И снова к началу начал

Любовь! Ты ведь знала

О нашей непрочной судьбе.

Зачем ты избрала

Такое жилище себе?

Перси Биши Шелли

ПРОЛОГ

Озеро раскинулось в глубокой чаше пологих холмов. Днём оно выглядело вполне обычно и ничем не отличалось от своих собратьев, коих было немало в соседних лощинах. А вот на закате, когда косые солнечные лучи, скользя по гладкой озёрной поверхности, окрашивали его воды в терракотовый цвет, озеро сразу утрачивало сходство с природным явлением и становилось похожим на чашку с недопитым чаем, оставленную каким-то забывчивым исполином. Это сходство было тем более полным, что на дальнем склоне холма отсутствовала растительность, и в закатной подсветке белый песчаник светился как тонкий фарфор.

Нужно сказать, что сей дизайнерский изыск вовсе не был игрой природы. Просто жители города, обхватившего озеро с трёх сторон, свели под ноль весь лес на склоне, когда добывали строительный материал для своих жилищ. В эпоху своего зарождения город, который тогда был всего лишь небольшой деревенькой при довольно внушительной крепости, практически целиком был построен из дерева и песчаника. Но те времена давно прошли, на настоящий момент от крепости остались лишь развалины старинного замка, торчавшего словно часовой на самом высоком холме. А вот город, напротив, разросся подобно плесени. Правда, горожане больше не строили свои дома из природных материалов, предпочитая им более дешёвые и практичные вроде бетона и металлоконструкций.

Нужно сказать, что по сравнению с банальной городской архитектурой, развалины замка и теперь выглядели весьма впечатляюще и живописно, по крайней мере, если смотреть на них снизу, из долины, а вот вблизи сразу становилось ясно, что это была просто груда мёртвых камней. От когда-то высокой и прочной крепостной стены остался лишь едва заметный в густой траве земляной вал. Сам замок ещё держался, однако все его деревянные конструкции давно сгнили, включая перекрытия и стропила полуобвалившейся крыши. Из четырёх сторожевых башен целой осталась только одна, зато как раз та, с которой открывался прямо-таки фееричный вид на город и озеро.

Этими видами пестрели рекламные брошюрки городских турагентств. Можно сказать, что развалины крепости сделались визитной карточкой города, однако дальше красочных фоток дело не пошло. Даже экскурсии к развалинам были редкостью и не столько потому, что добраться к крепости можно было исключительно пешком по едва заметной тропинке, но в гораздо большей степени из-за того, что смотреть там было особо не на что. Чтобы наладить к развалинам действительно серьёзный туристический поток, требовалось нечто большее, чем красивый вид на озеро.

Несколько лет назад городской муниципалитет задался целью создать на базе развалин то ли музей, то ли гостиничный комплекс и даже вроде бы нашёл спонсора, готового вложиться в проект. Дело продвинулось до создания специальной комиссии, которой надлежало оценить трудозатраты и представить план реконструкции городской достопримечательности. Увы, вместо плана комиссия представила своё заключение об аварийном состоянии замкового строения и потребовала ограничить доступ экскурсантов к опасным развалинам. С тех пор вершина холма погрузилась в сонную тишину, нарушаемую лишь завыванием ветра, да щебетом птиц.

Майя облюбовала это уединённое местечко ещё в детстве, когда оказалась тут вместе с классом на экскурсии. Она устроила своё тайное убежище на открытой площадке единственной сохранившейся сторожевой башни, куда пробиралась по выщербленным каменным ступенькам винтовой лестницы, злостно игнорируя запретительные таблички и охранные решётки. Упражнение это было довольно экстремальным, но всё же не таким опасным, как можно было бы предположить из устрашающих надписей на табличках. В отличие от замка, ступени в башне были каменными, а потому пока выдерживали натиск времени.

С верхушки башни можно было охватить взглядом почти весь город, хоть составляй карту его улиц и строений. Однако Майю влекло сюда отнюдь не любопытство краеведа, она приходила на облюбованный наблюдательный пункт, чтобы насладиться весьма специфическим, но при этом естественным природным феноменом. Когда последний лучик солнца скрывался за холмами, над озером сразу начинал конденсироваться плотный туман. Ближе к ночи туманная волна накрывала город и начинала расползаться ручейками по его улицам, подобно щупальцам неизвестного науке озёрного чудовища.

Длилось это промозглое нашествие около часа, а потом туман растекался по окрестным холмам и рассеивался. Но этот час можно было с уверенностью назвать испытанием, ниспосланным горожанам за непонятно какие грехи. Улицы пустели, люди плотно закрывали окна и отсиживались по домам, спасаясь от сырости. История города не сохранила имя того чудика, которому пришла в голову экстравагантная мысль основать поселение в озёрной чаше, однако горожане до сих пор чуть ли ни каждый вечер изливали на голову сего анонима свою досаду.

Майя вовсе не была неженкой и забиралась на свою обзорную площадку отнюдь не для того, чтобы избежать нашествия тумана, а чтобы полюбоваться на сие представление с высоты. В отличие от остальных горожан ей нравилось, как преображался её родной город, когда его накрывало зыбкой сизой субстанцией туманного шлейфа. Окутанные полупрозрачной дымкой дома словно утрачивали прочность и отчётливые контуры. При небольшой доле фантазии можно было даже представить, что здания двигаются как живые. Разноцветные огоньки рекламы начинали мерцать и рассыпаться на отдельные фрагменты, утрачивая чисто утилитарное назначение и превращаясь в рои весёлых звёздочек. А свет фонарей терял контраст, и казалось, что это светится сам ночной воздух.

Не то чтобы зрелище было каким-то особенно вдохновляющим или романтичным. На самом деле у большинства горожан оно вызывало довольно депрессивные чувства. Но Майю манила вовсе не романтика, она просто хотела хоть ненадолго вернуться в свои детские сны. Когда она была маленькой, зачарованный город снился ей чуть ли не каждую ночь, и это вовсе не был её родной город. Там, за гранью дневной реальности сияло ласковое голубое солнце, а небо переливалось всеми оттенками розового и сиреневого. В зачарованном городе всё было воздушным и лёгким, и кстати, здания там двигались по-настоящему, а не потому, что их обволакивало туманом. Ещё там текли разноцветные реки прямо в воздухе, а люди, больше похожие на бестелесных ангелов, двигались плавно, словно летали, и могли даже ненадолго зависать в этих воздушных потоках.

С годами сны про зачарованный город стали посещать Майю всё реже, но от этого не утратили свою притягательную силу. Напротив, лишившись возможности каждую ночь переноситься в сказку, она стала медленно, но верно терять интерес к реальной жизни. Впервые Майе довелось увидеть картину нашествия тумана на город с высоты сторожевой башни, когда ей только-только исполнилось тринадцать, и с тех пор она буквально подсела на это зрелище, как подсаживаются на наркотик. Конечно, туманный спектакль был всего лишь жалким суррогатом её волшебных снов, но он давал Майе возможность хотя бы ненадолго улететь в свои фантазии.

Одна беда, вечером так сложно было улизнуть к развалинам крепости, да и длилось представление всего час, но мечтательнице, чтобы не утонуть в депрессии, нужна была даже такая малость. Впрочем, очень скоро Майя выяснила, что туман был не единственным средством создания иллюзии сказочного сновидения наяву. Как-то раз непогода застала мечтательницу прямо на излюбленной наблюдательной площадке. Девушка ринулась вниз по ступенькам башни, чтобы укрыться от дождя под карнизом, однако случайно бросила взгляд на город и застыла в трансе. За пеленой падающей с неба воды привычные очертания городских зданий как будто исчезали, превращаясь в призраков. Город больше ничем не напоминал самого себя, он сделался гуттаперчевым и текучим как патока. Теперь из него можно было вылепить что угодно, любую фантазию.

С того дня ненастная погода сделалась объектом страстных девичьих мечтаний, поскольку в отличие от краткосрочного сеанса туманного шоу, наслаждаться картиной тонущего в потоках воды города можно было без спешки и к тому же днём. Дожди в окрестностях озера, как правило, были затяжными, и ничто не мешало выбрать удобное время для посещения наблюдательного пункта. Это было тем более приятно, что не требовалось украдкой сбегать из дома на ночь глядя, можно было открыто отправиться на прогулку с полного одобрения родителей.

Большинство людей, проснувшись утром под шум дождя за окном, ощущают тотальное нежелание что-то делать, тем более вылезать из тёплой постельки, а вот Майя сразу чувствовала прилив бодрости, ведь ненастная погода сулила ей возможность вволю поностальгировать на её заветной башне. В первые свои дождливые визиты на обзорную площадку девушка ещё старалась как-то защититься от льющейся с неба воды, надевала плащ и резиновые сапоги, запасалась горячим чаем и сидушкой. Но потом она почувствовала, что эти защитные меры ей мешают, они словно не дают ей полностью погрузиться в иллюзию. Для того, чтобы действительно поверить в реальность зачарованного города, ей требовалось буквально раствориться в пространстве, как во сне. Ну а холод и мокрая одежда – всё это были такие мелочи, на которые даже не стоило обращать внимания.

Наверное, попадись Майя в руки местным психиатрам, те быстренько поставили бы ей неутешительный диагноз и в лучшем случае прописали убойные антидепрессанты, а в худшем – вообще отправили бы в психушку и сломали девушке жизнь. К счастью, Майе хватило ума помалкивать про свои волшебные сны и уж тем более про стрёмные попытки воспроизвести сновидения в реале. Вряд ли её скрытность была действительно обусловлена подозрениями в наличие какого-то психического расстройства, ведь помимо снов никаких других отклонений в её организме не наблюдалось, просто девушке не хотелось ни с кем делиться своей тайной. Впрочем, даже если бы Майя и обратилась за медицинской помощью, то врачи ничем не смогли бы ей помочь, ведь её сны были просто воспоминаниями, а с воспоминаниями медицина бороться пока не научилась.

Зачарованный город, являвшийся Майе в её сновидениях, действительно существовал, просто в другой реальности, которую её жители называли Аэрией. В отличие от людей, не ведавших о множественных мирах и считавших Землю единственной реальностью, аэры были отлично осведомлены о кластерной структуре нашего мира и даже научились путешествовать между реальностями. Правда, пока их туристическая активность распространялась исключительно на Землю, которую они предпочитали называть Игрой, а людей, соответственно – аватарами. Тут не было ничего оскорбительного для жителей Земли, это была просто формальная констатация того факта, что аэры путешествовали как раз для того, чтобы играть в людей.

Осуществлялись эти путешествия с помощью специальных аппаратов, носивших название симуляторов. Хотя такое название вроде бы намекало на виртуальность путешествия, но на самом деле это было не так. Аэрам приходилось натурально менять свои тела на человеческие и как бы становиться настоящими людьми во всём, кроме своей самоидентификации. Конечно, можно было бы усомниться в здравомыслии существ, готовых рисковать и терпеть всяческие неудобства ради такого своеобразного расширения кругозора и получения экзотичного для Аэрии опыта, однако сей категоричный диагноз был бы ошибочным.

Дело в том, что Игра уже давно сделалась частью жизни аэрского общества и даже служила если не в качестве предохранительного клапана, то уж точно в качестве некой отдушины, позволявшей аэрским игрокам расширить возможности для самореализации за рамки довольно жёстких законов родной реальности. Впрочем, отрицать тот факт, что авантюризм и даже своего рода безбашенность были присущи практически всем аэрам, тоже было бы неправильно. А чего ещё ждать от прирождённых игроков, если даже случившаяся в не таком уж далёком прошлом трагедия, из-за которой сотни тысяч аэров зависли в реальности Игры, не охладила игровой азарт остальных жителей Аэрии.

Со временем зависшие в Игре бедолаги потеряли память и практически превратились в людей, однако спонтанное восстановление некоторых воспоминаний было в их среде не такой уж редкостью. Многие потеряшки время от времени видели в сновидениях картины Аэрии, и Майя тут вовсе не стала исключением. Другой вопрос, что мало кому эти сны мешали жить, поскольку сновидцы воспринимали их исключительно как ночные фантазии. То, что Майя попала в эмоциональную зависимость от своих воспоминаний, было скорее каким-то противоестественным сбоем в работе аэрской психики, нежели нормой.

Девушка, разумеется, ничего не знала о своём аэрском происхождении, некому было рассказать ей правду, да и вряд ли от этой правды ей стало бы легче. Наверное, её неведение было даже своего рода милосердием. Увы, воспоминания о потерянном рае ещё не сделали счастливым ни одного изгнанника, а Майя действительно была изгнанницей, причём добровольной. В одной из своих прежних инкарнаций она предприняла попытку вернуться домой, но это не только не принесло ей радости, а напротив, буквально сломало жизнь. К счастью, очередное перевоплощение в Игре стёрло её воспоминания о том трагическом опыте. Девушка благополучно забыла о причине своего добровольного изгнания, а вот ностальгия по Аэрии отчего-то осталась.

Глава 1

В комнате было темно, но не потому, что за окнами царствовала ночь, просто плотные шторы не пропускали внутрь солнечный свет, видимо, чтобы тот не потревожил спящих. И всё же один особо резвый лучик проложил себе путь на запретную территорию, прошмыгнув в единственную, совсем крохотную щёлку между небрежно задёрнутыми занавесями. Диверсант осторожно прополз по полу к низкому столику, расположенному в ногах широкой, как вертолётная площадка, кровати и принялся карабкаться вверх по витой деревянной ножке.

На то, чтобы обследовать поверхность столика у него ушло не более минуты, и результаты сего обследования не оставили места для сомнений на предмет того, что происходило в этой комнате ночью. Блюдо с остатками нарезанных и уже слегка заветренных фруктов, поломанная на ломтики плитка шоколада, полупустая бутылка вина и два использованных хрустальных бокала. Что ж, тут и ребёнок смог бы однозначно вынести правильный вердикт, даже если бы не обратил внимания на мужчину и женщину, сладко посапывавших в объятиях друг друга на кровати.

Лучик лениво лизнул матовую кожуру виноградины, скатившейся с блюда на столик, и устремился к одному из бокалов. Взобраться по высокой ножке внутрь бокала этому бестелесному альпинисту не составило никакого труда, и вскоре недопитое вино засветилось в хрустале подобно драгоценному рубину, заливая всё пространство комнаты благородным багрянцем. Алые блики заметались по стенам, и один особо бесцеремонный солнечный зайчик угодил аккурат в глаз спящему мужчине. Не выдержав столь вероломного нападения, его веки затрепетали и распахнулись, являя миру зелёные, как у кошки, глаза. Феликс приподнялся на локтях, оглядел всё ещё мутным со сна взглядом плававшую в багровом киселе спальню, и его губы скривились в досадливой гримасе.

- Какого чёрта,- прошипел он сквозь зубы. В этот момент солнечный лучик выбрался из бокала, и комната снова погрузилась в унылый полумрак. – Вот дурак,- Феликс тихо рассмеялся,- это же просто солнце.

Наверное, реакцию зрелого мужчины на игру света можно было бы счесть не совсем адекватной, тем не менее она была вполне оправданной. Дело в том, что Феликс с самого рождения страдал от одного странного не то недуга, не то магического дара. Он видел не только материальную реальность, но и её эфирную изнанку. Не то чтобы его эфирное зрение функционировало постоянно, но оно имело весьма противную привычку включаться в самый неподходящий момент. Феликс потратил очень много сил и времени на то, чтобы научиться управлять этим своеобразным подарочком судьбы, и в конце концов вроде бы полностью подчинил его своей воле. Не удивительно, что багряная подсветка, которую он принял за игры эфирного зрения, вызвала у него такую негативную реакцию.

Нужно сказать, что заслугу по обузданию сего магического дара Феликс никак не мог записать в свой актив. Без помощи и чуткого руководства одного не слишком разборчивого в средствах мага по имени Ефрем, он мог бы ещё очень долго биться головой об стенку без малейших перспектив приструнить свои врождённые способности, и кто знает, чем бы закончились его эксперименты со своим даром. Увы, статистика свидетельствовала отнюдь не в пользу самостоятельного овладения магическими техниками. Большинство талантливых самоучек закончили своё существование как раз в результате неудачных экспериментов.

Наверное, случайную встречу Феликса с магом Ефремом можно было назвать большой удачей, тем более что, как выяснилось в процессе обучения, где-то в глубине организма ученика таились и другие, не столь зрелищные, зато гораздо более опасные способности, например, способность к трансгрессии. К сожалению, у любой монетки имеется оборотная сторона. Вот и бонусы ученичества у могущественного мага имели конкретную и довольно экстремальную побочку. Собственно, никто и не обещал ученику халявы, Феликс отлично осознавал, что за всё в этой жизни приходится платить, вот только не предполагал, что плата растянется на долгие годы.

У Ефрема имелся довольно прибыльный, правда, не слишком легальный бизнес, для которого сему бизнесмену требовался помощник, чтобы выполнять за своего босса наиболее рисковые и трудоёмкие операции. Именно таким помощником и стал Феликс. Сам маг занимался в основном привлечением клиентов и сбытом артефактов, полученных в качестве оплаты за магические услуги, а задачей Феликса было оказание тех самых услуг. Он горбатился на своего учителя уже больше века, однако Ефрем пока не счёл его долг за обучение оплаченным. Впрочем, грех жаловаться, магический бизнес приносил неплохой доход, и хозяин фирмы щедро делился прибылью с исполнителем.

Феликс расслабленно улыбнулся и уже собрался было вернуться к прерванному солнечной диверсией общению с подушкой, когда в его голове раздался тихий мелодичный звон, чем-то напоминавший гитарный аккорд. Сигнал был вполне узнаваемым, однако его получатель всё же решил перепроверить источник, поскольку сия мелодия отнюдь не сулила ему приятной прогулки. А вдруг он всё-таки ошибся, и вызов пришёл от нового клиента. Феликс включил эфирное зрение, и перед его глазами тут же замаячила извивавшаяся в воздухе нить бледно-зелёного цвета. Внезапно нить вытянулась и завибрировала подобно струне, снова издав уже знакомый звон.

̶- Невтерпёж ему, видите ли, ̶- проворчал Феликс, доставая из потайного ящика тумбочки детектор. Он навёл объектив на плавающую в воздухе нить и приложил подушечку большого пальца левой руки к экрану. Через секунду в тёмном квадрате появилась вполне ожидаемая надпись «Эмир». – И чего ему неймётся? – посетовал маг по вызову. ̶- Опять, небось, хочет уличить одну из жён в неверности.

Он бросил тоскливый взгляд на изящную фигурку женщины, раскинувшейся на шёлковом покрывале, и обречённо вздохнул. Неспешный завтрак в компании миловидной красотки, на который рассчитывал хозяин гостеприимной квартирки, увы, откладывался до лучших времён. Эмир был капризным клиентом, и рассчитывать на то, что удастся быстренько от него отделаться, не приходилось. Мало того, что оплату магических услуг приходилось отрабатывать в поте лица, так в добавок Эмир постоянно демонстрировал магу по вызову, кто тут главный, и не терпел даже малейшего намёка на панибратство.

Справедливости ради следовало признать, что свой позывной в клиентской базе Ефрема Парваж-паша получил вовсе не за вздорный характер, а потому, что действительно обладал какими-то правами на титул эмира Гиркании. Феликс, разумеется, никак не мог проверить справедливость притязаний клиента на управление столь обширными территориями, однако то, что амбиции Эмира простирались далеко за пределы подконтрольной ему провинции, видно было невооружённым глазом хотя бы по тому, что порядки в своей вотчине правитель наводил с решимостью и жестокостью истинного сатрапа.

Как и все тираны, Парваж-паша чувствовал свою уязвимость и постоянно ожидал удара в спину от своих подданных. Его подозрительность, уже давно перешедшая грань рациональности и превратившаяся в паранойю, стоила жизни многим невинным жертвам, включая его жён и даже детей. Нужно сказать, что к женщинам своего гарема Эмир вообще относился как к расходному материалу, и текучка кадров в сём заведении была просто ужасающей. Однако в этом устоявшемся распорядке имелось одно исключение.

Какая нелёгкая занесла эту белокурую красотку в жаркую Гирканию, можно было только гадать, но именно ей было суждено покорить сердце бездушного тирана. Эмир звал свою ненаглядную Афтаб (солнышко), и это явно было не то имя, которым её нарекли при рождении. Феликс, разумеется, не видел лица любимой жены эмира, поскольку дамочка всегда была с ног до головы укутана в шёлковую вуаль, однако полупрозрачная ткань не могла скрыть её блондинистую шевелюру и бледную кожу. Так что можно было даже не сомневаться в том, что эмирское солнышко появилась на белый свет в гораздо более суровых краях, нежели её нынешнее место жительства.

Нужно отдать должное влюблённому Эмиру, за время действия его контракта с Ефремом, он ни разу не усомнился в верности и любви красавицы Афтаб, зато остальные обитательницы эмирского гарема регулярно проходили проверку на преданность своему господину. Правда, видеть их лиц Феликсу тоже не разрешалось, но ему этого и не требовалось, поскольку эфирное зрение позволяло заглянуть гораздо глубже, нежели внешние проявления чувств. Оно могло видеть непосредственно сами чувства. И судя по тёмным разводам, пронизывавшим ауру несчастных женщин, их преданность хозяину питалась в основном страхом, а не привязанностью или благодарностью.

Впрочем, во владениях эмира страх вовсе не считался преступлением, зато симпатия к кому бы то ни было, за исключением самого Парважа-паши, таковым несомненно являлась. В самый первый раз, когда Феликс ещё не успел разобраться с местными порядками, он сдуру ляпнул клиенту, что одна из его жён обладает очень чувственной натурой и испытывает тёплые чувства ко всему живому, в том числе и к обитателям эмирского дворца. Больше на проверочных сеансах он эту барышню ни разу не видел, и с тех самых пор зарёкся откровенничать с параноиком. Разумеется, скрывать прямую измену он не имел права, но прочие нюансы держал при себе.

Феликс вернул детектор на место и кряхтя вылез из кровати. Он не стал искушать судьбу и тратить время на приготовление кофе. Не стоило раздражать капризного Эмира, затягивая время его ожидания. Сделавшись оперативником Ефрема, Феликс довольно быстро уяснил, что его работодатель вовсе не склонен прощать косяки, и жалоба клиента запросто могла обернуться серьёзными неприятностями. Пример его предшественника на посту Ефремовского оперативника вовсе не располагал к беспечности. По официальной версии тот парень погиб якобы от руки разгневанного клиента, однако Феликс сильно сомневался в её правдивости. Всем было известно, что Ефрем предпочитал наказывать нерадивых работников лично, а Феликс хоть и обладал способностью управлять своим физическим возрастом и поддерживать тело в молодом и здоровом состоянии, но бессмертным отнюдь не был.

Бизнес Ефремовой конторы считался нелегальным, по крайней мере, в Артане - родной реальности как самого Ефрема, так и его оперативника. Артанцы не то чтобы целенаправленно преследовали магов, однако оказание магических услуг за вознаграждение было под жёстким запретом. Хочешь творить чудеса – пожалуйста, но только для личного удовольствия, либо в качестве альтруистического жеста, а за мзду – ни-ни. Впрочем, сей запрет касался только непосредственно территории Артаны, а вот до других реальностей артанцам не было никакого дела. Не удивительно, что Ефрем построил свой бизнес на принципе экстерриториальности. Все без исключения его клиенты были не артанцами, а людьми.

Обычно для перемещения из Артаны на Землю Феликс использовал симулятор, поскольку его родное артанское тело было слишком разреженным для плотной земной среды, и волей-неволей приходилось путешествовать в искусственной оболочке. Однако для перемещения между земными локациями Феликс задействовал трансгрессию, потому что артанские симуляторы, в отличие от аэрских, не были оснащены функционалом, позволявшим осуществлять такого рода операции. В принципе, способность к трансгрессии среди жителей Артаны была не столь уж редким явлением, однако у большинства артанцев она находилась в зачаточном состоянии. У Феликса, как выяснилось, эта способность тоже была врождённой, но развить свои навыки до уровня практического использования ему удалось только благодаря Ефрему.