- -
- 100%
- +
Пролог
Минуты, прилипая друг к другу, вытягиваются часами. Часы превращаются в дни. Дни, даже самые унылые и однообразные, в конце концов составляют месяцы. Месяцы сливаются в годы.
Плато фениров непроницаемой пеленой окружает чёрный дым. Парение то ослабевает, то усиливается. А когда оно прорывается взрывом, над плато вспыхивает красноватое зарево. Иногда настолько мощное, что его видно с любимого балкона королевы Тумалы в замке Шатовин.
Нэй, маленькая белокурая служанка, совершившая подъём на плато полгода назад, всегда помнила, что она оказалась здесь вместо нерасторопной девушки, угодившей в эпицентр такого взрыва. Нэй быстро выучилась определять, где прорвёт пространство, и куда прятаться, чтобы не попасть под огонь.
Обитатели Кальдеры – замка Великой Латницы – жили особыми приметами. Они, например, могли предугадывать появление гостей из межтенья по цвету воды в водоёме, заполнившему большой восточный кратер. Он назывался Голубое озеро, потому что обычно его гладь светилась оттенком ясного неба, но когда граница межтенья начинала колебаться, вода закипала и становилась серебристой.
Стоило глади подёрнуться серебром, как вскоре раскалёнными вулканическими бомбами рвалось пространство, а склоны отвесных скал прорезали потоки лавы. Пляж вокруг озера становился аспидно-чёрным, матово блестел сквозь смерчи «джиннов», поднимающихся над поверхностью. Береговой «бриз», вызывающий кашель, загонял обитателей Кальдеры в замок и заставлял закупоривать все окна, двери и щели.
Сначала Нэй не осмеливалась купаться в этом странном водоёме, но, глядя на других слуг, как-то раз осторожно вошла в его гладь и навсегда очаровалась тёплыми, пахнущими свежей синью водами. Старожилы замка Великой Латницы утверждали, что купание очень полезно – бережёт здоровье и предохраняет от сглаза.
Чуть южнее от Голубого озера находился единственный оазис, низина, укрытая бортами из чёрного базальта. В небольшом водоёме даже водилась рыба, а на северной его стороне били чистые горячие источники. Берег порос невысоким, но густым лесом, и Нэй сама видела, как по деревьям иногда скачут проворные белки с тощими метёлками-хвостами. Однажды ей показалось, что среди стволов мелькнула пятнистая спина оленя, но Нэй сомневалась. Скорее всего, она приняла желаемое за действительное. Очень уж хотелось верить, что жизнь на плато продолжается.
Лунь, главный управляющий Кальдеры, с завидным упорством пытался разбить в низине фруктовый сад и цветники. Он ещё помнил, что когда-то в Кальдере жили десятки латников, и всё было совсем не так, как сейчас. Но юная служанка не знала этого «когда-то» и не представляла плато фениров иным, без торжественной тишины запустения, которую слуги старались, но не могли преодолеть. Великая Латница почти не выходила из межтенья, и Кальдера без хозяйки так и не восстановила свой прежний облик, наполненный живыми голосами.
Сегодня ожидалась очередная посылка из Тумалы. Маленькая служанка поспешила на входную площадку, надеясь, что сможет заглянуть в покинутый ей мир, когда растают Врата. Ощутить незримые лучи тепла от оставленной внизу семьи. Она даже захватила с собой обед, чтобы расположиться недалеко от Врат, представляя, что они вместе – мама, папа и два брата – собрались вокруг большого стола. Старший наверняка, не обращая внимания на строгий взгляд отца, будет подтрунивать над младшим, а мама тихонько подкладывать в её тарелку самые вкусные кусочки мяса. Нэй представляла всё так наяву, когда открывался вход на плато, что обычная еда казалась ей во много раз вкуснее.
Маленькая служанка вздохнула с облегчением: она хорошо рассчитала время и не опоздала.
Врата и в самом деле открылись. Медленно и торжественно. Зазвучала музыка, серебряные колокольчики тонко вплетались в медь литавр. Ныли скрипки, подчёркивая неизбежность валторн. В мгновение ока выжженное плато наполнилось непривычными звуками.
Нэй окаменела на месте, раскрыв рот и судорожно сжав в руке узелок с обедом, про который она тут же и забыла. Вместе с музыкой из Врат появились празднично украшенные альфины. Их было много, очень много. Столько сразу Нэй в жизни не видела, и они сияли начищенными головными обручами, с которых свешивались гроздья серебряного плюмажа. Солнце, никогда не пробивавшееся сквозь бордово-пепельный смог на плато, вдруг засияло на яркой стали и золоте шпор.
В центре блестящей процессии высилась сама королева Вин, окружённая всадниками в белоснежных праздничных одеждах. Служанка впервые видела её вот так, наяву, почти близко. Но сразу узнала. По ауре беспрекословного могущества, по струящимся многослойным одеждам, по перстню, сверкающему на серебряной перчатке даже издалека так ярко, что глаза слезились.
Вин сидела под прозрачным балдахином из нитей призрачных пауков, небрежно свесив тонкое запястье через резную ручку кресла. Она притягивала все взгляды, а окружение будто исчезло, размылось чистыми водами её могущества.
Маленькая белокурая Нэй закрыла рот только, когда королеву осторожно сняли с альфина. Зачарованная зрелищем, не заметила, как к входной площадке плато на звуки музыки и блеск подтянулись другие слуги. Казалось, вся Кальдера собралась здесь, выстроившись в подобострастный полукруг. С одной стороны – обитатели замка Великой Латницы, с другой – гости из Шатовина.
Королева Вин чуть заметно махнула рукой, и затихли литавры. Только одинокая нежная скрипка осталась тонко звучать в наступившей тишине.
– Эль! – переливчатый голос королевы прозвучал как раскатистый гром. – Милая, ты нужна мне!
Она нисколько не сомневалась, что Латница явится на её зов. Но ничего не произошло.
– Где Великая Латница? – всё так же негромко спросила королева.
Слуги Кальдеры опустили глаза. Вин небрежно крутанула ослепительный перстень на раструбе перчатки.
***
– Эль! – маска на лице раскалилась, жгла огнём.
Печать королевского перстня властно, больно и грубо вытянула на ту сторону.
Непривычный шум ударил молнией в затылок. Разговаривали очень тихо, почти шелестели с уха на ухо, но голосов было слишком много для обычно молчаливого плато. Здесь всё такое резкое, сильное, неприятное. Она сглотнула вязкую слюну, в очередной раз привыкая к упавшей тьме.
– Это ради тебя и Тумалы, Эль…
Теперь она плохо различала голоса, да и не пыталась этого делать. Великая Латница отдалялась от мира Ойкумены, ей стало совсем неинтересно на этой стороне.
– О чём и кто ты?
Её голос тоже оказался каркающим, неприятным, прокатился спазмом, разрезая гортань.
– Я – королева Вин, – чья-то нежная прохладная ладонь опустилась на руку.
Пальцы трепетали как крылья бабочки, но даже это почти невесомое прикосновение отозвалось в Латнице ударом. Она одёрнула руку.
– Мы привезли тебе мужа, Эль.
– Мне не нужен муж, – сказала Латница. – И никакой Эль не нужен. И вообще никто.
Воцарилась пронзительная тишина. Она обрадовалась, что наконец-то её оставят в покое, и собралась вернуться. Нечего делать в этом мире, в котором отныне царит только вонючая тьма.
– Эль – твоё имя, – вдруг мягко произнёс голос. – Ты не помнишь?
– Да, – немного подумав, сказала она. – Меня так звали. Точно. Эль. Вспомнила. Только зачем? Имя, чтобы тебя звали. Я не хочу, чтобы меня звали. Уходите. Сказала же, мне никто не нужен.
– Ты помнишь Тумалу? Ей нужны латники, а тебе – тот, кто удержит на этой стороне. Иначе ты совсем уйдёшь.
Она не собиралась вникать в эти чужие проблемы.
– Оставьте меня! – выкрикнула Эль, и из межтенья полыхнуло жаром. Чего ей бояться, если за её спиной расправляют радужные крылья огненные фениры?
Она уловила какой-то сдавленный хрип и следом – тихий шорох.
– Отходим, – скомандовал кто-то, и сразу много ног зашаркали по обугленному плато.
– Моя королева, – тихо произнёс другой голос. Более грубый, явно мужской. – Мы не можем уйти и всё так оставить. Вспомните, что я вам говорил. Когда латников было много, они могли общаться между собой и со своим родом, со всеми дарнами. У Эль нет никого, а, значит, ничто не держит её на стороне Тумалы. Если она в один несчастный для всей Ойкумены день уйдёт в межтенье, мы лишимся последней Латницы в этом мире.
– Она слышит, – прошипела та, к которой обращались. – Она слышит, советник Яр, а вы говорите о ней так, словно её нет здесь.
– Да, – немного помолчав, ответил тот. – Слышит, но уже почти ничего не понимает. Я и не подозревал, что всё так плохо. Эль почти не осталось в нашем мире. Её разум уже там, а скоро уйдёт и тело. Посмотрите, какими прозрачными стали её черты.
– Мне кажется, я вижу сквозь неё всё, что происходит на той стороне плато, – ещё тише прозвучал женский голос.
Горько, с каким-то забытым для Эль оттенком. Кажется, в твёрдом мире это называлось сочувствием. Та, которая назвалась королевой, чуть не плакала и всё старалась прикоснуться своей ладонью-бабочкой к уродливой кисти Латницы.
Но Эль чувствовала, что кто-то именно с этим голосом сделал ей когда-то очень больно. Везде ложь. Скорее покинуть раздражающий гам. Скрыться в межтенье – всё, чего она желала.
– Оставляйте этого вашего… мужа и уходите, – она торопилась. – Пусть слуги кормят и заботятся о нём, может, хоть тогда перестанут меня дёргать по всяким пустякам.
– Эль, – прошептала королева. – Будь умницей! Только пообещай мне, пожалуйста, что постараешься продолжить род дарнов. Ты помнишь про то, как получаются дети?
– Моя королева! – возмущённо прошипел советник Яр.
– Оставь, – ответила ему Вин. – Разве сейчас до приличий? И… Девочка моя, прости, но, если ты не выполнишь наш договор, мне придётся снова и снова делать тебе больно.
Лицо Латницы под маской предупреждающе запылало.
– Ты же знаешь, что я могу, – слова подтверждали действие.
Вин снова воспользовалась проклятым перстнем, который привязал к своему режущему блеску невидящие глаза Эль.
– Только я и могу…
Наверное, она думала, что, кроме Эль и советника Яра, её никто не слышит. И набаты, и слуги Кальдеры застыли на почтительном расстоянии от великих мира сего. Только маленькая служанка Нэй всё равно слышала этот разговор. Проклиная себя за прекрасный слух, который мог принести большие проблемы, она старательно вертела в голове навязчивый мотивчик детской песенки, чтобы отвлечься от жутких и опасных слов.
Но всё равно не могла.
Это было так страшно: жалеть Великую Латницу.
Нэй краем глаза заметила, как королева Вин повернулась к незаметному мужчине в инвалидном кресле, по обе стороны которого стояли два молодых набата. До сих пор его никто не замечал в блеске и торжестве появившейся на плато процессии. Человека, одетого просто, но дорого. Длинный тёмно-синий халат оттенка сгустившейся ночи струился с его плеч, разворотом выдававших бывшего военного. Подол немного задрался, обнажая обрубки на месте ступней, ноги культями повисли без опоры, не доставая до подставки. Волосы блестели тёмно-каштановой чистотой, остро очертившись на висках, несколько прядей выбились из уложенной причёски на высокий лоб. Тонкий нос с чувственными ноздрями, чёрные брови, припухшие по-детски губы. Оживший портрет со старинного полотна.
Его лицо можно было бы назвать изумительно красивым, если бы не старый шрам от угла рта к уху. Он жутко выделялся на болезненной бледности застывшей улыбкой.
– Сегодня у нас состоится прекрасная свадьба, – сказала королева Вин, обращаясь к нему, и это услышала не только Нэй, но и все вокруг, потому что королева Вин хотела, чтобы все это услышали. В её голосе звучала то ли радость от предстоящего события, то ли угрожающий вопрос.
На несколько мгновений на плато нависла гнетущая тишина.
– Так ведь? – теперь уже больше утвердительно, чем вопросительно Вин обратилась к молчавшему инвалиду.
– Да, ваше величество, – глухим голосом подтвердил тот.
Человек в кресле-коляске не отрывал взгляда от Великой Латницы. И Нэй понимала. Так как сама, впервые увидев, никак не могла перестать смотреть на неё. Даже под страхом смерти не в силах была оторвать взгляд от тонкой фигурки, окутанной пронзительно-холодной меланхолией и неизменным тёмным плащом. Слабый и горячий ветерок задевал его полы, и казалось, будто вокруг ног Латницы трепетали чёрные крылья огромных бабочек. Серебристо-белые локоны скользили по плотной маске, скрывавшей половину лица.
– Вот и прекрасно, – сказала королева Вин, – я вижу, что вас заинтересовала будущая жена. Очень скоро вы познакомитесь поближе.
По толпе пронёсся вздох облегчения. За строем набатов возникла радостная суета, та самая, которая всегда сопутствует многолюдным событиям. Слуги сгружали с альфинов сложенные навесы для шатров, ящики с дорогими напитками и закупоренные корзины с праздничными яствами. Челядь Кальдеры со всех ног бросилась в замок: навести порядок к неожиданному торжеству.
Только Нэй не могла тронуться с места, застыв, словно её разбил паралич. Этот взгляд…
То, как поднятый на плато жених смотрел на Великую Латницу…
Неужели никто, кроме Нэй, так и не заметил?
Этот бывший военный явно знал Великую, и знал очень хорошо. Служанку прошиб холодный пот. Столько страстной ненависти она никогда и ни кого не ощущала.
– Делайте, что хотите, – равнодушно махнула рукой Эль, которая не могла видеть ни этот взгляд, ни самого будущего мужа.
И… Замерцала, истончаясь в запахшем предгрозовым озоном воздухе плато, а потом просто исчезла.
– Объявляю вас мужем и женой, – крикнула королева Вин вслед тёмной полосе, оставленной плащом Латницы. Она вовремя сориентировалась. Молниеносно. Не зря же была королевой. Пусть даже без невесты, но её величество провела обряд.
Часть первая
Глава первая. Тинар проходит через Капь
После пьяной от надежд юности наступает момент, когда вдруг понимаешь, что жизнь перевалила на свою вторую половину. Кто-то начинает судорожно подсчитывать победы и поражения. Кто-то замирает от страха перед тем, что будущего может не быть. А кто-то теряет предназначение, направление пути, по которому прежде мчался, не разбирая дороги. И каждый – хоть на краткий миг – испытывает сожаление, что прошлого уже не вернуть.
Но в сожалениях мало толку, а то, что нельзя вернуть, почти всегда можно поправить по совести. Тинар в этом не сомневался. Если приложить усилия и для начала выполнить данную самому себе клятву. Сказанное должно быть сделано.
Плотные тучи медленно расходились, нехотя пропуская холодную воду лунного света.
– Может, останешься, Тин? – Келли попыталась погладить его непокорно точащий белоснежный вихор.
Для этого ей пришлось встать на цыпочки, получилось неуклюже. Как быстро мальчишка вырос…
– Торк – не злой на самом деле, он не будет…
– Нет, тётя Келли, – Тинар сказал это тихо, но отрубил раз и навсегда.
Она неестественно, навыворот, держала руку, которой только что пыталась потрепать его по макушке, словно он ещё был маленьким мальчиком. У Тинара всё внутри сжималось каждый раз, когда он видел, как Келли, сама не замечая, баюкает покалеченное в имперских казематах запястье.
Тинар отвернулся, чтобы Келли не прочитала в его глазах неуместное сейчас сострадание. Солончаки, которые в детстве казались такими белоснежными и блестящими, теперь тускло мерцали серо-грязным светом. Может, из-за отблеска показавшейся в сумеречных тучах луны, а, может, сам Тинар стал другим и видел всё взрослым зрением. В какой момент мир потерял свою яркость и удивительное очарование? Грум знал, когда это случилось. Но всё, что сейчас ему оставалось: до боли сжимать кулаки, стараясь, чтобы Келли не увидела его беспомощную ярость.
На небольшой холмик соляной глыбы вскарабкалась ящерка, и, перехватив взгляд Тинара, застыла крохотным изваянием в наивной надежде, что он примет её за что-нибудь неживое. Эта глупая ящерка могла быть тем самым Снупи из популярной грумовской песенки про безнадёжную любовь к Боти.
…И тут же хвост свой откусив,
Она вдали растаяла,
А Снупи, страстью истомим,
Сжимает хвост оставленный…
«Безнадёжно, как хвост Боти», – так говорили про любое дело, которое не имело будущего. Вся эта жизнь оказалась безнадёжной, как сброшенный хвост Боти.
Тинар Моу сглотнул вставший в горле комок, получилось громко и заметно, и тогда он заговорил быстро, перебивая сам себя:
– Вы знаете, что… Не могу… Теперь до осени, ладно?
Келли посмотрела ему прямо в глаза:
– Обязательно приходи. И как только тебе станет плохо, немедленно возвращайся, и если что-то узнаешь…
Тинар согласился слишком торопливо:
– Конечно, конечно…
Он чувствовал вину, потому что не может сказать ничего нового об Эль.
Келли всегда прячет его в копях, когда подходит срок. Тинар научился предугадывать мгновение, после которого опасно оставаться на поверхности. Как правило, всё начиналось накануне цветения кити, когда ветер менял направление и приносил на Холмы густой медовый запах со стороны степи.
Тинар ненавидел этот пьянящий аромат. Во-первых, потому что вместе с ним приходила болезненная слабость, а во-вторых… Медовый флёр кружил голову, но проникал в самое сердце тягостным напоминанием о ночи, которая навсегда разделила жизнь Тинара Моу на «до» и «после».
– Ты же знаешь, что отец любит тебя? – спросила Келли.
Он кивнул:
– Знаю…
– Возвращаешься в Ляльки? – кажется, она сказала это просто, чтобы не молчать. Тинар и Келли прекрасно понимали тишину, висящую между ними. В этом безмолвие застыло столько смыслов, что время от времени возникала необходимость разбавлять их словами. Иначе становилось сложно дышать: настолько густым было молчание.
– Да… Только мне ещё нужно заглянуть в… Одно место.
Она сделала вид, что не услышала про «одно место».
– Как там Надея? – Келли переживала за булю, хотя никогда в жизни наяву не видела, а знала только по его рассказам.
– Всё так же, – ответил Тинар. – Инка хорошо заботится о ней.
– В положении Надеи стабильность – это уже прекрасно, – кивнула мама Эль. – Ты нашёл надёжную помощницу и можешь с лёгким сердцем оставить булю, если тебе нужно уйти.
Инку грум нашёл в одном из соседних хуторов, разнося заказы – последние Ляльки-Одолень, оставшиеся с тех времён, когда буля Надея ещё могла работать. Вернувшись, он привёл с собой невысокую коренастую девчонку с тугими, торчащими в разные стороны косами. В причёску соседской дочки были вплетены незамысловатые дешёвые ленточки, и это смотрелось нелепо на фоне её слишком грубого даже для мальчика лица. Но Инка сразу, не говоря ни слова, схватила чугунок с остатками вчерашней каши, кинула его на жаровню и помчалась во двор к подготовленной Тинаром поленнице.
Несмотря на её обычно свирепый вид, Тин знал: девочка рада, что наконец-то стала пусть в чужом жилище и временно, но хозяйкой. В маленьком домике её родителей было то ли десять, то ли двенадцать сестёр.
На самом деле буля Надея чувствовала себя не столь хорошо, как Тинар пытался уверить Келли. Их жизнь напоминала бытие старьёвщика. Инка повсюду таскала с собой иголку и лоскуты тряпок, она крепила их к поясу, чтобы в любой момент поставить заплатку на Надею, которая разлезалась на куски. Она не могла больше говорить, половина лица застыла неподвижной маской. Прореха задела так же один глаз, и буля теперь видела только вторым. Через несколько солнц с того момента, как пошла первая трещина, она ещё могла ходить и что-то делать. Молча и медленно, тщательно вглядываясь единственным видящим глазом, потихоньку варила кашу или суп с сушёной травой, заготовленной с лета. Но три дня спустя прорвалась материя на её правой руке, а ещё через два отказали обе ноги.
Они отнесли её на кровать, и Надея лежала на чистой постели, безучастно глядя на балки, охапки трав и паутину. Инка с Тинаром читали в живом зрачке булиного ещё видящего глаза, какими безнадёжными были её мысли. Старая Лялька знала, что скоро настанет ей конец, и готовилась к нему. Изношенное тряпичное тело продолжало рассыпаться на части обрывками материи, и к утру Инка наставила уже с десяток заплаток, которые чужеродно и мёртво зияли на мягком туловище Надеи. Девочка не могла воссоздать жизнь на пришитых кусках, но, соединяя рваные края, хоть немного тормозила процесс разложения.
Тинар грустно улыбнулся, вспомнив её сосредоточенное сердитое сопение во время шитья.
– Мне пора. Передайте Ризи…
Он достал из кармана штанов небольшую фигурку. Протянул её на раскрытой ладони. Соляная девушка – смешная, полненькая, немного кривобокая, но удивительно похожая на Риз Фэнг, старшую сестру Эль. Сидеть в укрытии, выжидая положенное для восстановления время, было скучно, и Тинар приноровился вырезать из каменной соли всякие разные фигурки. Они получались совершенно не похожими на Ляльки-Одолень, ни внешне, ни назначением – залечивать беспамятством раны на сердце, но груму очень хотелось хоть как-то продолжить дело були Надеи.
– Пусть больше не плачет. И… Берегите себя, тётя Келли.
***
Несколько солнц и лун подряд младший Моу перебинтовывал ошмётки соляных мумий, чтобы узнать, где находится это место. Куски сухой кожи жутко скрипели, а на пальцах оставался серый прах. Казалось, он навсегда въелся в ладони грума, и теперь постоянно, хотя и тихо зудел, напоминая о бесконечных часах пеленания высохших мертвецов. Прошла целая вечность, пока одна из мумий наконец-то не разжала зубы и не произнесла с сухим свистом в награду за труды:
– Та-а-а-м, где трр-р-ри тени, вс-с-с-с-с-с-тань.
Мумия замолчала, отдыхая от непосильного напряжения, которым далась ей фраза. Высунула иссохший осенним листом язык, поболтала им, остужая.
– Нас-с-ступи на дв-е-е-е, в третью – ладонями уприс-с-сь.
Молчание, шелест языка, трепыхающегося на ветру.
–Ж-ж-ж-жечь до ко-с-с-с-стей, потом – мороз-з-зом…
Тинар поёжился. На одну тень наступить – уже, можно сказать, с этим светом простился, как сразу на три?
– Твоё дело…
Мумия больше ничего не произнесла.
Тинар искал перекрёсток трёх теней несколько недель, и если бы он не был всепроникающим подземным грумом, то и вовсе никогда бы не смог добраться сюда.
Его тень, сначала распластавшись далеко за горизонт, вдруг резко расщепилась на части. Как раскалывается тело выпущенной стрелы, встретившее на своём пути остриё другой. Он сглотнул вязкую слюну, которой внезапно и сразу наполнился рот. Осторожно ступил на правую тень. Другой ногой – на левую. Ожидал, что тут же и упадёт замертво на потрескавшуюся землю, но прошла секунда, вторая, и ничего такого не случилось. Степь привычно и монотонно гудела горячим ветром, который обжигал неудобно расставленные ноги. Тинар всё ещё находился по эту сторону.
Оставался последний штрих, и грум замер над средней тенью, не решаясь погрузить в неё ладони. А потом перед глазами встало беззащитное, свернувшееся на жёсткой траве тело Эль, тонкое и израненное, и Тинар вскипел от ненависти. Дёрнувшись от пронзительной горечи, упал навзничь в центр трёхтенья.
Как и предупреждала соляная мумия, пальцы сразу свело морозной судорогой, больно ударило в запястья, дёрнуло локти. В одно мгновение Тинар словно вымерз в звонкую хрупкую льдину, и испугался, что горячий ветер сейчас расколет заиндевелое тело. Но обжигающий холод сменился стремительным жаром, и от резкого скачка ощущений он, кажется, на мгновение отключился.
Только что перед глазами простиралась привычная до оскомины степь, а теперь было незнакомое нечто. Замкнутое пространство без видимых границ. Пустое, но всё живое и пульсирующее, наполненное гулким эхом голосов.
Тинар не видел ничего определённого, но от сдавившей тесноты не мог пошевелиться. И грум понял, что достиг цели своих многолетних поисков: входа в поселение великих и ужасных вайниров, священную арку Капи. Он читал в одном из свитков, которые Келли тайком приносила ему из старой Фэнговской библиотеки, что Капь – арка вайниров – сооружена из лунного света и пленённых выворотников, потерявших хозяев. Она обладала собственной волей и творила иллюзии, впитывая сущность проходящего сквозь неё.
Сначала вкрадчивое проникновение узников Капи в его сознание сменилось нарастающим шумом. Подобные хлопанью крыльев звуки окружили грума, и он услышал разноголосый галдёж.
Гомон, смешки, всхлипывания и бормотания наступали со всех сторон, а также – сверху и снизу. Шум постепенно рассредоточился, превращаясь в таинственный шёпот, в котором Тинар начал угадывать отдельные слова.
Сотни теневых голосов Капи требовали объяснения: зачем потревожил?
– Мне нужна помощь, – ответил он на беззвучный вопрос. Сказал негромко, но голос неожиданно гулко пронёсся по залу, отскакивая от стен, усиленный эхом.