Как Жаба-не-царевна счастье искала

Жила-была жаба – самая обыкновенная, серая, толстая и бородавчатая. Не совсем еще старая, но уже и не особо молодая – среднестатистическая, ничем не примечательная. Жила она довольно скучно и безынтересно, однако была жизнью своей вполне довольна и, наверное, даже счастлива. Ее полностью устраивало все: и ее бытовой уклад, и ее внешний облик, и ее окружение. Ничего менять она не собиралась и, более того, считала всякие перемены ненужными и даже вредными. Будучи еще головастиком, она уже твердо знала, что вырастет обыкновенной жабой и будет ей всегда.

Сидела она в окружении таких же жаб в тихом своем болоте, печатала какие-то там бумаги, что-то считала, по утрам и вечерам что-то жевала, а на обед ходила в жабью столовую. Маникюра ее коротенькие коготки не знали, волосы были обречены из-за частых химических завивок на вымирание в недалеком уже будущем, а фигура четких границ не имела и втискивалась, как густое желе, в плохонькие турецкие тряпки серого и бурого цвета, в зависимости от сезона – теплые и очень теплые.

В жизни ее, простой и тягучей, ничего не происходило. Как было ранее сказано, уже с самой головастичьей юности она знала о своей цели в этой жизни – стать жабой и носить это звание гордо и, по возможности, долго, учиться, работать, встретить себе подобного и наплодить себе подобных, купить себе уюта, желательно в рассрочку, автокоробчонку импортную, желательно за бесценок, и чтобы "все как у всех" – не выделяться и не отставать.

Так вот, со всем этими задачами (кроме обзаведения парой) она успешно уже справилась: где-то на середине ее жизненного пути все, что надо для жабьего счастья, она имела. Лишь иногда смутно шевелилась угасающая надежда обрести семью, но в коллективе их болота свободных особей противоположного пола уже не осталось, а на стороне найти своими силами – это уже было из области фантастики. Очень нехороша была она и лицом, и фигурой даже по меркам их болота.

Так и угасла мысль о создании крепкой ячейки общества, не пробившись сквозь толщу неповоротливого ума и неповоротливого тела, и больше уже не мешало ей вечерами, и особенно – длинными зимними ночами, одиночество. “Да и спокойней так” – решила жаба. Не будет проблем с грязными носками и кастрюлями, мужниным пьянством и вечной с ним борьбой. И не хочет она всех этих семейных заморочек с засолкой огурцов на зиму, хлопотами по хозяйству и скандалами по поводу и без. А с возрастом еще возникло и укрепилось стойкое равнодушие к мелким, орущим и сопливым головастикам с их вечно грязными пеленками.

И наступил в серой жабьей душе мир и покой, ничем не омрачаемый и вязкий, как смола. Проходили дни, месяцы и годы, сливаясь в темный затхлый омут ее жизни и подергиваясь там бурой тиной забвения.

Лишь одно грело сердце жабы, заставляя иногда ее глаза мерцать сквозь мутную пленку – деньги! Их как магнитом тянуло к ней – везло и в лотерею, и в "Русское лото", и во всю остальную чушь для дураков и жадных до развлечений в надежде "купить на рубль пятаков" глупых жаб. Ей просто фантастически везло на деньги! Она их всюду находила – кошельки, бумажники, монетки. И жадно цапала своими лапками, радовалась, хихикала, и непременно прятала потом свое богатство в разные потайные уголки своей жабьей норы. И мысль о том, что она богата, ласкала и веселила ее сердце, заплывшее жиром и недоступное для прочих радостей и приятностей жизни. И никто об этом не знал – не в чести были разговоры в жабьем обществе о деньгах. Говорили все больше о мудром и вечном – например, о пенсионном стаже и о похождениях распутной секретарши-лягушки и ее толстом пауке-начальнике. Обсуждали светскую жизнь знаменитостей, подсмотренную в бульварных журналах, пересказывали триста двадцать восьмой эпизод сериального мыла, и делились секретами немудреной жабьей кулинарии.

Так и жила она, неспешно, незаметно, ненужно, без печалей, без радостей, без смысла. Но однажды, промозглым зимним вечером, случилась с ней одна странная история, а точнее встреча, которая в корне поменяла всю ее жизнь, словно стрелой пробила толстую пыльную жабью броню, встряхнула и переворошила душу, заставив взглянуть на себя со стороны и разрушив ее привычный мир навсегда.

Была обычная вечерняя дорога домой. Трясясь в грязной своей коробчонке по ухабистой мостовой, она в очередной раз квакнула жабье ругательство и остановилась возле светофора напротив остановки автобуса. Скользнув ленивым взглядом по афишам, прилепленным на стенде информации и размокшими от снега, она вдруг повернула голову немного правее и увидела нечто! Нечто это было молодым, ослепительно красивым (“Ну просто до неприличности хорош!” – подумала жаба) и легкомысленно одетым (“Зимой, да в белом легком плащике!”) человеком. Весь воздушный и легкий, словно мотылек, заблудившийся в хлопьях снегопада, озябший и маняще-прекрасный, он курил, пытаясь укрыться от ветра за разбитым стеклом телефонной будки. Он был из другого мира, одинокий и чужой, и ей вдруг страстно захотелось забрать его из заснеженной будки, согреть своим теплом и жарким домашним уютом, и вспомнилось даже такое странное слово – любовь… И отчего-то захотелось еще шампанского и георгинов…

Она открыла дверцу и спросила: "Молодой человек, вас подвезти?" – и изобразила что-то вроде улыбки на лице. Он заинтересованно устремился было к коробчонке, но вдруг, словно споткнувшись о невидимую стену, остановился и даже отшатнулся слегка. "Нет, спасибо, не надо. Я, к сожалению, с детства боюсь жаб, особенно говорящих!" – ответил он, и порыв метели ворвался вместе с его словами, и хлестнул больно и холодно, сорвав улыбку и унеся все ее странные внезапные надежды.

Жаба захлопнула дверцу и, чересчур сильно нажав на газ, рванула вперед, впервые в жизни нарушив правила дорожного движения. Ей было больно, и боль не унималась. В висках колоколами била кровь, разгоняя по венам гнев и обиду, смывая вековой нарост сонного душевного покоя. Соленые и горькие слезы жгли щеки, оставляя бороздки на дешевой китайской косметике и застилая глаза. "Я жаба… Я жаба? Я жаба! Я! Я?".

И вдруг с какой-то диким ужасом она поняла, что жаба – это ЖАБА, серая, толстая, неповоротливая, бородавчатая, немолодая, отвратительная! И это – ОНА! Бегом домой, домой, в тину, в тишину! Забыть белый снег, его лицо, его слова, молчи, молчи, молчи!

Дома, отдышавшись, она долго сидела на кухонной табуретке, без света, в тишине. Она знала, что увидит, включив лампочку. Зеленая клеенка на стенах, черный, запачканный жиром потолок над плитой, немытая сковорода в грязной раковине и голодный таракан в пустой хлебнице. Но больше всего она боялась увидеть не это.

Долго, очень долго собиралась она с духом, и наконец, осторожно, тихонько, как слон в посудной лавке, разроняв по дороге мебель, она протиснулась в ванну и включила свет – яркий, как в операционной, беспощадно-правдивый люминесцентный фонарь над большим зеркалом.

– Боже, это кто?

– Это ты.

– Неправда! Я не хочу это видеть! Это не я!

– Это ты.

– Я…

И она принялась смотреть на свое тело, на свое лицо, на всю себя новыми глазами – еще не человека, но уже и не жабы. Смотрела долго, разглядывая и ужасаясь, умирая от жалости и отвращения к себе, запоминая, плача от бессилия и ненависти. Это была длинная ночь без сна, ночь, по сравнению с которой Апокалипсис показался бы ей поездкой в Диснейленд.

Она ворошила свое прошлое, пытаясь вспомнить в нем хоть что-то светлое и яркое, она смыла косметику и препарировала себя, стоя голой в свете безжалостной лампы-прожектора, неподкупного и безжалостного. Она искала в себе хоть что-то, за что можно зацепиться взглядом, хоть какой-то намек на красоту. Ничего. Только белые пушистые тапочки.

Утром она уволилась с работы, не выходя из дома, по телефону, сославшись на неотложные семейные обстоятельства. Это событие даже слегка всколыхнуло болото, заставив его бурлить до обеда. Затем она безжалостно вскрыла все свои заветные кубышки и пересчитала деньги. Это был самый светлый момент утра – денег было очень много!

Жаба вышла из дома, замотав лицо шарфом, села в машину и поехала, прежде всего, на автомойку. Дальше, уже слегка окрепнув духом и убедившись, что никто не падает в обморок от ее вида, она устремилась в салон красоты (по словам блудливой секретарши из болота – лучший в городе) и, зажмурив глаза, вошла в стеклянный оазис гламура, выставив руку с пачкой купюр вперед, словно шпагу на дуэли.

Вежливый белоголовый визажист, стараясь не смотреть слишком откровенно на это чудо природы, провел ее, прикрывая от притихших завсегдатаев своим субтильным торсом, в отдельный кабинет и сообщил конфиденциально, что сумма нужна втрое больше, и что приезжать сюда пока больше не надо, потому что ей, как эксклюзивной клиентке, будет сделано исключение: все специалисты почтут за честь приезжать лично в ее апартаменты ("дабы не растерять всех остальных посетителей!" – ехидно блестело на его золотой серьге), ну кроме конечно пластических хирургов – тут уж необходимо будет соблюдать правила медицины, и некоторое время полежать в отдельной палате ("со всеми, разумеется, удобствами") в частной клинике.

Она безоговорочно и сразу согласилась, не заметив скрытой издевки в словах о том, что с природой поспорить трудно, но можно, и что сделано будет для нее все возможное в пределах оговоренной суммы, весьма внушительной.

И наступил для жабы Ренессанс (в смысле – полное возрождение тела). Долго и нудно было бы описывать многочасовые пытки и изощренные издевательства над слабым и беззащитным в своей наивности существом, коим стала она однажды вечером, лишившись защитной своей жабьей брони, покинув свое привычное болото и оставшись один на один с враждебным миром. Скажу лишь, что, пройдя все эти процедуры и операции, она смело могла бы пройти и все остальные девять кругов ада – туда и обратно, даже не вздрогнув.

Одно ей помогало – вера в призрак счастья, надежда поймать за хвост падающую звезду и удержать в руках снежинку. Она ждала часа, когда вновь выйдет в звездную метель, и легкий мотылек не устоит перед новой женщиной – прекрасной и роковой, и прилетит на ее огонь, неудержимо и безвозвратно, станет смыслом ее существования, островом забвения и тихой гаванью для усталого корабля. Эти слова из какого-то сериала она вспомнила внезапно, заучила и шептала, как молитву, в самые отчаянные моменты какого-нибудь массажа с наждачной бумагой, или под ножом пластического хирурга, или под лазерным прицелом очередного аппарата для снятия кожи с лица или чего-нибудь там еще.

Через несколько месяцев жабы не стало. А стало хрупкое фарфоровое существо с огромными голубыми глазами, белоснежными кудряшками и фигурой куклы Барби. Невозможно было даже предположить, что это чудесное создание – жаба. (И не спрашивайте у меня адреса этого салона красоты – его уже там нет! Я лично проверила!)

Однако цель, для которой свершилось столь чудесное превращение, по-прежнему была еще далека. Предстояло изменить еще много всего – но это уже так, по мелочи, и совсем не больно, а скорее приятно. Начались хлопотливые дни. Закупки в модных “бутиках” со специально нанятым для этого стилистом (так как вкус природный в плане одеваться у нее отсутствовал начисто). Покупка новой коробчонки, ах, простите, – автомобиля марки "Для очень, очень богатых дам". И еще она устроила разгром, а потом и ремонт в старой квартире, пригласив туда бригаду хмурых отделочников – шабашников из фирмы "Свое дело делай смело".

Да, я забыла упомянуть о том, что деньги у нее не кончались! И более того, их стало гораздо больше. Она открыла для себя вход в сказочный мир казино, и многие владельцы тех злачных мест молились со слезами на глазах тихой полночью, чтобы не к ним она пришла завтра, и чтобы не пришла вообще никогда! ("Просто взять и убить? Такое неземное создание? " – об этом почему-то мыслей у них не возникало).

Все свободное время, а его было много, она колесила по городу в поисках своего Мотылька. Подолгу вечерами стояла возле той остановки с телефонной разбитой будкой, где так круто однажды повернулась, сломавшись, ее судьба, и ждала, теребя острыми коготками мех неведомого, но очень дорогого зверя на своем манто.

Мотылек не прилетал. Не было его ни на вернисажах, ни в ресторанах, ни в клубах, ни в казино, ни на модных показах. И она начала думать, что возможно он вовсе и не стоял на той проклятой остановке, что он померещился ей, приснился. Но снова отчетливо представлялось его лицо и вспоминался голос, и снова азартно, как дикая кошка, принималась она охотиться в каменных джунглях города, ставшего теперь таким близким и теплым для новой нее – женщины-звезды.

Днем, нервно куря тонкие душистые сигареты, она продумывала маршруты, вычисляла какие-то сложные формулы, одной ей понятные и не имеющие никакого отношения к науке. Она бросила машину на стоянке и ходила по городу пешком, что вызывало в толпе прохожих, особенно мужчин, легкий шок и изумление теперь уже другого рода, чем прежде, когда он была еще той, жабой. Очень уж трудно было себе представить редкую залетную птицу с волшебным ярким оперением среди серых городских воробьев (или, к примеру, белого ягненка в стае голодных зверей волчьей масти). Однако чувствовала она себя в людской толпе вполне безопасно, ибо косые и жадные взгляды особо наглых особей разбивались о массивную гору мышц с головой питекантропа, неуклонно идущую ровно на полшага позади хрупкой феи и сметающая только видом своим толпу встречных прохожих к краю тротуара.

Да, она берегла свое новое обличье, она о нем заботилась, лелеяла, готовясь к неминуемой встрече со счастьем, она просто обязана была уберечь его от всякого рода неприятностей. Жабий разум, оставшийся в этой неземной оболочке, диктовал свои правила поведения и выживания, он брал реванш за прошлые обиды, и страшна была эта гремучая смесь, затаенная, опасная, словно взведенный курок на винтовке с безжалостным прицелом.

Она нашла его – он стоял в телефонной будке с вечно разбитым стеклом, на той же проклятой (святой) остановке, и, зажав под мышкой гвоздики, набирал чей-то номер. Чей – он забыл сразу, увидев яркий свет ее лучистых глаз. Да и странно было бы ждать, что он не заметит ее, не обратит на внимания, слишком многое было сделано ею, слишком многое…

– Здравствуй, я тебя ждала! – эти слова свели его с ума раз и навсегда.

– Мы знакомы?

– Да, то есть прямо сейчас и познакомимся! – и она взяла его цветы, изящным движением тонкой руки отправив их в урну, – Не люблю гвоздики, от них пахнет вечным покоем!

– Прости, я не знал.

– Ничего, у нас впереди еще много времени, узнаешь!

И, улыбнувшись, она сделала то, что плясало перед ее глазами вечным болотным неугасимым огоньком столько долгих месяцев, то, что она мечтала сделать с первой самой встречи под снегопадом, то, ради чего она жила – не жила все это время – она прильнула к его губам, растворилась в них, в его объятьях – робких, удивленных, затем все крепче – нежных, страстных, грубых, любимых.

Он дал увести себя безоговорочно, лишь изредка оборачиваясь на громилу-телохранителя. Шел, как зачарованный, слегка задыхаясь от волнения, опасаясь лишний раз даже взглянуть на нее – вдруг все это закончится, вдруг разорвется, как паутинка, блеснет в лучах солнца и навсегда исчезнет, словно мираж. "Нет, это не я иду рядом с ней, нет, так не бывает". А ее уверенная легкая походка, рассыпала звон каблучков, словно колокольчиков, делая светлым и радостным путь, неумолимо приближающий их к счастью.

Дома, не дав ему прийти в себя от первого поцелуя, она тут же повела массированную атаку на его разум и тело – скинув с плеч легкий струящийся мех, осталась в чем-то немыслимо-прозрачном, ничуть не скрывающем совершенные ее формы, и тут же довольно трезво и толково объяснила горе мускулов, застывшем на пороге, что именно надо купить и доставить в течении десяти минут и оставить на пороге, не тревожа звонком. Затем, усадив свое сокровище на мягкий низенький диван, принялась готовить коктейль, мило мурлыкая о том, что хозяйка она, к сожалению, никакая, и она очень надеется, что не оскорбит своего гостя отсутствием гастрономических изысков собственного приготовления. "Кроме коктейлей, их я готовлю просто божественно!" – сказала она, подав при этом бокал. И еще он просто обязан простить ее за беспорядок (искусно спланированный лучшим в их городе дизайнером интерьеров), и за отсутствие тапочек (они просто потерялись бы в густом ворсе ковра).

Молодой человек молчал, слегка открывая рот, как рыба на жарком песке отмели, и судорожно сглатывал что-то там в горле. Он был простым, хотя и очень симпатичным парнем, достаточно опытным в общении с такими же простыми и молодыми из "поколения Пепси", и все, что с ним сейчас происходило – и эта изумительная женщина, словно с обложки жутко дорогого журнала, и какая-то нереально роскошная квартира с меховым ковром, и бессловесный громила-телохранитель, и сама ситуация – в своем роде это тоже был определенный переворот в сознании рядового Мотылька, довольно причем заурядного в среде ему подобных. Он не знал, что ему сказать, куда деть руки, куда надо смотреть и куда не следует смотреть слишком откровенно (а в ней все было откровенно и напоказ).

Что же касается нее – долгожданный гость был воплощенной мечтой, и она не видела в нем ничего, кроме слепящего ореола придуманного ей самой образа: ни помятого белого плаща, ни нечищеных ботинок на толстенных подошвах, ни поношенных кожаных брюк и слегка грязноватой майки с надписью на иностранном языке, призывающей к миру. Это был ее Мотылек, ее, и больше ничей! ("Уже ничей!")

Ее красота, новоприобретенная, выстраданная ради него, расцвела всеми красками (что в принципе трудно было даже представить, куда ж еще красивей!), и если бы ее увидел сейчас тот самый белоголовый визажист, давно ушедший в прошлое, то счел бы себя просто Творцом – Создателем и умер бы от счастья (а не переехал бы с немалой кучей денег в Столицу и не открыл бы там свой новый салон).

Она вся лучилась, ярко и светло улыбаясь фарфором зубов, сверкая белизной плеч и синевой глаз, еще капля – и взорвалась бы фейерверком искристых брызг, испачкав ковер.

На самой вершине этого кульминационного сияния наконец-то в Мотыльке сработал спасительный первобытно-физиологический инстинкт – он просто сгреб ее в охапку, утонув в ароматах неведомых духов, и, отдавшись на волю отработанных на практике поступков и жестов, распластал неземное создание на пушистом ковре, на короткий миг забыв обо всем земном и грешном.

Позже, много позже, они лежали на мягком пледе, курили и пили из одного бокала. Ее сияние погасло, и в комнате стало гораздо спокойней и темней. Она лениво перебирала его волосы и про себя думала, что она счастлива безгранично, и что волосы его непременно нужно бы помыть. Да и в ванну не мешало бы его отправить тоже.

С ней что-то произошло – что именно, она еще не понимала, но жабья ее сущность настойчиво просила борща ему что ли сварить, или кофе приготовить – и она пошла на кухню.

Он любовался ей, восторгаясь собой, и осознавая постепенно, какая ему подвернулась удача, кто бы мог подумать – он, с такой женщиной, в такой роскоши, и она готовит ему завтрак!

А дальше? Дальше – началась проза жизни. Вот как-то так и бывает всегда. И уже меньше сияния лучили ее глаза, и утратил смысл макияж и роскошные одежки куртизанки, и все чаще приходил он и удивлялся ее халату – сначала шелковому, потом махровому, а потом и фланелевому. И все чаще раздражалась она от вида лужи мыльной воды на мраморном полу в ванной комнате, и от запаха грязных носков, и уже начинала выговаривать за поздние приходы домой. И вот уже наступил пик семейного благополучия – они впервые поссорились на кухне из-за мусорного ведра и невымытой посуды.

Все происходящее с ними доказывало, что упоение от ожидания обладания всегда лучше самого обладания. А еще подтверждало правоту народной мудрости – натуру не вытравишь и не спрячешь.

Жаба была счастлива. Мотылек ее стал ручным и домашним. Она устроила ему свой теплый (и даже жаркий) уют – ужин под телевизор, газеты по утрам и ссоры по выходным. Она просто не знала другого уюта. А мотылек страдал. Его раздражала фарфоровая кукольность ее лица, ее постоянные кудряшки (и даже в супе), и словно нарочитая ломкость походки, и неумение готовить, и любовь к сериалам, и нежелание вместе сходить куда-нибудь, неважно -в кино или в кафе –просто выбраться куда-нибудь вместе, из этого душного мехового роскошного плена. А еще его сильно пугало то, что слова, произносимые очаровательным ротиком, звучали так, словно говорила старая брюзга, вредная, гадкая, злобная.

И постель (а ведь мы забыли о том, что он у нее был единственным, то есть она ничего не умела и вовсе не стремилась к обучению) наскучила и не радовала больше, и стал он все чаще пропадать по вечерам, а потом и по ночам.

И тогда в ее жизни появилась новая цель – уличить, поймать, приручить и привязать его к себе насовсем. Она начала следить за ним, наняла частного детектива, принялась запоздало лечиться от бесплодия, чтобы попытаться родить ему хоть как-нибудь и какого получится (в силу ее возраста) ребенка. Она даже купила обручальные кольца, в надежде удержать его узами брака.

Но он, устав от всех этих проблем, и больше всего – от ставшего уже явным несоответствия ее внешнего и внутреннего облика, коему объяснения он дать не мог (да и не хотел особо заморачиваться, опять же, в силу своего возраста) – он снова стал Мотыльком, легкокрылым и легковесным, он ускользал из ее рук.

Она устроила ему дикий скандал. Швыряла в лицо откровенные фотографии с разными подробностями его похождений, добытыми частным детективом, кричала визгливо о том, что он разбил ей жизнь, упрекала в том, что он – жалкий студент, содержанец, нищеброд и низкопробный бабник, что он просто подлец и изверг. Она плакала, размазывая дорогую косметику по кукольным щекам и утираясь грязной кухонной тряпкой.

Он стоял, слушал, курил и криво улыбался. Затем он отшвырнул бычок и сказал: "Какая же ты жаба! Прости, но я с детства не люблю жаб, особенно говорящих!" – и направился к двери, сняв с крючка свой измятый белый плащ и сжимая в руке зубную щетку.

И снова застучала кровь колоколами в ее висках – и ослепил гнев, и захлестнули обида и отчаяние, и в руки вполз холодной змеей нож для колки льда (ах, какие были коктейли!). И не промахнулась она – точно над левой ключицей вошел нож этот в шею ненавистного и любимого мотылька…

Наступила ночь. Громила вывез легкое, как перышко, тело за город, и отмылись мраморные плитки в прихожей, и сидела она, опустошенная и мертвая, перед люминесцентными, как в операционной, лампами над зеркальной стеной ванны, и отрешенно, безучастно, смирившись, смотрела, как облетают лепестки ее волшебной красоты, осыпаясь на пол, как трещат по швам легкие одежды под штурмом желеобразной массы тела, как выступает бородавчатая кожа жабьего лица, как ломаются шелковые ногти и слетает позолота с волос.

Сидела она так до самого утра. А потом Жаба встала, шмыгнула носом и пошлепала тяжелой походкой к шелковой постели, плюхнулась туда и сразу провалилась в тягучий сон, черный, густой, как вся ее будущая жизнь. Выжег этот спасительный сон остатки ее души, и теперь легко и спокойно будет ее существование. Без радостей и без печалей пойдут ее дни, без воспоминаний и надежд, без боли и слез, без любви.

Одиночество ее не пугало, она к нему давно привыкла. Красота – а что в ней, никакого проку – пропала, и ладно. Одно только жаль, что денежная удача отвернулась от нее: ей больше не везло ни в чем, даже в Спортлото! Ну и ладно, хватит в избытке того, что есть в кубышке. На работу вернуться не захотела – лень. К тому же начнутся расспросы, а это все скучно, да и не за чем ей работать. Так и жила, смотрела телевизор, гадала кроссворды, пила коктейли, долго и нудно тратя остатки былой роскоши, пока не уснула однажды вечером, слегка перебрав снотворного, раз и навсегда.