Геометрия чувств

1 глава.

Последние два месяца моя жизнь — это залитый солнцем итальянский акварельный этюд, на котором я — всего лишь случайный мазок кисти. Ослепительная белизна яхт в ПортоФино, терпкий вкус недопитого просекко в баре отеля, бархатная пыль на полках библиотеки в старинной вилле. И все это — сквозь призму тоски. Я как бабочка, пришпиленная булавкой к музейной коробке, в то время как за окном бушует настоящая жизнь. Моя жизнь. Там, в городе моего детства, где меня ждет Тимофей.

Самолет с глухим стоном шасси касается бетона, и мое сердце отвечает ему вибрацией — трепетной, нервной. А вдруг пазл не сложится?Нет, Тим не изменился, не может измениться. Со мной — да, со мной творится что-то странное. Каждый день — милые сообщения, ночные звонки, когда его голос, хриплый от сна, плывет ко мне через тысячи километров. Он скучает. Жалуется, что его лето — это каторга: качалка, бизнес-курсы отца, скучные встречи. А я тут, среди залитых солнцем развалин и улыбок незнакомых мужчин. Я смеялась тогда, делая в камеру преувеличенно-серьезное лицо: «Ты же знаешь, с тобой никто не сравнится».

Все было, как всегда. Нет, даже лучше — расстояние словно разожгло в нем новый азарт. Наши переписки в мессенджере пестрели уведомлениями. Тимофей закидывал меня сообщениями с утра до ночи: смешные мемы, треки, которые напоминали ему о нас, и, конечно, его фирменные пошлые шутки, от которых я заливалась румянцем даже в одиночестве.

«Скучаю по твоим ножкам в моей машине», — мог написать он среди дня. Или: «Когда ты вернешься, я не отлипну от тебя на пару дней».

Я отмахивалась от его настойчивости с притворным возмущением, но внутри таяла. Эта его дерзость, этот нескрываемый голод всегда были частью его обаяния. Тимофей горел ярко и требовал того же от других. В этом был его магнетизм — ураганная, всепоглощающая энергия, которая меня и притягивала, и временами слепила. Но я видела лишь одно: между нами ничего не изменилось. Он был все тем же — настойчивым, внимательным, моим Тимом.

Именно поэтому, едва ступив на раскатанную дорожку из асфальта и забрав свой перепачканный бирочными наклейками чемодан, я не набираю его номер. Идея рождается сама собой, как вспышка, — ослепительная и жгучая. Сюрприз. Я явлюсь на вечеринку в честь первого сентября, о которой он обмолвился вчера парой строчек. Возникну из ниоткуда, как джинн из кувшина, в черном платье, что обнимает меня, как вторая кожа, и от которого, как я знаю, у него перехватывает дыхание. Увижу, как расширяются его темные, почти черные глаза, как дрогнет уголок рта в той самой улыбке, что предназначена только мне. И эти два месяца тоски испарятся, как утренний туман над Тирренским морем.

— Альбина? Фисташка, это ты?

Голос, в котором я могу с закрытыми глазами различить каждую вибрацию, прорезает шум аэропорта прямо за моей спиной. Я оборачиваюсь, и мир вдруг обретает четкие, привычные контуры. Высокий, до неудобства, с вечно вихрастой шевелюрой цвета воронова крыла и глазами, как два осколка летнего неба, — Артём. Мой Тёма.Друг детства, мое персональное лекарство от хандры и единственный человек, которому я отправила смс: «Выжила. Лечу домой» — прямо со взлетной полосы в Милане.

— Тём! — вырывается у меня облегченный выдох, и я влетаю в его объятия.

Артём пахнет домом.

— Привет, Аля, — он сжимает меня так, что косточки трещат в унисон моему восторгу, потом отодвигает, держа за плечи, и медленно, с преувеличенной оценкой оглядывает с макушки до каблуков. — Выглядишь... Прямо как та самая синьорина из рекламы дорогого шоколада. Где твой личный телохранитель с томным взглядом?

— Обменяла его на пару бутылок отменного кьянти, — отмахиваюсь я, чувствуя, как по лицу разливается глупая, счастливая улыбка. — Ты как здесь оказался? Не ждала же.

— Служба доставки «Артём-экспресс» в твоем распоряжении, — он с легкостью профессионального носильщика подхватывает мой чемодан. — Ты писала про рейс. Решил, что моя Фисташка не должна блуждать в ночи одна. Мало ли.

— Обожаю тебя! — смеюсь в ответ и вприпрыжку следую за Артёмом.

Мы идем к выходу, и меня на мгновение охватывает странное, щемящее чувство. Приятное и колющее одновременно. Он ведь сам только утром вернулся из Штатов, должен бы валиться с ног от усталости, а вместо этого примчал на другой конец города, чтобы встретить меня. Эта простая, почти братская забота заставляет что-то теплое и неловкое сжаться внутри. Я ловлю себя на мысли, что мне почему-то важно, что это именно он здесь сейчас. Но мысль эта скользит, как солнечный зайчик по воде, и тонет в предвкушении встречи с Тимофеем.

— Поедешь на вечеринку? — задаю я вопрос с максимально невинным видом, усаживаясь в пассажирское кресло его подержанного, но вылизанного до блеска джипа.

— Куда же без меня, — он фыркает, и мотор оживает низким рычанием. — Тим звал. Сулит нечто эпическое. Ты, кстати, с ним на связи?

— Нет, — признаюсь я, утыкаясь носом в холодное стекло и следя за тем, как огни города сливаются в золотистые реки. — Хочу устроить сюрприз. Появлюсь внезапно, как мираж в пустыне… Романтика же.

Артём бросает на меня быстрый, боковой взгляд. Его привычная, сияющая улыбка на мгновение гаснет, уступая место чему-то серьезному.

— Мираж… — протягивает он, и слово висит в воздухе, тяжелое и непрозрачное. — А ты уверена, что он жаждет именно миража? Может, ему и в реальности-то неплохо.

— Тёма, хватит нести чушь, — закатываю я глаза, хотя внутри что-то екает. — Ревнуешь, что ли? Признавайся.

Он покачивает головой, и маска шута моментально возвращается на место — ослепительная, беззаботная.

— Я, Фисташка, ревную тебя к утреннему кофе, к твоим любимым дурацким сериалам и к лифту, что поднимает тебя на этаж без моего участия. Так что, да. — Смеется Артём, как обычно шутя. — Ладно, поехали. Но сначала к тебе — переоденешь этот итальянский гламур на что-то более пригодное для наших студенческих джунглей.

Мы заскакиваем в мою квартиру — пустую, пропахшую одиночеством. Я смываю с себя дорожную пыль под душем, а потом облачаюсь в то самое оружие — черное платье — короткое, с дерзким вырезом на спине, сидящее на мне с точностью гончарного изделия. Выхожу в гостиную, где Артём развалился на диване, уткнувшись в телефон.

Он поднимает глаза, и я ловлю на себе его взгляд — не шутливый, не одобрительный, а… оценивающий. Взгляд мужчины. Быстрый, как всполох молнии, и от этого не менее обжигающий.

— Ну как? — делаю я пируэт, и платье шепчет что-то дерзкое. — Сообщение понятно?

— Сообщение, — говорит он тихо, почти про себя, — звучит как объявление войны. Тим ревнивый. — И тут же, будто спохватившись, добавляет с привычной легкостью: — Только я потом в стороне постою, смотреть буду, как он бьет очередному парню морду. Сама виновата.

— Спасибо, Тём.

Дорога до загородного клуба пролетает в какофонии его баек и моего смеха. Он с юмором рассказывает, как пытался впечатлить девушку из Техаса, пока проводил лето с отцом в США, и та с притворным ужасом, спросила, не слишком ли у нас в России холодно. Я смеюсь, поддакиваю, но внутри — мертвая, вымороженная тишина и одно сплошное напряженное ожидание. Каждый поворот, каждый встречный фонарь, мелькающий за окном, как кадр из старой пленки, — это еще один шаг, приближающий меня к Тимофею.

Мы слышим музыку, еще не видя цели. Это не просто звук — это физическое давление, глухой, мощный бас, что бьет прямо в грудь, в такт лихорадочно стучащему сердцу. Особняк, похожий на светящуюся тыкву из страшной сказки, пышет жаром и светом. Перед ним — кипящий котел жизни: силуэты, крики, клубы сигаретного дыма в воздухе.

Артём паркуется в отдалении, в кармане темноты, глушит двигатель. Внезапная тишина оглушает.

— Ну что, Фисташка, готова к выходу на сцену? — его голос звучит приглушенно, с привычной веселой ноткой.

— Более чем, — выдыхаю я, и мы выходим в ночь навстречу грохочущему безумию.

Пространство внутри дома — это иной, агрессивный и притягательный мир. Давка тел, пропитанных потом, дорогим алкоголем и сладкой, удушающей пудрой духов. Темнота, разорванная ядовито-зелеными лучами лазеров и ослепительными, режущими глаза вспышками стробоскопов. Воздух густой, тяжелый, его можно резать ножом. Меня накрывает волна паники, но я, как загипнотизированная, плыву вперед, вглядываясь в полумрак.

— Держись ближе! — Артём кричит мне прямо в ухо, его голос — всего лишь шепот в оглушительном грохоте. — Идем к бару! Там обычно тусуются наши!

Я киваю, впиваюсь пальцами в грубую ткань его рукава, как утопающий в соломинку. Мы плывем сквозь людское море, и я скольжу взглядом по незнакомым, искаженным весельем лицам, выискивая одно-единственное. Высокий, с гордой осанкой, с глазами цвета горького шоколада.

Вот знакомое лицо — Лера с экономического. Я улыбаюсь ей, а сама глазами прочесываю пространство за ее спиной. Нет. Вот Пашка, друг Тима, уже изрядно веселый. Я пробираюсь к нему, перекрикивая бит.

— Привет, Паш! Ты Тима не видел? — появляюсь напротив Крылова.

Он удивляется, но обнимает меня с пьяной душевностью, а в его глазах мелькает что-то похожее на панику.

— Альбон! Ты когда вернулась-то? А Тим... — он запинается, слишком громко смеется. — Тим где-то тут…

Из-за его спины появляется незнакомая рыжая девчонка с блестками на скулах. Она явно не в себе и рада поделиться новостью со всем миром.

— А Тимка-то уже который час на втором этаже торчит! — выпаливает она, весело подмигивая. — С той Светкой. Комнату захватили, представляешь?

Паша резко оборачивается к ней, и его лицо искажается.

— Ты че несешь! Заткнись! — Крылов отталкивает ее плечо, потом снова смотрит на меня, и в его глазах читается отчаянная попытка все исправить. — Аля, не слушай ты эту дуру, она вообще…

Но я уже не слышу его оправданий. Слова «второй этаж», «комната», «Светка» складываются в ужасающе четкую и безобразную картину. Мой сюрприз. Мое дурацкое, наивное платье. Мои два месяца тоски. И он... он наверху. С ней. В комнате.

Мир не рушится с грохотом. Он просто на глазах выцветает, как старая фотография. Звуки становятся приглушенными, краски блекнут. Пашино лицо передо мной, он просто открывает и закрывает рот, но я не слышу ни звука. Мне нужно уходить отсюда. Сейчас же. Прямо сейчас. Пока я не рассыпалась в прах.

Резко оборачиваюсь, и мой взгляд, затуманенный надвигающейся паникой, натыкается на Артёма. Он стоит рядом, и его лицо — каменная маска. Он все слышал. И в его глазах нет ни капли удивления. Только тяжесть. Невыносимая тяжесть. И какое-то странное, горькое понимание.

Наши взгляды сталкиваются. В его — молчаливый вопрос и полная, абсолютная готовность. А я — животное, загнанное в угол, которое ищет спасения.

Делаю шаг, впиваюсь в его руку с такой силой, будто это единственное, что удерживает меня на плаву в этом внезапно перевернувшемся мире.

— Тём... пожалуйста, отвези меня отсюда, — срывается с моих губ хриплый шепот, и я сама не узнаю свой голос — сдавленный, надломленный, чужой.

Артём не задает вопросов. Не произносит ни слова. Он просто берет мой локоть своей твердой, уверенной рукой и резко разворачивает меня, становясь живым щитом между мной и тем, что только что уничтожило мою веру в любовь. Он прокладывает путь через толпу, без церемоний расталкивая тела, а я плетусь за ним, как кукла, не видя ничего, кроме его спины в серой толстовке. Единственной реальной, незыблемой точки в этом рухнувшем хаосе.

Мы выходим на улицу. Холодный ночной воздух обжигает легкие, как лезвие. Я глотаю его судорожными глотками, пытаясь подавить подкатывающую тошноту, сдержать рыдания, загнать обратно крик, который рвется из горла. Артём, не замедляя шага, ведет меня к машине. Он открывает пассажирскую дверь, усаживает меня внутрь, пристегивает ремень с автоматической точностью, словно я — хрупкая стеклянная кукла, и только потом обходит капот.

Тёма садится, поворачивает ключ зажигания. Двигатель оживает с ровным урчанием. Он включает печку — я начала дрожать, мелкой, предательской дрожью, бьющей по зубам. Мы молчим. Артём не трогается с места, просто сидит, уставившись вперед на уходящую в темноту ленту асфальта. Он дает мне время, дает мне пространство, чтобы я выплеснула эмоции.

И тогда из моей груди вырывается звук. Не плачь. Не всхлип. А короткий, надрывный, животный стон, рожденный там, в самых потаенных глубинах души. И плотину прорывает.

— На втором этаже... — вырывается у меня, слова рвутся, как клочья тумана. — В комнате... с ней... Паша пытался скрыть... Тёма... он все лето, наверное...

Я закрываю лицо ладонями, и слезы, наконец, вырываются на свободу — горячие, соленые, беспощадные. Они смывают с меня краску наивности, пудру глупых надежд, весь тот лоск счастливой девушки, что полчаса назад ехала сюда с сюрпризом в душе и верой в сердце.

Артём молчит. Он не пытается меня обнять, не сыпет пустыми утешительными фразами. Громов просто протягивает руку через разделяющую нас консоль и накрывает мою, сжатую в бессильном кулаке на коленях, своей большой, теплой ладонью. И крепко-крепко сжимает.

2 глава.

Полночи Артём кружит по спящему городу. Фары выхватывают из темноты пустынные проспекты, затемненные витрины, одиноких прохожих — словно призраков в желтоватом свете фонарей. Он не отвез меня домой, в стены, которые сейчас кажутся такими же предательскими, как и улыбка Тима. Не пытается начать разговор, не сыпет утешениями, которые резали бы слух своей фальшью. Он просто рядом. Дышит ровно и глубоко, и этот звук — единственная опора в рушащемся мире.

И если бы не Тёма... Если бы не его молчаливое присутствие на соседнем сиденье, не его взгляд, полный невысказанной боли за меня, — я бы сломалась. Рассыпалась, как высохшая глина.

Телефон на моих коленях — отдельное предательство. Он вспыхивал раз пять, освещая салон холодным синим светом. На экране — улыбающаяся аватарка Тима, а над ней надпись «Любимый», которая теперь кажется таким циничным издевательством. Я не взяла трубку. Даже думать о том, чтобы услышать его голос, — мерзко. В горле встает комок от одной этой мысли. В итоге, я с силой нажала на кнопку, и экран погас, оставив нас в тишине, нарушаемой лишь шуршанием шин по асфальту.

Но Тим не сдавался. Он звонил и Громову. Я видела, как загорался экран его телефона в держателе на торпедо. Та же настойчивость, но Артём лишь молча смотрел на дорогу, и после третьего звонка его большой палец резко нажал на боковую кнопку, отправив назойливый вызов в беззвучную пустоту. Без слов. Без комментариев. Просто — щелк. И снова тишина.

— Ты знал? — вырывается у меня вопрос, тихий и надломленный. Я не смотрю на него, уставившись в складки черного платья, которое теперь кажется мне саваном для моих наивных надежд.

Артём молчит пару секунд, слишком долгих. Слышно лишь, как он чуть сбавляет ход, перестраиваясь в другой ряд.

— Чего? — наконец переспрашивает он. Но я-то знаю этот его прием, это не из-за того, что не расслышал, Артём дает мне шанс. Шанс отступить, передумать, спросить что-то другое.

Но я не могу.

— Ты знал про Тима и Свету? — уточняю я, и голос дрожит, предательски выдавая всю мою боль.

— Ни черта я не знал! — вдруг взрывается Артём, и его кулак с силой бьет по рулю. Машина слегка увиливает влево. — Будь я проклят, Альбина, ни черта! И если бы не твое состояние, я бы ему морду набил сразу же, там, на вечеринке!

Артём дышит тяжело, зло, и впервые за всю нашу дружбу я слышу в его голосе такую чистую, неприкрытую ярость. Не притворную, не шутливую, а настоящую. И эта ярость — лучшее доказательство его правоты.

— Тём, прости, — срывается с моих губ шепот, и я сама не понимаю, за что прошу прощения. Может, за то, что усомнилась в нем. Всего на секунду. Но эта секунда кажется мне предательством. — Я знаю, что ты не врешь. Ты бы... ты бы сказал. Или на крайняк — не повез бы меня туда. Или предупредил бы Тима.

Последние слова я говорю уже совсем тихо, почти вполголоса. Потому что понимаю — да. Он бы предупредил. Не из-за какой-то мужской солидарности, а потому что заботится обо мне. Потому что не хотел бы, чтобы я оказалась в такой унизительной ситуации. Чтобы моя боль была публичной.

Артём не отвечает. Он просто снова сжимает руль от напряжения. Но его молчание — самый красноречивый ответ. Оно говорит: «Да. Я бы тебя сберег. Как всегда».

— Отвези меня, пожалуйста, домой, — мой голос звучит приглушенно и устало, будто из меня вынули все батарейки. Это не просьба, а капитуляция. Единственное, чего я хочу сейчас, — исчезнуть в четырёх знакомых стенах, спрятаться от этого всевидящего, осуждающего позора.

Артём медленно поворачивается ко мне. Свет приборной панели выхватывает из полумрака его лицо — не маску весельчака, а сосредоточенное, серьезное мужское лицо с тенью тревоги в глазах.

— Ты уверена? Одна? — его вопрос висит в воздухе, тяжелый и полный непрошеной заботы. Он не просто спрашивает, он сканирует меня взглядом, проверяя, не треснула ли я окончательно.

— Да. Мне нужно одной… переварить. Принять тот факт, что мой парень оказался конченым мудаком, — я с силой откидываю волосы назад. — И что завтра в институте все будут об этом трындеть. Сплетня месяца обеспечена.

Горькая, едкая усмешка вырывается наружу. Я злюсь. Злюсь на него, на себя, на эту дуру Светку, на весь этот мерзкий, несправедливый мир.

— Как скажешь, Фисташка, — Артём сворачивает на улицу, ведущую домой. — Только обещай, что не будешь долго горевать. Или… просто скажи, и я набью ему его рожу.

В его голосе нет привычной шутки. Только стальная, холодная уверенность. От этих слов по спине бегут мурашки — не от страха, а от странного, щемящего чувства, что кто-то готов ради тебя на всё.

— Не надо, — выдыхаю я, и моя собственная улыбка оказывается кривой и уставшей. Глаза снова предательски наполняются влагой. — Хотя, чёрт возьми, как хочется… Но не хочу, чтобы вы из-за меня ругались. Не стоит он этого. Ни капли.

Не стоит. Это горькое осознание — что человек, который ещё утром был центром твоего мира, на самом деле ничего не стоит — становится последним гвоздем в крышке гроба наших отношений.

Захожу в квартиру, и дверь с глухим щелчком захлопывается за мной, будто отсекая тот мир, где я была наивной дурочкой. Бросаю ключи на тумбу — их металлический лязг одиноко отдается в тишине. Иду по коридору, не включая свет, прямиком в комнату. В ушах до сих пор гудит оглушительная музыка, но сквозь нее прорезается, как заевшая пластинка, испуганный, пьяный голос Паши: «Аля, не слушай ты эту дуру...»

Оставшись одна, прислоняюсь лбом к холодному стеклу окна. Готовилась к тому, что нахлынет новая волна, что буду рыдать навзрыд, биться в истерике. Но внутри — выжженная пустыня. Видимо, все слезы, вся влага из тела уже выжглись в машине, пропитав рукав Тёминой толстовки. Теперь во мне просыпается что-то иное — острое, сухое, колючее. Желание взять раскаленный скальпель и вырезать имя «Тимофей» из самого сердца, вместе с корнями, с памятью о его прикосновениях. Чтобы не осталось ничего. Чтобы никогда его больше не видеть.

Но, к сожалению, мой план самоочищения уже трещит по швам, едва успев родиться. Холодная реальность впивается в плечо своими когтями: мы учимся в одном университете. Завтра, послезавтра, через неделю мне придется видеть его. Его высокую фигуру в коридоре, его улыбку, которую он теперь дарит другим. И этот призрак нашего общего будущего, который теперь стал моим личным проклятием, уже поджидает меня у входа в главный корпус.

— Че-е-е-ерт... — протягиваю я, и этот стон, горький и бессильный, растворяется в тишине комнаты. Я заваливаюсь на кровать, как подкошенная. Пружины жалобно вздыхают, а бархатное покрывало, когда-то такое нежное, сейчас кажется колючим, будто усыпанным мелкими осколками стекла.

И вот оно, наступает. То самое время, которое не избежать этой ночью, — время самокопаний и изнурительных поисков ответов в лабиринтах собственной памяти. Почему?Этим вопросом я пробиваю дыру в потолке, уставившись в его белую, равнодушную гладь. Почему Тим так поступил?

Что я сделала не так? Чего ему не хватало? Я мысленно перебираю наши последние дни перед отъездом, как фотографии. Вот мы сидим в его машине, пахнет кофе и его одеколоном. Он держит меня за руку, его большой палец водит по моим костяшкам. Его голос, такой уверенный, такой родной: «Не кисни там без меня. Все будет за-шиб-ись! Я же жду тебя». Я верила каждому слову. Верила его взгляду, темным, почти черным глазам, в которых тогда виделись только я и наше будущее.

Я в любом случае не могла остаться. Эта поездка — уникальный шанс, подарок судьбы. Языковая практика, которая нужна как воздух для моей будущей карьеры. Да и родителям было удобно — их гостиничный бизнес совпал с моими учебными планами. Все было идеально. Слишком идеально, чтобы быть правдой.

И теперь эта идеальность бьет меня по лицу ледяной волной, смывая последние следы наивной веры. Во рту стоит горький привкус обмана, такой явственный, будто я разжевала аспирин.

Все же не выдерживаю. Слезы подступают горячей, соленой лавиной, сдавливая горло и вырываясь наружу глухими, надрывными рыданиями. Я с силой вжимаюсь лицом в подушку, обнимаю ее так крепко, будто это единственный оплот в рушащемся мире. Но даже в ее мягкой ткани мне чудится запах его одеколона — призрачный, предательский.

Как он мог?Этот вопрос раскаленным железом выжигает душу. Как можно было целовать так нежно, говорить такие слова, смотреть такими преданными глазами — и в это же время предавать? Как верить людям после этого?Как вообще подойти к кому-то, зная, что за улыбкой может скрываться такая бездонная, леденящая ложь?

Каждая слеза — это не только боль, это крушение какого-то фундаментального убеждения. Что любовь сильнее расстояния. Что слова имеют вес. Что можно доверять глазам человека, который клянется в вечной верности. Теперь я понимаю — верить нельзя никому.Ни словам, ни взглядам, ни нежным, страстным прикосновениям. Все это оказалось лишь декорацией, за которой пряталось настоящее, холодное и лживое лицо.

В оглушительной тишине комнаты, где слышны только мои предательские всхлипы, внезапно раздается короткий, вибрирующий звук. Телефон, лежащий рядом на одеяле, издает сигнал уведомления. На секунду сердце замирает, но тут же сжимается в комок. Это не может быть Тим. Перед тем как переступить порог, я с холодной, методичной ясностью зашла в настройки и внесла его номер в черный список. Нажала кнопку «удалить и заблокировать» с таким ощущением, будто отрезаю часть самой себя.

Я шмыгаю носом, смахивая остатки слез тыльной стороной ладони, и нащупываю холодный корпус телефона. Экран вспыхивает, слепя в полумраке. Сообщение светится в мессенджере, и имя отправителя заставляет что-то теплое и неуверенное шевельнуться в моей ледяной пустоте.

И я понимаю. Хотя, нет, я это всегда знала, просто сейчас это знание обжигает своей очевидностью. Есть человек, которому я буду верить всегда.Даже если весь мир перевернется. Это Артём. Тот, кто всегда был рядом. С самой школы, с тех времен, когда мы делились шоколадками «Алёнка» пополам и делали уроки вместе за одним столом у него или у меня. Он никогда не давал громких обещаний. Он просто был и есть.

Мои пальцы, еще влажные от слез, тянутся к экрану. Печатаю медленно, вытирая ладонью предательскую слезу, скатившуюся на дисплей.

Отправляю. И впервые за этот вечер на моих губах появляется что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Слабую, уставшую, но настоящую. Потому что завтра, каким бы страшным оно ни было, я знаю — в университете будет Тёма, моя поддержка и опора. И этого пока достаточно.

3 глава.

Утром я впопыхах собираюсь на учебу, движения резкие, почти механические. Зубная щетка, крем, расческа — все делаю на автомате, пока мозг отчаянно бубнит одно: «Не хочу. Никуда не хочу». В горле стоит комок, а веки тяжелые, будто присыпанные пеплом.