медийно-замкнутая, интервью не даете, вообще нигде вас не видать, – и вдруг вы сами предлагаете встретиться и поговорить (а я сообщаю зрителям, что инициатором нашей встречи являюсь вовсе не я, а Александр). Вопрос напрашивается сам собой: что такое произошло и почему вчера было нельзя, а сегодня стало необходимо? Крот.

Все довольно просто. Почему я в свое время был медийной фигурой? Просто потому что я вдруг продал свой бизнес и затеял некое весьма странное, по всеобщему мнению, предприятие – медиа любят такие истории. И сопротивляться тут бесполезно, – все равно тебя вытащат на свет божий и перемоют все твои косточки. Я и не сопротивлялся. Но главным для меня и тогда уже было то сообщество, с которым… без которого… в общем – то сообщество… в общем, я не знаю, как лучше сказать. Томский.

Наверное, то сообщество, без которого вы не мыслите своей жизни. Крот.

Вот, правильно. Хорошо вы сформулировали. Мне всегда немного сложно говорить о ГКП, просто потому, что я настолько включен в его жизнедеятельность, что мне бывает трудно что-то объяснять – все кажется самим собой разумеющимся. Но, разумеется, это неверно. И ГКП нуждается в том, что можно назвать популяризацией – надо научиться внятно доносить концепцию сообщества до… Томский.

До широких масс трудящихся. Крот.

Нет, это было бы уже пропагандой, а не популяризацией. Томский.

А чем популяризация отличается от пропаганды? Крот.

Адресат пропаганды – человек, не желающий думать. Адресат популяризации, напротив – человек, думать не только желающий, но и умеющий. Популяризировать – значит, несколько упрощенно, но объяснять, а не манипулировать, вбивая в головы лозунги. Так вот, ни в каких широких массах мы не нуждаемся, – именно потому, что нам не нужны люди, ведущиеся на пропаганду. А массы всегда и во все времена велись на пропаганду. И будут вестись и дальше. Томский.

Аминь. Крот.

Будьте здоровы. Томский.

Спасибо. Итак, будем считать, что разницу между популяризацией и пропагандой вы объяснили, равно как и необходимость популяризации сообщества. Но, возможно, некоторые из зрителей нашей программы и вообще-то до сих пор еще не знают, что это такое – ГКП? Не хотите для начала провести ликбез? Крот.

Хочу. «ГКП» означает «Глобальная Культурная Поддержка», а это название, в свою очередь, говорит само за себя. Наша цель – повсеместная поддержка Культуры, осуществляемая в мировом масштабе. Наши средства… Томский.

Подождите, у вас же ошибка в названии. Сообщество должно называться не ГКП, а ГПК; не «Глобальная Культурная Поддержка», а «Глобальная Поддержка Культуры». Это же очевидно. Слово «культурная», предпосылаемое слову «поддержка», характеризует специфику поддержки, но ничего не говорит о том, что вы поддерживаете. И получается, что вы культурно поддерживаете непонятно что. Крот.

Не буду спорить, грамматически вы абсолютно правы. Но дело в том, что название «ГКП» уже устоялось, а когда изначально я рассматривал альтернативное название, а именно, как вы и сказали – «Глобальная Поддержка Культуры», то меня смутила сама эта аббревиатура – ГПК. ГКП звучит лучше. Грамматически не совсем верное, эстетически это название вернее. Томский.

Не вижу никакой разницы между двумя аббревиатурами. ГПК. ГКП. Никакой разницы. Крот.

Вы не видите, а я вижу. Это важнее – так как сообщество создал я, а не вы. Томский.

Ну хорошо, хотя и странно. Так что вы там говорили о целях сообщества? Крот.

Наша цель – повсеместная поддержка Культуры, осуществляемая в мировом масштабе. Наши средства – заработанные мною в свое время миллиарды. Наш способ жизни и действия – сообщество или даже сообщничество всех культурных людей. Томский.

В общем: «Культурные люди всех стран, соединяйтесь!» Крот.

Да, что-то в этом роде. Но это как раз – лозунг, это – для масс. А нам не нужны… Томский.

Это я уже понял. Непонятно другое – почему вы не могли рассказать мне об этом три года назад, и почему вам потребовалось рассказывать все это сегодня? Крот.

Да потому что три года назад это были бы только слова, а теперь ГКП уже есть в наличии, следовательно есть и о чем поговорить по существу. Меньше всего на свете мне хочется городить очередную утопию, доказывая всем, что это вовсе не утопия. А вы знаете, что любой утопист тратит значительную часть своего времени на многословные доказательства, что его рассуждения вовсе не утопичны. Это неотъемлемая часть утопического способа мышления. Но я решил, что пойду другим путем: сначала я создам ГКП, а потом уже буду говорить об этом звере. Что ж, именно так я и поступил. Томский.

Понятно. Значит, зря я на вас обижался. Крот.

Конечно, зря. Томский.

02. Культура с большой буквы

Хорошо, тогда пойдем дальше и приступим к самому что ни на есть «разговору по существу». Знаете, какие ассоциации вызывает у меня слово «Культура»? Крот.

Надеюсь, вам не хочется тотчас схватиться за пистолет? Томский.

Нет, за пистолет не хочется. Скорее мне хочется зевнуть. Крот.

Зевнуть? А почему, собственно? Томский.

Как вам сказать… Я сразу представляю себе нечто вроде концерта классической музыки и сонную публику на нем. Скучища, одним словом. Крот.

Вы не любите классическую музыку? Томский.

Я не люблю оказываться под градом вопросов. Все же это моя прерогатива – обрушивать этот град на интервьюируемого. Крот.

Сорри. Но вы сами спровоцировали мой вопрос. Томский.

Хорошо, я готов ответить. Да, я не большой фанат классической музыки – предпочитаю рок-музыку. И те люди, которые ходят на рок-, поп- или даже рэп-концерты, по мне куда более живые, чем культурные трупы на классике. Слово «Культура» отдает мертвечиной. Крот.

«Культурные трупы» – это очаровательно. Это надо запомнить и использовать. И я, кажется, понял, куда вы клоните. Хотя тут возникает две проблемы: первая, если вы действительно не любите высокую Культуру как таковую, Культуру, так сказать, с большой буквы. Однако, я в этом сомневаюсь. В частности, я точно знаю, что вы много читаете и как раз-таки отдаете предпочтение классическим текстам. Томский.

Предпочтение? Нет, классику я знаю неплохо (годы учебы так вбили её в голову, что и захочешь выбросить, а не получается), но предпочитаю, конечно же, современную литературу. Да и разве кто читает классику как-то иначе, кроме как из-под палки, или, переформулируя – какой сумасшедший будет читать классику по собственной воле? Крот.

И вы туда же! Мне вот недавно один «ценитель» прекрасного заявил, что не может читать классику, потому что там слишком часто замалчивается секс и это, мол, скучно. Томский.

Прав ваш ценитель. Крот.

А мне, знаете ли, как раз куда интереснее, если герои и героини не слишком торопятся прыгать в постель; мне как раз скучно, если они сразу же оказываются в постели. Или еще другой «ценитель» прекрасного как-то сказал: «Герои Чехова все чего-то ждут, декламируют, не едут в Москву никогда, хотя нужно было с первых минут первого действия спалить на х… вишнёвый сад и уехать в Москву первым же поездом». Ну, правильно, Чехов – это мертвечина, а надо бодренько ехать в Москву. На рок-концерт. Та же примерно логика. Томский. 1

Я, в общем, не совсем об этом. Хотя… Крот.

Неужели и вы скажете, что трем сестрам надо было спалить вишневый сад и нестись с Москву? Томский.

Но вы-то сами много раз говорили, что рождены «дело делать», а не декламировать в пустоту. Крот.

Ну так очевидно, что я и не герой Чехова, да и в конечном счете я предпочел делу, признаваемому в обществе настоящим, то есть бизнесу, какое-то дело весьма сомнительное, то есть реально стоящее. Так уж выходит, что Культура с большой буквы всегда вызывает некоторые подозрения у некоторых чересчур живых современников. В этом смысле, я думаю, что иногда прямо полезно, когда у культурного человека наблюдается отток, упадок жизненной энергии, – иначе ему никак не усидеть ни с книжкой в руках, ни на «классическом» концерте. Томский.

Вы опять-таки на всех производите впечатление не просто энергичного, а гипер-энергичного человека. Крот.

Я опять-таки – руководитель, человек действия, а всякое руководство требует энергии. Но может быть именно поэтому я сам и не писатель, и не философ, – именно потому, что слишком уж энергичен, слишком вовлечен в действительную жизнь. Томский.

Сомнительный тезис – многие писатели (и даже мыслители) отличались скорее избыточной энергией. Толстой, Маркс – те еще живчики были. Крот.

Так эта их чрезмерная «живость» и приводила к тому, что они вовлекались в общественную жизнь, видели себя руководителями людей, а не букв. Хотя, вообще говоря, тезис об оттоке энергии действительно сомнительный. Творческий человек переплавляет жизненную энергию в творчество, но, очевидно, максимум творчества требует и максимума энергии для переплавки. Не зря и Шопенгауэр говорил, что гениальных людей всегда находили особенно пылкими, хотя вовсе и не все пылкие люди гениальны. Что касается Толстого и Маркса… Мир легко обошелся бы без толстовских общин, а вот без «Войны и мира» – никак. С марксизмом дело обстоит посложнее, но, в целом, итогом жизни Маркса, очевидно, является «Капитал», а не «Интернационал». Томский. 2

Не очевидно – марксисты никогда не согласятся с вами. Крот.

Не согласятся, но у нас сейчас нет времени спорить с ними, к тому же о марксизме нам все равно еще придется поговорить подробнее. Томский.

Вот как? Что ж, поговорим… А вторая проблема? Крот.

Вторая? Томский.

Вы сказали: «Тут возникает две проблемы»; первая – это любовь или нелюбовь к Культуре с большой буквы, а – вторая? Крот.

Ах, да. Вторая – это отношение к общественной культурной жизни в целом. Здесь я, надо сказать, во многом согласен с вами – в ней много мертвечины, причем опять-таки мертвечины двоякой. С одной стороны – это именно что превращение культуры в некую сонную забаву для «приличной публики»; с другой – поле разнузданного эксперимента для публики «неприличной». Томский.

А чем приличная публика отличается от неприличной? Крот.

Сейчас уже почти ничем; раньше она отличалась своим общественным положением; чаще всего её называли буржуазной публикой. Приличная публика – люди, имеющие средства и положение в обществе и отстаивающие ценности этого общества. Искусство для них – своего рода духовный десерт после сытного материального блюда. Соответственно, неприличная публика – всякого рода отщепенцы, студенты, бунтари с причиной и без, и прочая, и прочая. Их искусство – всякого рода эпатаж, пощечина общественному вкусу, бунт против всего понятного, привычного и, как следствие, ручного. Но сегодня все перемешалось – авангардное, контркультурное искусство превратилось в такую же забаву, как и классическое; приличная публика охотно идет на всякие «неприличные» перформансы; эпатаж давно стал ручным и обыденным. Томский.

И вам это не нравится? Крот.

А мы изначально находимся вне этой системы координат. Мы чтим классику, но при этом выпадаем из «приличного общества», – однако, выпадая, не бунтуем против него. Томский.

Хорошо бы развить этот тезис. Крот.

Разовьем, обязательно разовьем, но – чуть позже. Томский.

Все у вас «на потом» откладывается – и Маркс, и бунт против Общества. Крот.

Поверьте, обо всем поговорим, но для начала нам надо определиться с идейными основаниями, на которых выросло и покоится, то есть не покоится, но бурлит наше сообщество – тогда все будет понятнее. Томский.

Значит, пора взяться за основы. Но пока я спрошу о другом: вы уже несколько раз сказали о Культуре с большой буквы, очевидно, противопоставляя её какой-то культуре с маленькой буквы. В чем суть этого противопоставления, чем различаются эти две культуры? Или – тоже потом расскажете? Крот.

Нет, почему, можно и сейчас. Культура с большой буквы – это всего лишь обозначение для высшего пласта культуры, то есть для того, что остается в истории культуры. Пока что я скажу так, хотя по сути это и неверно. Томский.

Зачем же вы говорите , если это неверно? Крот. так

Затем, что в противном случае мне пришлось бы делать очень много уточнений, время для которых еще не пришло. Так что и здесь я тоже «потом уточню».В общем, Культура с большой буквы – это высший пласт культуры, а вот что касается места в истории – нам еще придется об этом поговорить. Томский.

Тогда задам следующий вопрос: рок-музыка останется в истории? Крот.

Хорошенький вопрос! Томский.

Вполне законный. Крот.

Может и законный, но для меня он не имеет смысла – зато для меня очевидна несопоставимость таких фигур, как, например, Моцарт, Бах или Бетховен с такими фигурами как Джон Леннон, Джим Моррисон или Тилль Линдеманн. Томский.

А, по-моему, «Битлз» стали просто-таки одним из символов двадцатого века, и, следовательно, как минимум их место в истории незыблемо. Это же чистой воды классика! Крот.

И о слове «классика» мы тоже поговорим, потому что оно тоже по большому счету неудовлетворительно. Слово «классика» словно бы и придумано как раз для того, чтобы, услышав его, зевнуть, – таковы издержки школьнического принудительного вбивания в голову классических текстов. Томский.

Вот так сюрприз, – а я-то был уверен, что вы и назовете Культуру с большой буквы классической культурой. Крот.

Нет, не назову. Томский.

И все равно «Битлз» останутся в истории. Крот.

В истории может, и останутся, – тут как раз, в отличие от несопоставимости Леннона с Моцартом, не все очевидно. Томский.

Далеко не все. Но и сама постановка вопроса, по-моему, не совсем очевидна. То есть я хочу сказать: стоит ли воспринимать современную культуру как культуру то ли с большой, то ли с маленькой буквы? Не все ли равно? История все и так расставит по своим местам. А вот если мы сами начнем подходить к культуре с классическими мерками, то будем только душить её. Это, мол, не Бах, а это не Моцарт. Крот.

Ну, тут я скорее с вами согласен. Хотя и не совсем. Согласен в том плане, что действительно нет смысла заставлять кого-то быть Бахом. Даже Моцарт – и тот ведь не был Бахом. Но я не согласен с тем, что надо отказаться от понятия «Культуры с большой буквы» как мерила для культуры. Иметь представление о том, что в Культуре возможно высшее её проявление совершенно необходимо. И для художника, и для зрителя, и особенно для такого сообщества как ГКП. Ведь собственно культура и становится культурой, только когда она становится Культурой с большой буквы. Только высший пласт Культуры имеет реальное культурное значение. Томский.

Ну, это – явная ерунда. Крот.

Это – истина. Томский.

И вы можете обосновать или хотя бы пояснить эту истину? Крот.

Могу, но – потом. Как раз, когда речь зайдет об истории культуры. Томский.

03. Мат – это плохо

Хорошо. Тогда я задам еще один вопрос. А какое ваше отношение, например, к мату? Крот.

Отрицательное. Даже резко отрицательное. Томский.

О, господи! Только не говорите, что ругаться матом – плохо! Крот.

Конечно, плохо. Ребята, ну давайте мы все-таки будем эволюционировать, а не деградировать. А матерящийся человек безусловно деградирует. Опять-таки: «Человек – это звучит гордо», и так далее, а матерящийся человек гордо не звучит. Можно сказать и проще – давайте попросту будем культурными людьми. А материться – это крайне некультурно. Томский.

Подождите, подождите. Мат – неотъемлемая часть человеческой речи; игнорировать мат, значит, как раз-таки игнорировать важнейший пласт человеческого словотворчества, то есть именно культуры. Крот.

Э, нет. Мат – это словотворчество масс и, соответственно, неотъемлемая часть масс-культуры. Но ГКП к масс-культуре никакого отношения не имеет. Равно как и масс-культура не имеет отношения к Культуре с большой буквы. Видите, вопрос массовости оказывается важным во многих аспектах. Томский.

Возможно. Но знаете, на что похожи ваши речи? Они очень похожи на речи дяденек-ханжей из каких-нибудь худсоветов прошлого или тех же дяденек в новых личинах, периодически озабочивающихся нравственностью в инете сегодня. Чинуши любят критиковать мат и даже периодически стремятся запретить его. Народ просто смеется над ними и продолжает себе весело материться несмотря ни на какие глупые запреты. Крот.

Понимаете, при такого рода противопоставлении я бы тоже скорее выступил на стороне народа, а не чинуш, но это бессмысленное для меня и для нас противопоставление, – потому что мы и не народ, и не чинуши. Да и я весьма далек от того, чтобы кому-то ругаться матом. Ругайтесь, если уж сами себя не уважаете. В нашем сообществе никакого прямого запрета на мат нет, но как-то так получается, что материться наших авторов не тянет. Как рэперы не могут не материться, так наши авторы – не могут материться. Вопрос среды. Томский. запрещать

А вы сами – неужели ни разу в жизни матом не ругались? Крот.

Ругался, когда занимался бизнесом. Теперь – нет, не ругаюсь. Томский.

Совсем-совсем? Крот.

Совсем-совсем. И сам не ругаюсь, и вам не советую. Разговаривать матом и оправдывать употребление мата – недостойно культурного человека. Мат – это плохо. Томский.

 П-ц! Крот.

Не ругайтесь. Томский.

Ругался и буду ругаться. И ничего такого в этом нет. Нормальная разговорная речь. Крот.

У нас в сообществе тоже нормальная, но безматерная разговорная речь. Томский.

Допустим. Крот.

И допускать нечего. Это просто факт. А вы, матерящиеся, даже кое чем помогаете нам. Томский.

Это чем же? Крот.

Нам проще опознавать друг друга. Знаете, как сказал один очень неглупый человек: Замечательно сказано. Томский. «Чем больше народу будет неправильно выражаться, тем ярче будет блистать речь правильная, тем легче будет опознавать друг друга тем, кто общается корректно. Ведь язык – это не только средство высказывать или скрывать свои мысли, но еще и замечательный способ опознавать своих» . 3

Неплохо. Но обратимся, наконец, к истокам ГКП… Крот.

04. Реальность – неудовлетворительна

Задам напрашивающийся вопрос: как вы пришли к пониманию своей… Можно ли сказать – «миссии», или это будет слишком громкое слово?

Можно сказать и – «миссии», хотя я и не рвусь в мессии. Томский.

Это радует. Мессии утомляют. Крот.

Вы часто с ними встречаетесь? Томский.

Да не то чтобы слишком. Наверное, еще ни одного не встречал. Крот.

Значит, я буду первым. Томский.

Вы же не рветесь? Крот.

Когда как. Если уж воспринимаешь свое дело как миссию, невольно начинаешь вживаться в роль мессии. Тут надо внимательно следить за собой, чтобы не слишком увлечься. Хотя суть миссии именно в том и состоит, чтобы увлечься как можно сильнее, да еще и увлечь за собой. Томский.

Так мессия вы или нет? Крот.

Пока не решил. К концу интервью станет ясно. Томский.

А каков критерий ясности? Крот.

Ну, если по ходу нашей беседы вы уверуете в меня, значит, я – мессия. Если нет – то нет. Томский.

Это мне подходит, договорились. Хотя шансов у вас немного. Крот.

До конца интервью еще довольно далеко… Томский.

И то правда. Отсюда я возвращаюсь к вопросу о том, как вы пришли к пониманию своей миссии. Крот.

Постепенно. Все началось с… У вас никогда не возникало чувства, что реальность нуждается в существенной переделке? Томский.

Возникало. У кого же не возникало такого чувства? Крот.

Вот именно. Видно, это коренное свойство окружающей нас реальности – её глубинная неудовлетворительность. Куда ни посмотришь – всё не то. Вот и я дорос до момента, когда реальность перестала хоть сколько-нибудь меня удовлетворять, причем я имею в виду не юношеский возраст, когда у человека просто гормоны играют, отчего он и бунтует против скучного мира, но уже о более сознательном возрасте, когда реально включается голова. И вот, голова моя реально включилась и сделала естественный вывод: реальность нуждается в существенной переделке. Но понять, что реальность нуждается в переделке несложно, куда сложнее понять – в какой именно переделке нуждается реальность. Томский.

Как говорилось в одном фильме: «Я думаю, Семен Семеныч, каждый человек способен на многое, но, к сожалению, не каждый знает, на что он способен». Крот.

«Да, да – бывает». Но если серьезно: где искать ответы, если у тебя возникают вопросы? Томский. 4

Если вопросы эти о переделке реальности, то ответы, видимо, надо искать на баррикадах. Крот.

Верно. Я тогда именно о баррикадах и мечтал. Но ведь баррикад тоже много, а какие из них именно мои? Интуитивно я склонялся влево – куда-то в сторону антиглобалистов. Плюс еще с экологическим уклоном. Такой зеленый социалист, в общем. Каша у меня в голове была приличная, конечно. Я штудировал «Капитал», современные антиглобалистские тексты и параллельно накупил себе книг по экологии, больше половины из которых я изначально не смог бы понять, потому что там использовались сложные математические модели. Но тогда это меня не смущало. Я хотел найти относительно простую формулу, в которой бы ясно выражалась антропогенная нагрузка, оказываемая человеком на биосферу. Насколько я знаю, такая формула и до сих пор еще не выведена – слишком много факторов надо учитывать. Но мне казалось очевидным, что антропогенная нагрузка уже давно превышает все допустимые пределы. Впрочем, и сейчас это довольно очевидно, даже, можно сказать, еще очевиднее. Мы не просто методично уничтожаем среду своего (и, что куда страшнее, не только своего) обитания, но делаем это с полным осознанием этого отвратительного деяния. Томский.