- -
- 100%
- +
***
Дождливая взвесь плотным маревом повисла в воздухе. Она окутывала все вокруг, делая силуэты зданий и машин неясными, словно призрачными фигурами, обращала реальность в тоскливую сонную сказку. Герои ее – обреченные образы – таились всюду в туманной дымке начинающегося дня. Серость удручала. Лишь только какие-то слепые надежды могли вести вперед и поднимать с глубин души радостные порывы, пробуждая их ото сна. Благодаря им возможно, и жила Москва в эти первые летние дни. Спешила, суетилась, гудела. Люди старались не замечать грусть жизни, пробегали мимо друг друга, запирались в машинах, изолировались. Они стремились вперед, постоянно подбадривая себя, закрывая на серость глаза, зная, тем не менее, что она есть и никуда не уйдет. Останется навсегда.
Движение на Ленинградке замерло. В районе Химок, когда до поворота на Шереметьево оставалось совсем немного, поток встал. Очевидная закономерность жизни, где скорость возведена в культ, а разум затуманен принципами и тщеславием. Трассы федерального значения не справлялись с нагрузкой, задыхаясь от наплыва автомобилей. Парадокс. Там, где скорость и своевременность были так необходимы, они совершенно не могли быть. Жизнь текла по какому-то странному сценарию, правка которого была доступна лишь некоему всевышнему нечто, а никак не реальным людям. Среди них человека, имеющего возможность изменить ситуацию в лучшую сторону, казалось, попросту не существовало. Всегда нужно было время, ожидание грядущего порядка. Но только не здесь, не сейчас. Когда-нибудь потом. Может быть, завтра. Или, скорей всего, никогда.
В одной из машин в пробке, такси желтого цвета марки «Киа», на заднем сиденье расположились две подруги. Девушки изрядно нервничали, боясь опоздать на рейс.
– Слушайте, – обратилась одна к водителю, – а нельзя как-нибудь объехать пробку?
– По воздуху? – съязвил водитель, не оборачиваясь. Это был мужик неопределенного возраста, изредка подглядывающий на симпатичных пассажирок в зеркало заднего вида.
– Нет, ну может как-нибудь? У нас же самолет, – вклинилась вторая.
– Ну а у меня-то нет. Что сделаю? Эти уроды напродавали в кредит, а дороги строить не хотят. Посмотрите, сколько их, – он развел руками, отпустив руль. – Ведь даже пять лет назад такого не было. Куда катится мир? Встанем скоро в мертвую пробку, это точно.
Девушки отвернулись – каждая в свое окно. Такси внезапно тронулось, водитель набрал скорость.
– Во, поехали, – радостно сказал он. – Значит, не все так плохо. Опять какие-нибудь ушлепки цепанулись и стоят на две полосы, ждут сотрудников. Я бы таких штрафовал не по-детски. Прям вот на год бы лишал прав. Чтоб неповадно было.
Причины затора они так и не увидели. Поток разогнался, стал менее плотным. Таксист без «поворотника» резко перестроился в правый ряд и свернул на Международное шоссе.
– Приехали, – сказал он, подруливая к терминалу.
– Спасибо, – кивнула одна из подруг.
– Да не за что, – отозвался водитель. – Хорошего полета.
До вылета оставалось меньше часа. Шереметьево гудело как улей, являя собой импровизированный шумный Вавилон новейшего времени, где сплелись воедино технологии и примитивные инстинкты. Массовое скопление людей многих наций, рас и религий всегда сродни какой-то древней структуре общества, где человек сам по себе лишь часть общего. Зажатый в рамки очередей и коридоров, человек принимал на себя диктат закона и новаций, таким образом становясь подвластным системе примитивным элементом, вынужденным подчиняться и опасаться.
Одна из девушек, Света, больше, чем опасалась. Она боялась. Боялась опоздать, затем боялась потерять багаж, но больше всего боялась лететь. Этот инстинкт, страх, таящийся в глубине, не проявлялся снаружи, но совершенно неприятно щекотал нервы. Подавая паспорт улыбающемуся клерку, она успокаивалась. Отпуская чемодан по ленте, она успокаивалась. Затем, пробегая к своему выходу, она забывалась. Таможенник строгий, но улыбается ей сквозь стекло – она успокаивалась. Приветливые стюардессы и стюарды, уверенные, опытные, она вновь и вновь успокаивалась.
Света и Маша уселись в эконом-классе на 28-м ряду.
– В дютик не успели, жаль, – сказала Маша, устроившись у окна.
– Я взяла две бутылки "Prosecco" из дома, – ответила Света.
– Да я прихватила вискарь, но хотелось-то перед полетом, по традиции, так сказать. И в кафеху не зашли. Раньше надо было выходить, конечно. Кто ж, блин, знал, что такие пробки.
– Вот ведь традиция – бухать в аэропорту. Потерпи, через четыре часа будем на месте.
– Ага, – довольно улыбнулась Маша. – Ты сама-то чего такая напряженная? Летать боишься? Не стоит. По статистике дорога до аэропорта намного опасней самого полета.
– Да знаю я эту статистику, – кивнула Света. – Просто не очень люблю, когда полно народу и мало места, – она смущенно улыбнулась.
– Не парься, подруга, – сказала Маша. – Сейчас будем взлетать, разнесут карамельки. Потом тошнотная еда. В общем, все по порядку. Знаешь, я ни разу, сколько летаю, не видела ничего другого, никаких происшествий. Скука эти самолеты. Все однообразно до крайности. Даже эти предполетные инструкции от стюардесс. Ну, какая тоска, аж в сон клонит. Я, пожалуй, вздремну.
– Вздремни, – ответила Света, пристегнулась и достала из кармана кресла журнал. Самолет плавно двинулся по полосе. Стюардессы начали инструктаж.
Она листала страницы, а сама не видела их. Перед глазами проносились образы собственной жизни, такой простой и скучной. Прямо как этот самолет, говоря словами Маши. И если бы не эта случайно подвернувшаяся подруга, не ее предложение полететь вместе, кто знает, чем бы Света сейчас занималась. Сидела бы в офисе скорее всего. Вряд ли бы взяла отпуск просто так, да и вряд ли бы сама решилась лететь куда-то одна. Могла бы съездить в гости к маме, сходить в кино, прогуляться по центру. Возможно, съездила бы в Питер. И только. В остальном все было бы как обычно. Работа, дом, снова работа.
Света глянула на Машу. Та откинула голову на бок и спала. Или делала вид. В ушах наушники, на глазах маска для сна. Погружена в себя.
Санторини.
Что это за место, куда она так внезапно согласилась лететь? Еще позавчера она и не думала об этом, а теперь сидела в самолете и держала в руках журнал авиакомпании. Света откинула голову назад, прогоняя мысли.
Самолет вырулил на взлетно-посадочную полосу, остановился, затем стал резко набирать скорость перед взлетом. Света машинально вцепилась в подлокотник, посмотрела еще раз на безразличную позицию Маши и закрыла глаза.
1
Старый Андреас проснулся по обыкновению рано. Сквозь неплотно закрытые ставни пробивался тусклый утренний свет. Снаружи, над входом, раскачиваемый легким морским бризом, поскрипывал ржавый фонарь. Вдалеке вскрикнула чайка. Неторопливо, с кряхтением старик встал с кровати и направился в угол комнаты к эмалированной раковине. Малыш Кристос еще спал. Воздух в комнате был сухой и спертый.
Вода гулко падала из крана на дно раковины. Старик обильно смочил руки и лицо, затем стал растирать тело. Подмышки, грудь, живот. Он улыбался. Водные процедуры доставляли ему несказанное удовольствие. Кристос же ненавидел эти утренние шумные забавы деда. Он натянул на голову одеяло и недовольно застонал.
– Вставай, парень, – сказал Андреас. – Лето – лучшее время, а ты так долго спишь. Солнце уже встало на той стороне. Поверь, сейчас ему открывается отличный вид.
На последних словах старик немного погрустнел и взял со стула штаны из грубой ткани. Кристос не показывал головы из-под простыни. Могло сложиться впечатление, что он не слышал деда и спал. Но это было не так. Разбуженный шумом воды и кряхтением, он уже не мог заснуть. Так бывало каждое утро, и это уже вошло в привычку. Он молча лежал под серой простыней, провожая сновидения.
Старик накинул рубашку, заправил в штаны и застегнул ремень. Он нахлобучил на голову кепи, бывшую некогда белой и подошел к постели внука.
– Вставай, говорю. Сегодня я вернусь поздно, а у тебя будет несколько интересных дел. Ты ведь поможешь мне? Наших ребят нужно хорошенько почистить перед работой. Потом сытно накормить…
Мальчишка вдруг скинул с головы простыню и с надеждой посмотрел на деда. В глазах вспыхнула небывалая радость. Леность, одолевавшая совсем недавно, сгинула прочь. Он вскочил на ноги и побежал к раковине. На ходу он прихватил со стула полосатую рубашку и набросил на тело.
– Здорово! – крикнул он. – Я иду с тобой. Сегодня я буду тебе помогать. Как мне нравится, когда ты берешь меня…
– Нет, – оборвал старик и улыбнулся. Его кустистые седые усы растянулись на лице. – Ты не понял, малыш. Ты почисти и накорми, а работать я пойду один. Но свое дело ты должен сделать сам. А потом в школу.
Мальчик убрал руки от крана и обернулся. Он серьезно посмотрел на деда и сказал:
– Вот так всегда. Мне достается скукотища, а тебе самое интересное.
– Но ты еще маловат для интересной работы, – продолжал улыбаться дед.
– А я не хочу быть маленьким, – упорствовал Кристос. – Я хочу быть взрослым. Я уже могу.
– Можешь, можешь. Я же не спорю. Но пока ты учишься – ты лишь ученик. Я твой учитель. Поверь мне – то, что ты познаешь в учении хоть и сложно, хоть и скучно, но очень пригодится тебе в настоящем деле. Верь мне, Кристос, следующим летом ты сам будешь водить мулов.
Глаза мальчика, до этого замутненные обидой и непониманием, снова вспыхнули, и он с надеждой посмотрел на дедушку. В этом взгляде старик невольно узрел что-то, что уже когда-то видел. Такой же яркий и честный взгляд. Такое же искреннее детское самопожертвование.
«Мальчишка весь в отца. Как жаль, что он этого не видит».
Откинув мимолетную грусть, Андреас присел на потертый табурет и сказал:
– Умойся и одевайся. Я подожду улице. Совсем необязательно нам с тобой ссориться погожим летним утром. Сейчас я раскрою ставни, распахну окно, и дом наполнится солнцем и воздухом. Потом мы с тобой пойдем к стойлам. Надо торопиться, пока туристы не проснулись, и пока стадо Хэйдеса не обгадило всю дорожку.
Кристос засмеялся, вспомнив про скользящих на навозе мулов и ругань испуганных туристов, едущих верхом.
Старик встал, подтянул штаны, застегнул ремень, посильнее нахлобучил кепи, толкнул дверь. Та открылась с низким протяжным скрипом, отдаленно напоминающим звучание губной гармошки. Он распахнул ставни снаружи и закрепил их на стенах, открыл фрамугу. Затем повернулся и посмотрел вдаль. Настолько, насколько позволяло его зрение. Очков он не носил, никогда не приходилось, но в последнее время что-то и его глаза стали подводить. Так же, как и других, подобных ему, стариков. Каким бы могучим не было здоровье, а годы все же брали свое. Андреас вздохнул, глядя на синеву необъятного моря поверх скалистого берега. У Неа Камени он заметил большой круизный лайнер, медленно вползающий в кальдеру.
Скрипнула дверь и за спиной показался мальчик. Он был в полосатой рубашке и вельветовых шортиках. Коричневые сандалии на его ногах были в ужасном состоянии – со стертыми подошвами и надорванными ремешками.
– Скоро начнут шастать, – с легким пренебрежением указал на крышу дома старик и запер дверь. Мальчик понял, о чем говорил дед. Каждое утро Андреас не упускал шанса поворчать на тему ходоков по их дому. Особенно его раздражала постоянно осыпающаяся штукатурка. Кто ж мог теперь сказать, что было в мыслях у тех, кто строил дом прямо в скале под дорогой? Но пока было тихо. Туристы из отелей и с причаливающих лайнеров еще не нагрянули, слишком рано. Можно было спокойно идти и готовиться к работе. Таковой была жизнь старого островитянина и его внука. Ежедневно, с тех самых пор, как Кристос стал жить с дедом, они каждое утро, лишь солнце вставало с другой стороны острова, выходили из дома и шли к стойлам мулов. Туда, откуда начинался рабочий день старика.
Стадо в десять голов – лишь жалкая часть того, что некогда у него имелось. В былые времена Андреас владел тридцатью головами и мог похвастать тем, что его животные самые востребованные на виноградниках. А что теперь? Десять несчастных ушастых, вынужденных под улюлюканье и хохот везти упитанных туристов сначала вверх, потом вниз по извилистой каменной лестнице. Развлечение в духе времени. Весь остров превратился в один сплошной аттракцион. И нет, Андреас нисколько не противился тому, он всегда с достоинством и стойкостью принимал перемены. Он знал, что у всего есть свое место и время, а также форма. Всему присущи изменения. И в том, что его родной остров становился подвижным и шумным он видел лишь хорошее, радуясь смеху и музыке. Только иногда, пару раз в день, он позволял себе поворчать на топтунов по крыше, да ненасытных пухлых детишек, осаждающих его мулов. Но что говорить – Андреас давно не знал другой работы, и его еда, как и еда животных, покупалась на деньги, заработанные извозом туристов по пешеходному серпантину Фиры.
Старик и мальчик поднялись по лестнице. Прошли узкими улочками вдоль кафе, ресторанов и таверн. Миновали фасад фешенебельного отеля, расположившегося в старинном особняке. В этой части города не было машин. Двое людей на этих улицах еле – еле расходились.
С одной из церквей донесся одинокий звон колокола. Он пролетел над улочками и растворился в небе. Андреас перекрестился. Кристос последовал его примеру. Дед и внук прошли через мандариновый сад, принадлежащий теперь невесть кому, и вышли на тропинку, ведущую мимо стоянки автомобилей в поле, к низким деревянным постройкам.
– Сегодня я не стану тебе помогать, – сказал старик. Лицо его от ходьбы в гору покрылось испариной. Несмотря на раннее утро, воздух уже был сух и прогрет. С моря задувал солёный ветер.
– Я справлюсь, деда, – уверенно сказал мальчик и устремил взгляд вперед. Старик же снова глянул в небо и повернул голову налево, следя за заходящим на посадку самолетом. Серебристые крылья ярко сверкнули в лучах восходящего солнца.
2
– Да, мне уже двадцать девять! – Света ходила по гостиничному номеру взад и вперед. – И ты прекрасно понимаешь, что из всего этого вытекает.
Маша вальяжно расселась на одной из кроватей и медленно выпускала изо рта сигаретный дым. В раскрытую балконную дверь влетал свежий морской ветер, раскидывая в разные стороны тяжелые светонепроницаемые шторы.
– Из всего этого вытекает, что ты зря переживаешь, – сказала она и затянулась. – Мне тоже. И что? Я в принципе спокойно к этому отношусь. Конечно, у кого-то все иначе. Но я – это я. И как кто-то жить не желаю. Мы приехали отрываться, искать. Так какого хрена ты бунтуешь, дорогая?
– Я бунтую? – Света остановилась и посмотрела на подругу. – Ничего подобного. Я просто устала отрываться. Честно. Сегодня иди одна, Маш. Я не обижусь, и ты не вздумай.
– Одна? Не обидишься? Вот как? А ты что собралась делать?
– А не важно. Буду гулять, спать, посижу в тихом кафе на набережной. Пойми меня, пожалуйста.
Маша встала с кровати, утопила окурок в массивной стеклянной пепельнице и сказала:
– Хорошо. Твой выбор, твое дело. Но мы ведь летели сюда вместе. Значит, и ходить должны везде вместе.
– Пойдем со мной. Я ведь только «за», – сказала Света.
Маша расхохоталась.
– Ну, уж нет. Я по полгода сижу в офисе. Тоска смертная. Предлагаешь и здесь киснуть? Это слишком. У нас еще девять дней в этом греческом раю, и я не собираюсь их просиживать в кафешках, да на пляжах.
– Почему киснуть? По-твоему – все, что не связано с клубами и тусовками – скучно? Совсем так?
– У каждого своя правда. Но знала бы я, что ты так повернешь…
– И что? Ты бы не согласилась со мной ехать?
– Именно.
– Значит, так тому и быть, – слишком спокойно для себя сказала Света. – Сейчас я ухожу. Когда приду – не знаю. Если что, звони.
– Договорились.
Маша подошла к балкону и прикрыла дверь, затем резко задвинула шторы. В номере стало темно. Света уже была одета. Она просто схватила соломенную шляпку с тумбочки, сумку и вышла, хлопнув дверью.
– Коза, – сквозь зубы сказала она.
– Дура, – так же тихо сказала Маша и улеглась на кровать.
«Что мне делать? Взять машину или на автобусе? А куда ехать? Чем вообще заняться?»
Проходя по холлу отеля, Света остановилась у большого зеркала, отражающего ее в полный рост. Худощавая и стройная, она была одета в белые короткие шорты, черную майку и широкую соломенную шляпу, на ногах босоножки. Она приблизилась. В сумраке холла свое лицо ей показалось каким-то предельно задумчивым. Большие голубые глаза смотрели печально. Она тряхнула головой, сняла шляпку, натянуто улыбнулась себе. Повернулась в профиль. Чуть вздернутый носик, полные губы. Волнистые волосы пшеничного цвета спадали на плечи. Света поправила их рукой и снова надела шляпу. Она перевесила пляжную сумку из-за спины, порылась в ней и достала солнечные очки. Снова улыбнулась отражению и надела их. Пошла к выходу. Минуя стойку ресепшен, поздоровалась с администратором, пожилой суровой женщиной, взяла пару леденцов из вазочки на столике и потянула на себя входную дверь. В лицо ударил яркий солнечный свет.
Она вышла на большое крыльцо, отделанное мрамором и искусственным камнем. Отсюда открывался великолепный вид на море и прибрежную деревушку Камари, сплошь усеянную отелями, ресторанами и кафе, мирно соседствующими с домами местных жителей. По дорогам, несмотря на ранний час, уже сновали многочисленные машины и скутеры, к пляжу тянулись разрозненные группки отдыхающих.
Спустившись по лестнице, Света двинулась по дорожке, ведущей к набережной, где рассчитывала обрести цель на сегодняшний день. Что-то гнало ее прочь от номера, от желания выспаться после бессонной ночи в клубе. Она стремилась куда-то, но пока не знала куда. Разговор с подругой все еще волновал. Мысли крутились возле образа самоуверенной и такой несговорчивой Маши. Бег времени слишком удручал. Его неумолимый безостановочный ход подталкивал делать что-то, что, возможно, должно было определить судьбу. Чересчур грубый разговор был частью этих дум о жизни, в которой не оставалось ничего кроме себя, одинокой и такой несчастной в глубине души.
Два года минуло с расставания. Он для нее оказался не тем, а она не той для него. И время, что они прожили вместе, сталось для обоих периодом взросления, этапом накопления проб и ошибок. Где он теперь она не знала, да и не хотела знать. Придерживая сумку, сползающую с плеча, она шла и улыбалась несмотря на то, что будущее ей казалось таким туманным.
Не дойдя до набережной, Света свернула на улочку и прошла мимо аляпистой таверны «Mama mia», с крыльца которой зазывала на ломаном русском приглашал ее зайти позавтракать. Из здания струился аромат жаренного на гриле мяса.
«Нет, спасибо, – подумала она. – Вчерашний завтрак был не слишком хорош для той цены, что они запросили. Да и куда приятнее сидеть за столиком на набережной, любуясь морем и вдыхая свежий воздух».
Она остановилась возле здания с объемной вывеской «Rent-a-car». Взор ее сразу упал на небольшой двухместный «Смарт» серебристого цвета. Особой радостью для нее стало то, что милая многоцветная кошечка вышла навстречу, словно презентуя машину. Она присела на корточки и погладила животное.
– Hello, – услышала она над ухом. – Can I help you? Wanna rent a car?1
Света подняла голову и увидела сухопарого пожилого мужчину. Он мило улыбался и указывал на тот самый «Смарт», что ей приглянулся. Она задумалась на миг, подбирая слова и ответила:
– You know, yes. I want this car. How much is it?2
– For one day – 40 euro. For two – 75, for three – 100. Automatic transmission, madam.3
«Madam».
Она нахмурилась.
– Ok, – сказала она и поднялась. Кошка отправилась по своим делам, а мужичок вежливо пригласил пройти внутрь.
Спустя десять минут, она уже выезжала из Камари, следуя по дороге в сторону Фиры, столицы острова. Туда, где, как она ожидала, просто обязано случиться нечто такое, что позволит ей по-новому взглянуть на мир и людей.
«Эта поездка, – думала она. – Все было притянуто за уши, спланировано Машкой. Она одна вечная тусовщица и балагурка, неустанная и неуемная. Она, не найдя себе пары, пригласила меня».
«Это, – говорила Маша, – отличное место для отдыха и веселья. Нигде больше нет таких сочетаний. Красота и отжиг в одном месте».
Но Света оказалась против.
«Ни отжига, ни веселья толком не было за четыре дня. Чего можно ожидать от ночных клубов? Пьяных плясок и интимных зажиманий в полумраке? Ничего не изменилось со времен школьных дискотек. Совершенно».
Находясь в состоянии полного опустошения невозможно получать удовольствия от вливания одной пустоты в другую. Света не знала чего хотела, но уж точно не того, что предлагала ей Маша. Теперь она это осознала. Сейчас, спустя четыре дня с приезда на остров, она готова была послать к чертям все, что было обещано, и на что рассчитывала. Она хотела быть собой. Возможно, впервые за долгое время.
Скучная работа бухгалтером, пустая квартира, опостылевшая ежедневная дорога туда и обратно. Пустые лица, пустые окна вокруг. Все мимо, мимо. Все пролетало, все мелькало, проносясь сквозь нее, не оставляя в душе ни единого ценного воспоминания. Все было невпопад.
Она резко нажала на тормоз, уходя от столкновения с выскочившим на дорогу квадроциклом. Веселый азиат в желтой футболке и без шлема улыбнулся ей, помахал рукой и умчался вдаль.
– Придурок, – отдышавшись, сказала она и медленно двинулась дальше.
Солнце тем временем подбиралось к зениту, а легкий утренний бриз превращался в порывистый ветер. За окнами мелькали приземистые виноградники и кубические строения, изредка виднелись синие купола церквушек. Санторини проживал еще один день. Краткий миг своей многовековой истории.
3
Кристос сидел за партой и мечтательно смотрел в окно. Он покусывал кончик карандаша и совершенно не слушал учительницу. Ему чудились дальние странствия, великие приключения. Он знал, что когда-нибудь объездит весь мир, сможет сделаться богатым и по-настоящему счастливым. Безмерно. Деду не придется каждый день гонять мулов по дороге вверх и вниз, и оба они заживут спокойно и весело на своей земле. Он мечтал о тех временах, когда у Андреаса будет свой виноградник, и мулы смогут работать там, где и должны…
– Кристос, – вырвал из мечтаний голос учительницы. – Ответь нам.
Мальчик тряхнул головой и резко встал. Со всех сторон послышались смешки одноклассников.
– Ты опять летаешь в облаках? – строго спросила учительница. – Ответь мне. Ты слышал, о чем я сейчас спрашивала?
Невысокая сморщенная смуглая женщина сурово глянула на него поверх очков. Кристос молчал. Он действительно летал в облаках и, конечно, не слышал, что она говорила. Нет, чисто физически он различал звуки, но что-либо разобрать в них, запомнить, не имел никакой возможности. Мальчик покачал головой.
– Я не знаю, – честно сказал он.
Дети засмеялись.
– Ты никогда ничему не научишься, если не будешь слушать, что тебе говорят, и так ты не сможешь ничего добиться в жизни. Тебе придется быть погонщиком мулов, как твой дед…
Глаза мальчика вспыхнули в один миг, лицо сделалось пунцовым.
– Опять вы об этом? Чем плох погонщик мулов? – дерзко спросил он. – Мой дед хороший человек, его работа радует людей.
– Его работа радует туристов, – спокойно ответила учительница. – Наша история, мальчик, уже никому не нужна. Благодаря таким вот радостям мы и стали обслуживать богатеев из разных стран, сами опускаясь все ниже.
– Но наши мулы любят людей, – уже с обидой в голосе сказал Кристос.
– Ваши мулы… Как и все другие мулы, впрочем, лишь инструменты в руках. Что им сказано будет, то они и сделают. Не спорь со мной, а то за пререкания отведу к директору. Садись на место.
Кристос повиновался. Не впервые он слышал подобные упреки. Да, им легко говорить. Заслуженные учителя, дети обеспеченных родителей. А кто он? Сирота, внук погонщика мулов. Старика, гоняющего оседланных животных за 5 евро в одну сторону. Мальчик глубоко вздохнул. Вдруг кто-то сильно ущипнул его за руку, он резко отдернул ее.
– Что? Больно? – послышался шипящий голос с задней парты. – Ничего. После уроков будет другой разговор.
Кристос невольно поежился. Он так не любил конфликтовать с одноклассниками. Но некоторые из них просто считали святой обязанностью объяснить ему – что хорошо, а что не очень. Нередко его били, еще чаще обзывали. Из-за присущей ему задумчивости он не раз и не два оказывался в положении белой вороны. Дети дразнили его и обзывали «навозником» за то, что однажды он пришел в школу в слегка грязных штанах, не заметив, что испачкался, когда был в стойлах.
Он всегда убегал, вырываясь из цепких объятий многочисленных рук. Он бежал от окриков и оскорблений. И всегда слезы ручьями текли по щекам. Дать отпор он никак не мог. Кристос уходил далеко на откос скалы, забирался в недоступное место, которое звал гротом, и сидел там долго, пока слезы не высыхали, а сам он не принимал все как есть, посылая обиды куда подальше. Улыбаясь, хоть и с грузом дня, после он шел к деду и помогал ему до самого вечера, до последнего туриста. А потом, усевшись на Сфинкса, главного мула, гнал стадо в стойла, радостно хохоча и чувствуя себе погонщиком лошадей на далеком Диком Западе.