Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 2

Глава 21

У второго кордона я ещё не успел обернуться, как створки «Подземки» ударились за спиной. Уши заложило хуже, чем под криком чешуйчатых. На шаг подался вперёд, вдохнул ветер; в нос набилась пыль, а я всё равно добрал воздух до конца. Через эти створки сейчас назад не полезу. Вышли — пусть закрываются, здесь мне слышнее людей. Мы были живы. Все восемь. Даже Петя, который всё ещё сидел на корточках у края бетонного колодца и тупо смотрел на пальцы здоровой руки. Вторую он держал у живота; свежая повязка у ключицы уже темнела.

— Пырьев! — дежурный загородил выход планшетом; мне пришлось повернуться к планшету, чтобы разобрать его голос за гулом в ушах. — Стройся! Медосмотр по регламенту. До утра никто не уходит.

Я выпрямился, отряхивая куртку от слизи и щебня. Усилитель слуха за ухом фонил противно, низкочастотным гулом, от которого ныли зубы. Клип и здесь перегружался. Я слушал шаг патрульного и всё ещё ждал крыла над головой; чужой вдох лез в ухо громче, чем слова дежурного. Из разлома вышли, а железка пока не давала мне понять этого на слух. Я прижал ладонь к виску, заглушая шум, и посмотрел на инспектора. Тот стоял с планшетом, в котором светился список, и ждал. За его спиной маячили двое медиков с багровыми рукавами и шприцами-автоматами. Сейчас разделят нас между этими медиками, пойдут проверять мана-каналы и бумаги. В моих на E-ранг не хватает отметки; я это знал лучше дежурного. Если довести до допроса, Савве придётся объяснять, кого он привёл в своей бригаде. Справку я вынул раньше, чем нам указали разные проходы.

— Инспектор Толбин передавал привет, — сказал я ровным голосом, делая шаг навстречу и разворачивая перед ним справку. — Он просил передать вам лично, чтобы вы не задерживали группу, которая оформлена по прямому контракту формы «эксперт-материал». У нас есть справка о прохождении первичного осмотра на границе сектора. Подпись есть? Есть. Отметка о стабилизации канала есть? Тоже есть. Если вы сейчас начнете нас разделывать, мне придется звонить старшему инспектору и спрашивать, почему подчиненный ему сотрудник нарушает регламент взаимодействия с госконтрактами.

На Толбине дежурный задержал палец над экраном. Я ждал, предложит ли звонить: старик писал рапорты и своим, не договаривался шёпотом у ворот. Чужую должность ради нашей очереди тому проверять незачем. Дежурный пролистал строки быстрее, нашёл нужную и посмотрел на справку ещё раз. Уже не на мои руки.

Дежурный развернул планшет экраном к нам, ногтем показал три поля.

— Распишитесь здесь, здесь и здесь. И бегите. Чтоб через пять минут вас тут не было.

Мы расписались. У Пети ручка ходила в здоровых пальцах. Он прижал бумагу к планшету, вывел кривую подпись; я ждал рядом, пока вернёт ручку. Ускорять его после этой смены было бы особенно умно. Я забрал обратно справку, свернул её в трубочку и сунул в карман куртки, рядом с твердым, теплым осколком ядра «Подземки». Тот всё ещё пульсировал синим, но под слоями ткани свечение стало приглушенным, почти незаметным.

После второго кордона нас наконец отпустили. Врач на первом посту велел спать, и к вечеру мы выполнили этот приказ как умели: кто в общаге, кто прямо на складе. Я поспал с курткой под головой, берёг справку и осколок. Потом помог Пете поправить повязку. Он пробовал дотянуться здоровой рукой до узла и каждый раз морщился; я попросил его держать край ткани, пока сам расправлял складку. Так он хоть что-то делал, а не сидел, ожидая, пока с ним закончат. К вечеру мы собрались у остановки — семеро, уже вечерней компанией. Савва уехал утром. Теперь никого не следовало оставить одному с заявлением на выход.

На остановке пришлось встать в лужу, иначе к столбу Пети не пройти. Рейдеры толкались возле маршруток; я различал мокрые воротники, бинты на руках, лица в свете фар. У кого-то смена только кончилась, кто-то уже лез обратно в автобус. Нам бы сначала хотя бы постоять не под кордоном. Петя прислонился к столбу и молчал. С самого выхода из тоннеля он отвечал односложно; после сна стало ещё тише. Я видел, как он то и дело сжимает здоровый кулак, разжимает его, снова сжимает. Его губы шевелились, словно он читал молитву или составлял заявление об уходе.

Когда подошла переполненная маршрутка, он не двинулся с места.

— Дим, — тихо сказал он, глядя в землю. — Я завязываю. Документы уже собрал. Тьма... там тьма была такая, что я забыл, как дышать. Я не смогу больше.

Клип фонил, а Петины слова разобрал сразу. В первой линии он не прошёл вторую пасть «Гаражей». Сейчас стоит возле меня живой и уже собрал документы. «Останься, справимся» ему сказать легко. Но он только что забыл, как дышать, — моё спокойствие ему не поможет. До заявления надо хотя бы довести его не одного. Дать сегодняшний вечер, а решение пусть принимает завтра.

— Завтра подашь документы, — сказал я, развернувшись и махнув рукой остальным «мышам»: Айгуль, Грачу, Косте. — А сегодня мы идем пить. Бар «У Толи», сразу за терминалом. Кто не идет — тот подписывает отказ от доли в снаряжении этого месяца.

За отказ от выпивки никакой доли не лишают. Я это знал; проверить приказ у Саввы им сейчас было не с кем. Из тоннеля мы вытащили Петю вместе; теперь я звал всю вечернюю компанию, не его одного. Пусть выругаются на меня, зато не разойдутся по остановке раньше, чем он решит, куда идти. Айгуль хмыкнула, поправила мокрый капюшон. Грач выругался, но пошел следом. Петя посмотрел на меня, потом на пустое место у бордюра, где утром стояло Саввино такси, и медленно оттолкнулся от столба. Он пошел за нами. У края лужи он прибавил шаг и поравнялся со мной. Я сбавил темп; он тоже шагнул медленнее, но расстояния между нами уже не прибавил. Можно было идти рядом и молчать. Требовать от него веселья после тоннеля я не собирался. Одному к остановке он уже не смотрел.

Бар «У Толи» находился в полуподвале, в здании старого гаражного кооператива, примыкавшего к территории склада «Серых мышей». Вход в него охраняла массивная дверь из крашеного металла, оббитая дерматином. Внутри пахло жареным луком, дешевым табаком и кислым пивом. В гильдейский клуб нашу компанию не пустили бы отмываться. Здесь сидели такие же низкоранговые, и на столах я видел дешёвые бутылки, не ядра в футлярах. Место знакомое: выжил в смене — есть куда прийти, богатым от этого не стал.

Мы ввалились в зал, оставляя на полу лужи грязи и слизи. Из-за стойки вышел Толя. Я смотрел на него через своих: хозяину придётся решить, пускать ли семерых с арматурой и самодельными щитами к столу. Его лицо всегда казалось мне покрытым запёкшейся кровью; теперь Толя ещё и вынес ведро.

— Ребята, — Толя поставил ведро поперёк прохода; в его голосе не было ни капли радушия. — У меня тут не казарма. И не душ. Идите отмывайтесь в подсобку или уходите. Столы заняты.

Ведро всё ещё стояло поперёк прохода. Я посмотрел на грязь с наших сапог: вот её он получит раньше денег. Не знаю, не любил ли он «мышей» или просто хотел усадить чистых клиентов. Купюру всё равно придётся положить перед ним, а не убеждать с порога.

Я подошел к стойке, доставая из кармана смятую купюру — остаток наличных, отложенных на еду.

— Толя, слушай сюда, — сказал я, кладя деньги на прилавок. — Этот стол. Видишь? Дальний, у стены, с окном в вентиляцию. Я бронирую его на месяц вперед. Оплачиваю сейчас. И если ты сейчас выгонишь нас, ты потеряешь клиента, который приносит тебе стабильный доход каждую неделю. А если ты нас посадишь, ты получишь предоплату и право называть это место «нейтральной территорией» для нашего круга. Согласен?

Толя задержал взгляд на купюре. Я не убирал её, ждал, пока посмотрит и на нас. Мог ещё вытолкнуть ведром обратно к двери. Но деньги уже лежали на прилавке, а за дверь хозяин больше не показывал.

— Стол ваш до закрытия, — буркнул он, убирая купюру в фартук. — Напитки за ваш счет. Грязь вытирать сами.

В подсобке мы наскоро отмыли лица и руки. Осколок я вынул из куртки заранее, завернул в сухой платок и держал в кармане штанов. Потом вернул его в сухой внутренний карман. Толя убрал ведро, и мы прошли к дальнему столу. Официантка принесла четыре бутылки тёмного пива и семь рюмок к одной бутылке водки. Я придержал бутылку над рюмкой Пети и наполнил её, пока он держал стекло здоровой рукой. Взял свою рюмку, поднял её над столом.

— За то, что дышим, — коротко сказал я.

Никто не ответил тостом. Просто выпили. Рюмка обожгла горло; я выдохнул, поставил её на стол и сразу услышал слишком много. Стул скрипел в соседнем зале, из туалета кашляла женщина, кухонная дверь открывалась, снова хлопала. Между ними лезли чужой смех и посуда. Я ещё мог назвать каждый звук, а голова уже болела от всех вместе. Клип надо убавлять, пока сам не начну кричать через стол.

Убавил клип с закрытыми глазами. Музыка всё равно лезла в зубы; пересел к колонке спиной, переждал припев. В паузе зазвенели тарелки у стойки — вот за этот звук и держаться. Двенадцать лет в коллекторах учился так слушать: выбираешь то, чьё место знаешь, потом отделяешь остальное. Между тарелками уже различал дальний гул. Громче он не стал, но теперь я мог повернуться в нужную сторону, а не искать источник по всему залу.

И тогда я услышал их.

За колонной стукнули трижды. Прислушался к тому углу: там обычно садились ветераны и одиночки. Тук-тук-тук. Деревянный стакан, три кости. Такой круг я мог слушать, не вставая из-за своей рюмки. Я задержал выдох на этом стуке. Стакан отзывался тяжелее, чем должен был с обычными костями. В конце каждого удара слышался короткий глухой довесок. Похожий стук я знал по утяжелённым костям. Пока только похожий. Я открыл глаза и посмотрел в сторону угла.

В углу сидел один, склонив широкие плечи над столом. Я заметил седой хвост и флягу, из которой он отпивал между бросками. Но взгляд вернулся к деревянному стакану: стук шёл оттуда, не от соседних тарелок. Хомутов. У того бригадира разведки тридцать лет выходов и карты, за которые отдавали больше, чем за ядра. Я посмотрел на флягу, на его стакан. Про «спился» слышал не раз, как и про погибшую в «Восьмом участке» бригаду. Сам он в рейды больше не ходил. Значит, с картой придётся вставать перед этим столом, а не ждать встречи в бусе.

Скачанной схемой Реестра нужный проход не открыть. Я уже шёл по памяти первой линии и всё равно слышал за стеной то, чего на ней не было. У Хомутова — оригинальная топосъёмка закрытого горизонта, его собственные отметки. Он ходил там сам. До этой карты теперь один стол; придётся заставить старика говорить, а не сидеть у рюмки до завтра. Савва назначил знакомство на завтра, на девять. Но Хомутов был здесь уже сегодня. Завтра я приду по рекомендации. Сегодня пусть запомнит меня сам.

Я встал.

Айгуль отодвинула свою бутылку, когда я задел ногой её стул.

— Куда ты? — спросила Айгуль, поднимая глаза.

Я отодвинул стул коленом, освобождая проход от нашего стола.

— Познакомиться, — ответил я.

Подождать, пока он закончит свой круг, было нельзя. Нужно было войти в игру. Я направился к дальнему столу. Проходя мимо группы молодых рейдеров из другой бригады, я почувствовал движение воздуха. Один из них, крупный парень с цепью на поясе, встал мне поперек дороги.

— Эй, новенький, — протянул он, улыбаясь уголками рта. — Ты куда прешь? Тут приватная зона. Садись туда, где тебя ждут.

За его спиной захихикали. Я задержался перед выставленным локтем: сейчас отойду — проход будет закрыт всякий раз, когда им захочется ещё посмеяться. До Хомутова оставалось несколько шагов, а разрешения у этой компании я не спрашивал.

Посмотрел на его ноги, на цепь у пояса. Сильный; пока сам стоит, рывком меня не догоняет. Лезть в драку у Толиной стойки ему незачем. Я как раз собирался напомнить, чьё здесь место и кто берёт за него деньги.

Я встал вплотную к его выставленному локтю, не толкая и не уступая дороги.

— Слушай, боец, — сказал я тихо, чтобы слышал только он. — Твой работодатель платит за охрану этого стола?

Парень растерялся.

Он убрал цепь с прохода и ладонью показал на своих приятелей.

— При чем тут охрана? Мы тут просто сидим.

Я повернулся к стойке, так, чтобы Толя видел мою поднятую руку.

— Просто сидеть тут стоит денег, — продолжил я. — Расценки охраны на портале составляют пятнадцать процентов от выручки заведения в вечернее время. Если вы сидите здесь бесплатно, значит, либо вы заплатили Толе наличными и не берете чек, либо вы нарушаете договор аренды нейтральной зоны. Я могу позвать Толю прямо сейчас. Он объяснит вам, кто именно должен платить за то, что занимает место, которое бронировано. Или вы можете заплатить мне, как представителю интересов арендатора. Выбор за вами.

Парень посмотрел к стойке. Толю звать не предложил, чек тоже не вынул. Я оставил руку поднятой: ответить хозяину за чужую охрану стола ему, похоже, хотелось меньше, чем поговорить со мной.

— Да пошел ты, — огрызнулся он, но шагнул в сторону, освобождая проход. Его друзья перестали смеяться, напряженно наблюдая за мной.

Я обошел их и подошел к столу Пал Палыча.

Бригадир не поднял головы. Он крутил стакан, ловя кости на лету. Его движения были точными, механическими. Я остановился напротив, не подставляя куртку под летящий кубик, и дождался, пока он поймает все три. Можно было решить, что старик меня не заметил. Я смотрел, какую половину стола он оставлял свободной, и так не думал. Он выглядел старше своих лет, лицо изборождено глубокими морщинами, глаза покраснели от спиртного и недосыпа.

Хомутов поставил стакан на пустую половину стола.

— Места нет, — буркнул он, не глядя на меня.

— Мне нужно не место, — сказал я, опускаясь на свободный стул напротив. — Мне нужно поговорить.

Хомутов посмотрел с моей куртки на ладони у края стола. Я их не убирал, хотя хотелось спрятать больную. Пусть смотрит: я сел напротив, не подошёл просить стул у его спины.

— С кем говорить? — спросил он. — С новичком, который сегодня впервые вышел в D-разлом и чудом не остался там навсегда?

Я остался на стуле, положив ладони на край стола.

— С тем, кто знает, где лежат старые карты, — ответил я.

Он усмехнулся, горько и сухо.

Он покатил одну кость ко мне, остановив её пальцем у края.

— Старые карты никому не нужны, кроме дураков и мертвецов. Ты какой из двух?

Я задержал кость ладонью и вернул на середину.

— Пока живой, — сказал я.

Пал Палыч налил себе из фляги, выпил, не поморщившись.

— Играем? — спросил он, кивая на стакан с костями. — Ставки маленькие. Выигрываешь — я рассказываю байку про коллекторы. Проигрываешь — покупаешь выпивку всем в этом зале.

Я отодвинул флягу с линии между нами.

— Не хочу байки, — возразил я. — Хочу знать, как читать подземные коммуникации третьего уровня. Те, которые ведут к закрытым горизонтам.

На третьем уровне Хомутов перестал двигать стакан. Я следил за пальцами: до этого катал кости, теперь оставил на месте. Название горизонта услышал. Следующие слова уже придётся выбирать точнее, чем «поговорить».

— Ты слишком много хочешь, мальчик, — сказал он, отодвигая стакан. — Иди играть в свои детские игры. Сюда не садятся.

Он отвернулся к фляге. Я остался на стуле, хотя мне только что велели уйти. Название горизонта его остановило; значит, услышал то, что нужно. Карту отдавать ещё не собирается — вернёмся к этому названию, только уже при соседних столах.

После слова «третий» он перестал катать кости. Я удержал в памяти эту паузу, не стал спорить про детские игры. Самое нужное он уже услышал — теперь скажу, что там на третьем можно сделать неправильно.

Я придвинул стул обратно к столу.

— Знаете, какая разница между коллектором первого уровня и третьим? — вдруг спросил я, повысив голос, так, чтобы слышали ближайшие столики.

Пал Палыч замер.

Я обозначил пальцем три уровня на влажном следе от стакана.

— Первый уровень пахнет канализацией, — продолжил я, глядя прямо на него. — Второй — плесенью и старой водой. А третий... третий пахнет металлом и озоном. Потому что там идут силовые кабеля, которые питали старые промышленные узлы. И если вы ошибетесь в расчете нагрузки на один процент, вы не просто утонете. Вас сожрет ток, прежде чем тварь доберется до вашей шеи.

У соседнего стола перестали говорить. Я оставил палец на третьем уровне: про кабели новичкам такого не рассказывают. Если Хомутов знает их нагрузку, понял уже с первого слова. Теперь и рядом услышали, что я говорю не про прогулку по верхним стокам.

Хомутов повернулся обратно. До моей руки взгляд дошёл раньше, чем до лица; я оставил её возле влажного следа на столе. Теперь он сам собирался спрашивать. Ради этого и приходил, а не ради соседских взглядов.

Хомутов придвинулся через стол, закрывая рукой кости.

— Откуда ты знаешь про озон? — спросил он тихо.

Я показал на содранную кожу у костяшки.

— Из опыта, — ответил я. — И из ошибок. Тех, которые совершают другие.

Руки Хомутов разглядывал молча. Я оставил их на столе, не добавлял ещё одну историю про опыт. Он перевёл взгляд к куртке. Там под тканью слабо проступало синее — мой осколок «Подземки». Слова про карты уже не понадобились, чтобы удержать его внимание.

Он задержал взгляд на синем свете под тканью. Я прижал карман локтем: редкий срез мутации, не обычная плата за выход. Рядовой рейдер за месяц столько не приносит. Хомутов уже смотрел на трофей, хотя вынимать его я ещё не собирался.

Он притянул стакан на середину стола.

— Так, — сказал он, и его голос стал жестким, деловым. — Хватит болтать. Если ты действительно знаешь про озон и ошибки, то докажи это. Не словами.

Он придвинул к себе стакан с костями. Три кубика из плотной кости, внутри которых, как я предполагал по глухому довеску в стуке, находились свинцовые утяжелители. «Кости бригадира». Я слушал их ещё у своего стола; если там свинец, обычным угадыванием числа здесь не отделаешься. Старик предлагал проверять, кто лучше знает собственный бросок.

— Правила простые, — произнес он, постукивая пальцами по столу. — Мы играем вслепую. Бросаем через плечо. Первые два броска — проба, без ставки. Потом твоё свечение в кармане против моей фляги. Если выиграешь ты — я дам тебе одну подсказку. Если выиграю я — осколок мой. Круг залу покупает тот, кто испортит бросок.

Я достал из кармана осколок ядра. Синее легло на пальцы и лицо Хомутова. Он не отвёл глаз, но и руку сразу не протянул. Я держал осколок над столом: вещь ему нужна, а принять её без проверки меня пока не хочет.

— Почему вслепую? — спросил я, кладя осколок на стол между нами.

Хомутов повернул одну кость утяжелённой гранью вниз.

— Потому что зрячим играют слабаки, — ответил Пал Палыч, и в его улыбке мелькнула хищная нотка. — А мастера читают мир на ощупь. Ты ведь умеешь слышать звук падения, верно?

Он посмотрел на клип за моим ухом, потом на пальцы, которыми я придерживал осколок. Железку заметил. Что я умею с ней делать, ещё предстояло проверить.

Я прижал клип, убавляя фон.

— Умею, — согласился я.

Он подвинул ко мне стакан.

— Тогда давай.

Хомутов собрал кости в перевёрнутый стакан, накрыл ладонью. Я следил за их краями: все три ушли внутрь, ни одна на столе не осталась. Двигался быстро, за следующий бросок придётся слушать так же точно.

Он развернул мой стул спиной к столу.

— Первым бросаешь ты, — приказал он. — Через левое плечо. Не оборачиваясь.

Стакан потянул ладонь вниз тяжелее, чем ожидал от трёх костей. Встряхнул с закрытыми глазами, повернул другой стенкой к пальцам. Убавил гул клипа; короткий довесок слышен и теперь, не только с нашего стола. Если свинец уложен так, как я предполагаю, назову грани. Сначала проверю на пробе: трофей лежит между нами, за догадку отдавать его не буду.

Я сел боком, затем повернулся спиной к столу. Край оставался в пределах согнутого локтя. Высыпал кости из стакана в левую ладонь и бросил назад через плечо. Стакан остался в правой руке. Три удара прошли по деревянной столешнице.

Первые два удара разделил сразу. Третья кость ещё прокатилась, я ждал, когда стихнет довесок в её стуке. Догадку пока не проверил; сейчас назову сумму, Хомутов сравнит её с настоящими гранями. За пробу трофей не отдаю.

Я оставил руку за плечом, не поворачиваясь.

— Семь, — сказал я, не открывая глаз.

Ответа ждал, не открывая глаз. Назвал «семь», открыл глаза и повернулся обратно к столу: Хомутов показывал грани ближайшим «мышам». По его лицу ответа ещё не прочитать, зато числа теперь можно проверить.

— Семь, — подтвердил он. — Теперь я.

Кости он собрал те же; я проследил до самого стакана, потом слушал его бросок. Один удар пришёлся в край стакана, два — в дерево. Хомутов поднял стакан над гранями, и я сравнил видимые числа с тем, что услышал. Пока без ставки, промахом меня не разденет.

— Восемь, — я коснулся ногтем ближайшей кости, запоминая её положение.

Бригадир усмехнулся.

Он вернул кости в стакан.

— Верно. Ты хорошо слушаешь, Пырьев. Но слушать — мало. Нужно делать ставки.

Он протянул руку к осколку.

— Проба за тобой. Но игра продолжается. — Его пальцы уже накрыли край моего платка.

Прижал платок левой, пока край ещё оставался у меня под пальцами. Осколок не потянул к себе: ставку показывать надо, только играть ею будем после ясного условия.

— Стоп. Условия игры должны быть ясны.

— Ясные, — он вытянул платок из-под моей ладони, но осколок оставил на столе. — Твоё свечение против моей фляги. Карты я не продаю. Я ими играю. До них ещё дожить надо.

Хомутов подался ближе и заговорил тише. Я задержал дыхание, чтобы разобрать условие сквозь музыку и фон клипа: теперь ставки настоящие, переспросить надо до броска.

Стакан Хомутов поставил к самой кромке. Я посмотрел от него к месту броска: до края места мало, а что считать испорченным броском, он ещё не назвал. Прежде чем согласиться, надо услышать штраф целиком.

— Я соглашаюсь играть. Но в свои кости. И по своим правилам. Бросок вслепую, на слух, но с одним условием: если хоть один кубик касается края стакана или падает на пол — партия аннулируется, и ты платишь штраф. Весь бар. Согласен?

Место броска выбрал на гладком дереве, подальше от края и стакана. По краям стола ожоги от сигарет. Кость там не удержится, если переброшу; услышать падение мало, платить потом всему бару. Примерил, где отпущу руку.

— Согласен. — Осколок оставил на столе, хотя отнести его назад мышам сейчас было бы проще, чем отвечать за бросок.

Пока Хомутов ссыпал кости в стакан, я следил за его руками. Он отодвинул тарелки, середина освободилась. Вот это место запомню. Задеть чужую посуду после такого предупреждения — подарить ему ставку ещё до очков.

— Тогда начинаем, мальчик. И помни: в этой игре нет интуиции. Есть только физика. И если ты ошибешься в ней хотя бы на миллиметр, ты останешься без своего сокровища и без уважения бригадира.

Хомутов поднял стакан, и я замолчал вместе с ним. Разговоры ещё слышались, но отвечать за них не надо. Дождусь дерева, трёх ударов, трёх остановок. Не потерять последнюю за чужим смехом — здесь мой шанс. Вечер только начинался.

Глава 22

Смотрел на свинцовые кубики перед Пал Палычем: гробы в миниатюре. Между пробными бросками он грел их в кулаке, довёл свинец до тепла собственного тела. Осколок «Подземки» я не трогал. Из-за его пульсации всё равно видел боковым зрением синие тени на стенах «У Толи» — водоросли на дне мёртвой реки. За этот свет расплатились в разломе. Теперь он лежал перед бригадиром, а мои пальцы оставались возле костей.

От осколка Хомутов перевёл взгляд на меня. Глаза красные, сузились — уже не отмахивался, как пять минут назад. Перед таким взглядом хотелось проверить, не отодвинул ли я ставку слишком далеко. Тридцать лет рейдов у него за спиной, тридцать лет тьмы. Одной партией с собственной совестью такого человека не обыграешь. Разговаривать придётся с бригадиром, не с пьющим стариком.

Хомутов положил флягу рядом с осколком.

— Ставка не хуже осколка, — сказал он хрипло. Голос у него был сорванный, будто он всю ночь кричал или молчал очень громко. — Или ты пришёл торговаться со мной как с нищим?

Мыши за нашими спинами зашевелились. Айгуль тихо выругалась, Грач скрипнул зубами. Осколок числился добытым мной — Савва записал при выходе. Но добыли его мы вместе. Наш трофей, ещё не сданный в расчёт. И я собирался его проиграть.

— Я покупаю вечер, который вы запомните, — я расправил платок под общей ставкой, не оборачиваясь. Я смотрел только на бригадира. На его руки. Толстые пальцы, шрамы от когтей низкоранговых тварей, костяшки, выбитые о скалы. — Правила твои. Но играем вслепую.