Синий Грааль

ПРОЛОГ: ЗОВ АРТЕФАКТА

Горы дышали холодом, их острые пики пронзали небо, словно копья, жаждущие звёзд. В глубине каменных громад, там, где водопады струились синим сиянием, подобным расплавленному сапфиру, возвышался храмовый комплекс – древний, как сама вечность. Его стены, высеченные из чёрного камня, хранили следы тысячелетий: трещины, словно вены, пульсировали под прикосновением ветра. Над алтарём, окружённым обсидиановыми зеркалами, сияла россыпь созвездий, их свет дрожал, отражаясь в гладких поверхностях, и стекал вниз, к центру ритуала.

Жрецы "Сапфирового Сердца" стояли в молчании, их длинные мантии цвета полуночи колыхались от порывов влажного воздуха. В руках они держали чаши, наполненные звёздным светом, пойманным в зеркала, – бледно-голубым, живым, струящимся, как вода. В центре круга возвышался первожрец, его лицо, изрезанное морщинами, было спокойно, почти бесстрастно. Он поднял кинжал, чьё лезвие сверкнуло в отблесках синевы, и без звука вонзил его себе в грудь. Кровь, тёмная и густая, хлынула на кристалл, лежащий перед ним – бесформенный, но уже пульсирующий, словно сердце, пробуждённое к жизни.

– Во имя равновесия, – прошептал он, и голос его растворился в гуле водопадов.

Кристалл дрогнул. Синий свет, сначала слабый, как дыхание умирающего, вспыхнул с новой силой, разливаясь по храму. Жрецы воздели руки, их голоса слились в гимне, древнем и торжественном, но мелодия оборвалась криком. Свет стал плотным, осязаемым, он обволакивал их, словно паутина, и тянул к себе. Обсидиановые зеркала треснули, отражая не звёзды, а хаос – синие языки пламени, пожирающие всё вокруг. Храм задрожал, стены начали рушиться, а водопады, будто оплакивая своих создателей, загудели громче.

Грааль родился. Кристалл, теперь идеально гладкий, парил над алтарём, его поверхность переливалась оттенками синего – от глубокого индиго до ледяного лазурного. Он был живым, он смотрел на мир, и в его взгляде таилась бесконечность. Жрецы исчезли, растворённые в сиянии, их мантии опали пустыми тенями. Лишь один остался – молодой, с глазами, полными ужаса и благоговения. Он упал на колени, протянув руку к Граалю, но свет оттолкнул его, обжёг кожу, оставив на ладони синий шрам.

– Ты – мой Страж, – прошелестел голос, не принадлежащий никому из живых. Он исходил из Грааля, из глубин его кристаллической сущности. – Ты будешь хранить меня, пока звёзды не погаснут или пока новый не услышит мой зов.

Мир вокруг храма рухнул. Синяя волна разлилась по долинам, стирая города, леса, саму память о цивилизации, что осмелилась коснуться Сердца Вселенной. Лишь горы остались, и водопады, теперь безмолвные, продолжали струиться, храня в своих глубинах эхо того дня. А в тенях, среди развалин, Страж поднялся, его взгляд был прикован к Граалю. Он знал: это не конец, а лишь начало – начало цикла, что будет повторяться вечно.

Синий свет Грааля пульсировал, как сердце, вырванное из груди мироздания. Он поднимался выше, над руинами алтаря, и с каждым мгновением его сияние становилось ярче, беспощаднее. Каменные плиты под ногами Стража трескались, словно земля сама не могла вынести этой силы. Водопады вокруг храма, прежде спокойные и величественные, теперь ревели, их струи окрашивались всё более глубоким оттенком синевы, будто впитывали в себя саму суть артефакта. В воздухе витал запах озона и крови – резкий, металлический, смешанный с чем-то древним, неземным.

Страж стоял на коленях, его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Он смотрел на Грааль, и в его глазах отражалась не только синь кристалла, но и тени того, что он видел в последние мгновения ритуала. Перед тем как свет поглотил его братьев, он успел заметить, как их фигуры исказились, растаяли, превратившись в сгустки синего тумана, что втянулись в кристалл. Это не была смерть – это была трансформация, ужасная и необратимая. Он понял: Грааль не просто артефакт. Это была сущность, голодная, живая, рождённая из звёзд и человеческой жертвенности, чтобы судить и переписывать реальность.

– Почему я? – прошептал он, сжимая обожжённую руку. Синий шрам на ладони пульсировал в такт с кристаллом, словно связывая их невидимой нитью.

– Потому что ты выстоял, – ответил голос Грааля, холодный и бесстрастный, но с едва уловимой нотой любопытства. – Ты – мой якорь в этом мире. Без тебя я уйду дальше, и звёзды падут, как пепел.

Страж поднял голову. Над ним простиралось небо, теперь лишённое звёзд – чёрное, пустое, словно кто-то стёр их одним движением. Он ощутил тяжесть своего предназначения, будто горы легли ему на плечи. Грааль требовал Стража не из милости, а из необходимости: его сила была слишком велика, чтобы существовать без того, кто удержит её в границах одной реальности. И всё же в этом требовании таилась ловушка – вечность, полная одиночества и наблюдения за циклами, которые он не мог остановить.

Храм окончательно рухнул, погребая под собой обсидиановые зеркала и остатки алтаря. Синий свет начал угасать, но не исчезал полностью – он затаился в Граале, превратив кристалл в маяк, видимый лишь тем, кто осмелится искать. Страж поднялся, его мантия была изорвана, а лицо покрыто пылью и кровью. Он шагнул к водопаду, чьи воды теперь казались зеркалом, отражавшим не его, а бесконечные тени – силуэты тех, кто придёт после.

– Я буду ждать, – сказал он, обращаясь не к Граалю, а к пустоте, что осталась от его мира. В его голосе не было ни надежды, ни отчаяния – лишь холодное принятие.

Грааль замолчал, но его присутствие ощущалось повсюду: в гуле водопадов, в трещинах камней, в синем шраме, что стал частью Стража. Цикл начался, и тени прошлого растворились в сиянии нового начала.

НАЧАЛО: ПОСЛЕДНИЙ ЛУЧ НАДЕЖДЫ

Лондон умирал. Его улицы, некогда полные шума и жизни, теперь тонули в серой тишине, нарушаемой лишь хриплым кашлем да скрипом ржавых вывесок, качающихся на ветру. Небо над городом было затянуто пеленой – не облаками, а чем-то более зловещим, густым и чёрным, словно сама смерть разлила свои чернила. "Чёрная вуаль" – так называли её те, кто ещё цеплялся за жизнь. Вирус, пришедший из ниоткуда, пожирал плоть и разум, оставляя за собой лишь пустые оболочки, что бродили в тенях, пока не рассыпались в прах. Элизабет Кейн стояла у окна заброшенной библиотеки, её взгляд скользил по Темзе – чёрной, неподвижной, как зеркало, что отражало конец. Силуэты заражённых двигались вдоль берега, их шаги были медленными, шаткими, будто время растянулось перед неизбежным.

Она отвернулась от окна, её ботинки скрипнули по деревянному полу, усыпанному обрывками бумаг и осколками стекла. Библиотека, некогда гордость университета, теперь была склепом знаний – полки покосились, книги лежали в беспорядке, их страницы гнили под слоем пыли и сырости. Элизабет опустилась за массивный дубовый стол, окружённый стопками свитков и фолиантов, чьи переплёты потрескались от веков. Свет единственной лампы, мигающей от слабого тока, падал на её лицо – бледное, с резкими чертами, обрамлённое тёмными волосами, что выбивались из небрежного узла. Её пальцы, тонкие и покрытые пылью, осторожно разворачивали древний пергамент, найденный в подвале среди забытых архивов. Свиток был хрупким, как высохший лист, но буквы на нём – выцветшие, выведенные незнакомым шрифтом – казались живыми, будто шептались под её взглядом.

Элизабет знала: это не просто находка. Это был зов. Слова, что она сумела разобрать, говорили о "Синем Граале" – артефакте, рождённом под звёздами, способном исцелить или уничтожить мир. "Сердце Вселенной", – гласила одна из строк, и при этих словах её сердце сжалось, словно кто-то сдавил его ледяной рукой. Она закрыла глаза, и перед ней вспыхнул образ: синий свет, бесконечный, как море, и голос – глубокий, далёкий, зовущий её по имени. Это было не в первый раз. Видения преследовали её уже недели, с тех пор как она нашла упоминание о Граале в старом дневнике путешественника, погибшего в Альпах.

– Элизабет, – голос в её голове звучал мягко, но властно, – ты слышишь меня. Ты нужна мне.

Она вздрогнула, открыв глаза. Лампа мигнула и погасла, оставив её в полумраке. За окном ветер выл, словно оплакивая город, а тени заражённых двигались всё ближе к библиотеке. Элизабет знала, что времени мало. "Чёрная вуаль" распространялась быстрее, чем кто-либо мог предсказать, и Лондон – последний оплот выживших – не продержится долго. Но свиток в её руках был не просто надеждой. Он был картой. Упоминание о Ланкаире, древнем городе, затерянном в лесах где-то на севере, горело в её сознании, как маяк в ночи.

Она поднялась, смахнув пыль с потёртой кожаной куртки. Её взгляд упал на фотографию, прикреплённую к краю стола: она и её отец, археолог, чья одержимость мифами привела его к смерти в пустыне много лет назад. Элизабет сжала губы. Она не повторит его ошибок, но и не отвернётся от истины. Грааль был реален – она чувствовала это в каждой клетке своего тела. И если он мог остановить "Чёрную вуаль", она найдёт его, чего бы это ни стоило.

Но прежде чем она успела собрать рюкзак, тишину разорвал звук шагов – не тяжёлых, как у заражённых, а быстрых, человеческих. Элизабет замерла, её рука легла на нож, висящий на поясе. Дверь в дальнем конце зала скрипнула, и в проёме появились двое – мужчина и женщина, их лица были скрыты капюшонами, а одежда покрыта грязью и сажей. Они остановились, заметив её, и мужчина поднял руки, показывая пустые ладони.

– Мы не враги, – сказал он, его голос был хриплым, надломленным, как у человека, что слишком долго молчал. – Нам нужна вода. И укрытие.

Элизабет опустила нож, но не убрала руку с рукояти. – Здесь нет воды, – ответила она, её тон был холодным, но не враждебным. – И укрытие ненадёжное. Заражённые уже у стен.

Женщина шагнула вперёд, её капюшон соскользнул, открыв лицо – молодое, но измождённое, с тёмными кругами под глазами. – Мы видели их, – сказала она, её голос дрожал. – Они идут сюда. Мы бежали из Уайтчепела. Там… там ничего не осталось. Только огонь и тени.

Элизабет посмотрела на них внимательнее. Их руки дрожали, одежда была порвана, а в глазах читался страх – не тот, что парализует, а тот, что заставляет бежать. Она знала этот взгляд. Так смотрели те, кто видел "Чёрную вуаль" вблизи, кто терял друзей, семьи, дома. Она сама видела его в зеркале, когда узнала о смерти отца – не от вируса, а от песков, что поглотили его экспедицию в поисках очередного мифа.

– Сколько вас было? – спросила она, её голос смягчился, но в нём всё ещё звучала сталь.

– Десять, – ответил мужчина, опуская руки. – Остались только мы. Остальные… они не успели.

Элизабет кивнула, её взгляд скользнул к окну. Тени заражённых стали чётче, их хрипы теперь доносились через разбитые стёкла, смешиваясь с воем ветра. Она знала, что библиотека не выдержит, если они решат войти. Стены трещали, полы гнили, а двери давно не закрывались на замок. Но эти двое напомнили ей о том, зачем она здесь – не только ради себя, но ради тех, кто ещё цеплялся за жизнь.

– У меня есть фляга, – сказала она, доставая её из рюкзака. – Половина осталась. Берите и уходите. На северо-западе есть убежище, если оно ещё стоит. Я видела дым оттуда два дня назад.

Женщина протянула руку, её пальцы дрожали, когда она взяла флягу.

– Спасибо, – прошептала она, и в её голосе мелькнула тень благодарности. Мужчина кивнул, его взгляд задержался на свитке, что лежал на столе.

– Ты археолог? – спросил он, указав на пергамент. – Ищешь что-то в этом аду?

Элизабет сжала губы, её рука невольно легла на свиток.

– Да, – ответила она коротко. – То, что может нас спасти.

Он усмехнулся, но в его смехе не было веселья – только горечь. – Спасение? Его нет. Только смерть и тени. Но удачи тебе, если веришь в сказки.

Они ушли так же быстро, как пришли, их шаги растворились в шуме ветра. Элизабет смотрела им вслед, её пальцы сжали свиток сильнее. Она знала, что они правы в одном: Лондон был обречён. Но сказки, в которые они не верили, были её последним лучом надежды – тем, что отец оставил ей, даже уйдя в пустыню.

Она вспомнила тот день, когда получила письмо – последнее от него, написанное дрожащей рукой на клочке бумаги, пропитанном песком. "Элизабет, – писал он, – мифы – это не ложь, а двери. Найди их, открой их, и ты увидишь больше, чем я." Он умер через неделю, погребённый под дюнами, где искал Золотой Город, о котором говорил с горящими глазами за ужином, когда она была ребёнком. Ей было двенадцать, и она сидела напротив него, слушая, как он рассказывал о Граале, о Ланкаире, о звёздах, что спустились на землю. Тогда она смеялась, называя его мечтателем, но теперь эти слова звучали в её голове, как заклинание, что вело её вперёд.

– Ты был прав, отец, – прошептала она, её голос утонул в гуле ветра. – Но я не потеряюсь, как ты.

Она подняла рюкзак, её взгляд вернулся к свитку. Ланкаир был где-то там, за пустошами, за лесами, за реками, что высохли или отравились. Она не знала, что ждёт её впереди, но чувствовала: синий свет, что звал её во снах, был реален. И он был её единственным шансом.

За спиной послышался шорох. Элизабет обернулась, её рука инстинктивно легла на нож. В дверном проёме, среди теней, стоял человек – высокий, закутанный в тёмный плащ. Его лицо скрывал капюшон, но глаза – холодные, блестящие, как осколки льда – смотрели прямо на неё. Он не двигался, не говорил, но его присутствие давило, словно воздух стал тяжелее.

– Кто ты? – голос Элизабет прозвучал резко, но внутри неё росло чувство, что этот незнакомец знает больше, чем она сама.

Он молчал. Лишь ветер за окном ответил ей, унося эхо её слов в мёртвый город.

Тишина между Элизабет и незнакомцем в плаще длилась лишь мгновение, но казалась вечностью. Его глаза были холодными и пронзительными, словно видели её насквозь, но он так и не ответил. Затем, беззвучно, как тень, он отступил назад, растворившись в полумраке коридора. Элизабет шагнула за ним, сжимая нож, но в библиотеке осталась лишь пустота – ни звука шагов, ни следа. Только ветер за окном выл всё громче, словно предостерегая её.

– Элизабет! – резкий голос разорвал тишину, заставив её вздрогнуть. Она обернулась. В дверях стоял Томас Рид, её коллега и, как он сам себя называл, "голос разума". Его худощавое лицо было напряжено, светлые волосы растрепались, а в руках он сжимал фонарь, чей тусклый луч дрожал в полумраке. – Что ты здесь делаешь? Здание не безопасно, заражённые уже у стен!

Она убрала нож в ножны, стараясь скрыть дрожь в руках.

– Я нашла кое-что, Томас. Это может всё изменить.

Он шагнул ближе, его взгляд упал на свиток, лежащий на столе. Томас нахмурился, пробежав глазами по выцветшим строкам.

– Синий Грааль? Серьёзно? Ещё одна сказка, как те, что погубили твоего отца? Элизабет, это безумие.

– Это не сказка, – её голос стал твёрже, хотя внутри она чувствовала укол боли от упоминания отца. – Здесь координаты. Ланкаир. Если Грааль реален, он может остановить "Чёрную вуаль". Ты видел, что творится снаружи. У нас нет другого выхода.

Томас покачал головой, его пальцы сжались в кулаки.

– Выход? Ты видела, что случилось с моим братом, Элизабет. Он тоже гонялся за мифами – за золотым идолом, за проклятым камнем, за чем угодно, что обещало спасение. И где он теперь? В могиле, если повезло. Я не хочу, чтобы ты закончила так же.

Она отвернулась, глядя на фотографию отца. Его улыбка, запечатлённая на выцветшей бумаге, казалась насмешкой над её сомнениями. Томас был прав в одном: одержимость мифами разрушила её семью. Но отступить сейчас значило предать не только себя, но и тех, кто ещё цеплялся за жизнь в этом умирающем мире – тех двоих, что только что ушли, и тысячи других, чьи лица она видела в тенях Лондона. Видения синего света вспыхнули в её сознании снова – ярче, настойчивее. Голос звал её, и она не могла его игнорировать.

– Я не прошу тебя идти со мной, – сказала она тихо, сворачивая свиток и убирая его в рюкзак. – Но я должна это сделать. Ланкаир – мой последний шанс.

Томас открыл рот, чтобы возразить, но замолчал, увидев решимость в её глазах. Он знал этот взгляд – тот же, что был у его брата перед тем, как тот ушёл в джунгли и не вернулся.

– Ты не вернёшься, – произнёс он наконец, и в его голосе сквозила не злость, а усталость. – Но я не могу тебя остановить.

Элизабет кивнула, подхватив рюкзак. – Прощай, Томас.

Она вышла из библиотеки, не оглядываясь. Улицы Лондона встретили её холодом и запахом гниения. Тени заражённых двигались в отдалении, их хрипы смешивались с воем ветра. Где-то вдали раздался треск – ещё одно здание рухнуло под напором "Чёрной вуали". Элизабет поправила капюшон, её взгляд устремился на север, туда, где, согласно свитку, лежал Ланкаир. Она не знала, что ждёт её впереди, но чувствовала: синий свет, что звал её во снах, был ближе, чем когда-либо.

За её спиной, в тени разрушенного дома, фигура в плаще наблюдала, как она уходит. Его глаза, теперь слегка мерцающие синим, следили за каждым на её шагом. Он знал, куда она идёт, и знал, что её путь только начинается.

Лондон остался позади, его разрушенные улицы растворились в сером мареве, что поднималось над Темзой, теперь мёртвой и чёрной, как зеркало, отражающее конец. Элизабет сжимала руль старого мотоцикла, чей двигатель кашлял и задыхался, выплёвывая клубы дыма, что смешивались с запахом гниения и ржавчины, пропитавшим воздух. Она покинула библиотеку с рюкзаком, где лежал свиток, её единственная карта к Ланкаиру, и решимостью, что горела в её груди ярче, чем угасающий свет города. Дорога на север вела через пустоши, что когда-то были полями и деревнями, а теперь стали кладбищем, где "Чёрная вуаль" оставила лишь тени своего пиршества.

Первая ночь застала её на окраине Лондона, где шоссе раскололось, как высохшая кожа, и асфальт уступил место грязи, цепляющуюся за колёса, словно живая. Она остановилась у остова заправки, чьи ржавые насосы торчали из земли, как кости давно умершего зверя. Небо над ней было затянуто пеленой – не облаками, а густой чёрной пеленой, что казалась продолжением вируса, пожиравшего мир. Элизабет достала фонарь, его луч дрожал в её руках, выхватывая из мрака силуэты заражённых – медленные, шаткие фигуры, что бродили в отдалении, их хрипы были единственным звуком в этой тишине, что давила сильнее, чем ветер. Она знала, что они не подойдут ближе – их разум давно угас, оставив лишь инстинкт движения, – но их присутствие было напоминанием того, что она оставила позади и что гнало её вперёд.

Мотоцикл заглох к утру, его двигатель издал последний хрип и затих у кромки леса, начинающийся там, где заканчивались пустоши. Элизабет спрыгнула на землю, её ботинки утонули в мягкой почве, пропитанной влагой и гнилью. Лес был не таким, каким она его помнила из старых карт – не зелёным и живым, а мрачным, с деревьями, чьи стволы были чёрными, как уголь, а ветви изгибались, как когти, что тянулись к небу, моля о свете, которого не было. Листва на них была редкой, пожухлой, и падала под её шагами с сухим треском, эхом разносящимся в тишине. Воздух здесь был тяжёлым, с привкусом плесени и металла, и каждый вдох казался ей глотком чего-то ядовитого, что оседало в лёгких.

Она достала свиток, развернула его под слабым светом фонаря и провела пальцем по выцветшим строкам. Ланкаир лежал дальше на севере, за лесом, в низине, окружённой холмами, едва угадывающимися в тумане, что поднимался над землёй. Её путь был отмечен не дорогами, а ориентирами – рекой, которая текла где-то впереди, и старым мостом, что, возможно, ещё стоял. Элизабет убрала свиток, поправила рюкзак и шагнула в лес, оставив мотоцикл позади, как ещё одну жертву "Чёрной вуали".

Дни сливались в одно бесконечное испытание. Лес был лабиринтом, его тропы извивались, исчезали под корнями и мхом, что покрывал землю, как зелёная кожа, скрывающая кости. Она пробиралась через заросли колючек, чьи шипы цеплялись за её куртку, оставляя рваные следы, и перебиралась через поваленные стволы, что гнили, источая запах сырости и смерти. Вода в её фляге заканчивалась, и она искала ручьи, но те, что попадались, были мутными, с чёрными прожилками, что напоминали ей о вирусе. На второй день, когда жажда стала невыносимой, она рискнула напиться из такого ручья. Вода была холодной, с металлическим привкусом, и сначала она почувствовала облегчение, но к ночи её тело предало её.

Лихорадка началась внезапно, как удар молнии. Элизабет сидела у корней огромного дуба, чьи ветви нависали над ней, как сеть, готовясь упасть. Её кожа покрылась потом, несмотря на холод леса, а руки задрожали, выронив фонарь, чей луч теперь плясал по земле, выхватывая из мрака тени, что казались живыми. Она сжала голову, пытаясь остановить гул, что поднимался в её ушах, но он только усиливался, становясь ритмичным, как пульс – не её собственный, а чего-то другого, древнего, что жило в этих тенях. Перед глазами вспыхивали синие огни, сначала слабые, как звёзды в тумане, затем яркие, ослепляющие, и она поняла: это не просто галлюцинации.

Она видела отца – не таким, каким помнила его в детстве, а измождённым, с лицом, покрытым песком и кровью, стоящим посреди пустыни. Его глаза, всегда горящие надеждой, теперь были пустыми, как у заражённых, но он смотрел на неё, протягивая руку. "Элизабет, – шептал он, его голос был слабым, но пронизывающим, – двери открываются только для тех, кто ищет. Не оглядывайся." Песок поднимался вокруг него, как буря, и она хотела закричать, броситься к нему, но её тело не слушалось. Видение сменилось: теперь она видела Лондон, каким он был до "Чёрной вуали" – улицы, полные людей, смех детей у Темзы, запах угля и дождя в воздухе. Но затем синий свет хлынул с неба, как волна, и город рухнул, его башни рассыпались в пыль, а лица людей исказились в крике, растворяясь в сиянии.

Элизабет упала на колени, её дыхание стало хриплым, прерывистым. Она боролась с видениями, цепляясь за реальность – холод земли под ладонями, запах гниющих листьев, слабый свет фонаря. "Это не настоящее," – шептала она себе, но голос Грааля, что звал её во снах, теперь звучал громче, смешиваясь с её галлюцинациями. "Ты нужна мне," – говорил он, и каждый слог был как удар, что отдавался в её груди. Она сжала нож, вонзив его в землю, чтобы удержаться, чтобы не потерять себя в этом синем кошмаре. Её разум кричал, что это вода, что это яд, но сердце знало: это был зов, пробивающийся сквозь её слабость, и он не отпустит её.

Ночь тянулась бесконечно. Лихорадка то отпускала её, позволяя вдохнуть холодный воздух, то сжимала снова, окутывая её видениями, что становились всё ярче. Она видела храм, окружённый горами, и жрецов, чьи мантии сияли синим, их голоса сливались в гимне, что она не могла разобрать. Кристалл в их руках пульсировал, как сердце, и она чувствовала его тепло, даже не касаясь его. Затем всё исчезло, сменившись лицом Томаса – его глаза были полны боли, его голос шептал: "Ты не вернёшься." Она закричала, её голос утонул в гуле леса, и лихорадка наконец отступила, оставив её дрожащей, но живой.

К утру она поднялась, её тело было слабым, но разум стал яснее. Лес вокруг неё казался ещё мрачнее, его деревья смыкались плотнее, а воздух стал гуще, пропитанный сыростью и чем-то острым, почти металлическим. Заражённые следовали за ней, их силуэты мелькали между стволами, их хрипы становились громче, когда она останавливалась передохнуть. Она знала, что они не нападут, но их тени были как цепи, что тянули её назад, к Лондону, к смерти, от которой она бежала.

На вторую ночь они подошли ближе. Элизабет сидела у поваленного дерева, её нож лежал на коленях, а фонарь был выключен, чтобы не привлекать внимания. Тьма леса была почти осязаемой, но слабый свет луны, пробивавшийся сквозь ветви, выхватил три фигуры, что двигались к ней. Их тела были изломаны, кожа свисала лохмотьями, а глаза, мутные и пустые, смотрели сквозь неё. Один из них – высокий, с остатками седых волос – шёл впереди, его руки тянулись к земле, как будто он искал что-то потерянное. Второй был меньше, его куртка висела клочьями, обнажая рёбра, что блестели в полумраке. Третий, женщина, хромала, её лицо было наполовину скрыто чёрной коркой вируса, но вторая половина сохранила следы красоты – длинные волосы, теперь спутанные, падали на плечи.

Элизабет сжала нож, её дыхание стало прерывистым, но она не двигалась. Они остановились в нескольких шагах, их хрипы слились в низкий, почти музыкальный звук, что резал её нервы. Она видела их раньше, в Лондоне, но здесь, в лесу, они казались другими – не просто тенями, а чем-то, что знало о ней. Высокий заражённый наклонил голову, его рот открылся, и из горла вырвался звук – не хрип, а слово, искажённое, но узнаваемое: "Эли… за… бет." Её сердце пропустило удар, нож дрогнул в руке. Это было невозможно. Они не говорили. Они не могли знать её имя.