Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 4

Глава 66

Я поискал Акима взглядом. Он стоял чуть поодаль; руки убрал в карманы, прежде чем я успел рассмотреть дрожь. Пусть пока держит там. На входе всё равно понадобятся его ладони, и лучше достать их по знакомому знаку, чем при всех велеть ему перестать бояться.

Василиса держала лук за рукоять, сняв стрелу с тетивы, будто ждала, что монстр выпрыгнет прямо из её же тени. Остальные смотрели на меня. Долговая яма и «Аврора» остались за их спиной, птенец ждал впереди. Я не собирался поминать, кого выкупил: они соглашались на работу, а не на благодарность до конца жизни. Напоминать им чужие долги было бы стыдно именно здесь, где каждый уже выдержал свои четыре минуты.

Я напомнил про утро: никто не остался в подвале, щит выдержал первый запуск. Сейчас этим рукам предстояло держать защиту дольше. В первой линии я видел, как у каждого кончалась мана. Сегодня нужно было поймать этот момент по ладони на плече, не по человеку, который уже упал. После утреннего запуска Аким медленнее остальных выпрямился у лестницы; его очередь не должна растянуться только потому, что ему неловко попросить смену.

Развернувшись к лестнице второго подвала, ступил на первую мокрую ступень. Спускаться хотелось быстрее — закончить этот разговор, — но за спиной стояли люди, которым потом держать мои плечи. Догонять меня они не должны. Впереди опять ждали мокрый бетон и босые ноги, но обувь мы снимем на площадке. Пока слушал, не застыл ли Тагир со щитом наверху.

Оглянуться значило бы опять пересчитать их, как утром. Вместо этого прислушался. Сапог. Скрежет щитового края. Пауза, пока следующий человек освободит ступень. Тагир поставил щит впереди колонны сам; спорить он мог сколько угодно, а теперь нёс его вниз, придерживая, чтобы не задеть соседей. За первым шагом послышался второй. Маршрут они знали. Выдержат ли повтор — этого никто из нас пока не знал. Дошёл до поворота и притормозил: верхние сапоги снова зашаркали. Ни криков, ни удара железом. Хорошо. Пусть так и идут, с остановками, зато вместе.

Первый пролёт встретил меня запахом плесени и стоячей воды. Свет моего налобника выхватывал мокрые стены, облепленные чёрными разводами. Внизу, в луже по щиколотку, отражалось слабое биолюминесцентное свечение грибов. Красноватый отблеск шёл по воде вместе с лучом налобника. Утром мы уже выходили отсюда с порезами; смотреть под ноги теперь хотелось внимательнее, чем на светящиеся грибы. Схему прохода знал, а каждый скол приходилось находить заново.

Я остановился на площадке между первым и вторым ярусом. Посмотрел вверх. Десять шагов. Они шли. Медленно, шаркая сапогами по бетону, спускались восемь человек. Тагир первым, злой, как оса, зажатая в кулак. Аким последним, едва переставляя ноги.

Когда они собрались вокруг меня, я присел на корточки у края лужи и начал снимать сапоги. — Что ты делаешь? — Василиса придержала лук коленом, наклонилась к моим мокрым шнуркам. Её голос дрогнул.

— Разуваюсь, — я ослабил левый шнурок, правый дал придержать Кате. — Сапог бьёт о бетон. Бетон звенит. Звук идёт вниз. А то, что внизу, слышит вибрацию лучше, чем мы с вами слышим шёпот.

Я поставил тяжёлые ботинки подошвами на сложенную ветошь. Петя подвинул такую же ткань под обувь Тагира. Ветошь приняла подошву без того удара, от которого я утром поморщился ещё на лестнице. Петя тоже помнил его: подвинул ткань, прежде чем Тагир успел поставить ногу рядом. Я дождался, пока щит окажется у стены и не заденет обувь. — Обувь снимайте. Носки оставляйте, кому нужно. — Я подвинул вторую ткань к нижней ступени.

Тагир задержался на шнурках, глядя в сторону птенца. Я дал ему тот же знак, что утром. — Это приказ, — я придвинул ему ткань ближе к носку, освобождая место у стены. — Или мы возвращаемся обратно и живём как раньше, или идём туда голыми ногами и учимся выживать. Боль в стопах — разменная монета. Смерть — нет.

Тагир смотрел на меня, когда взялся за шнурки. Я выдержал этот взгляд: у него утренние порезы болят не меньше моих, а маршрут опять ведёт в воду. Берцы он снял сам, без ещё одного приказа. Теперь надо было провести его так, чтобы злость не вырвалась у панциря вместе с криком. За ним потянулись остальные. С Акимовыми кедами возились дольше. Он развязал шнурки, ослабил их ещё на один ряд, прежде чем вытащить ноги. Я оставил ему время: после утренних порезов даже край обуви мог задеть кожу. Кеды он поставил на ткань рядом, чтобы найти сразу, когда вернёмся. Когда последний сапог поставили на ветошь, пролёт затих. Стало слышно, как капает вода сверху. Кап... кап... кап...

Ниже уже можно было различить стену без налобника. Тёплый воздух лип к лицу; от сладковатой вони гнили на языке появлялся привкус сиропа. Зато вода хватала холодом сразу до середины голени. На первом же шаге скол щебня упёрся в стопу. Стиснув зубы, медленно перенёс вес к краю камня. Скол всё ещё чувствовался в подошве; подождал, пока уляжется желание дёрнуть ею и стряхнуть боль. На повторный проход шёл с теми же утренними порезами. В памяти этот участок был гладким, потому что запомнил выход, а не каждую неровность. Здесь приходилось выбирать опору заново и оставлять людям время сделать то же самое.

Впереди, в тридцати метрах, возвышалась Кость. Это не была кость животного. Это был панцирь. Огромный, серо-зелёный, покрытый слизью, нарост, похожий на перевернутую лодку викингов, заросшую мхом. Размером с автобус. От него шло тепло; дрожание воздуха было видно там, где мой луч проходил над панцирем. Я придержал пику ближе к телу. Стоило любоваться этой громадой на ходу — и наконечник заденет стену раньше, чем замечу.

«Птенец». Так дети называли эту тварь. Фитиль, Гвоздь и молчаливая Кнопка рассказали мне о ней в первую ночь, когда я отвёл их в дальний корпус. Они говорили, что она спит. Что она большая, мокрая и страшная. И что она никогда не открывает глаза, потому что у неё их нет.

Мы замерли в тридцати метрах от неё. Я прислонил пику к стене, освободив левую для знаков. — Слушайте меня внимательно, — я подал ладонь на уровне их фонарей, не заслоняя панцирь. Губы почти не двигались, звук выходил на одном дыхании. — Мы идём к ней. До пяти метров — только по моему знаку. Кто крикнет, остановит всех. Не позволяйте одному страху выбирать нам исход.

Аким схватился за грудь. Его лицо побледнело, зрачки расширились, став черными точками на белках. Подземка. Тот выход. Тот самый страх, который я помнил. Он хотел закричать. Я видел, как напряглась его шея, как открылся рот. Я поднял левую руку. Раскрыл ладонь. Прижал её к губам, потом резко опустил вниз. Правая осталась в фиксаторе под сухой тканью.

Жест. Без слов. Аким захлебнулся воздухом. Рот закрылся. Он посмотрел на мою ладонь, потом на мои глаза. Я не отвёл глаз и держал ладонь, пока он не перестал хватать воздух. Успокоиться хотелось и самому: второй раз обещать этому человеку, что один у твари не останется, было легче, чем провести его мимо открывающегося панциря. Он кивнул. Утренний жест принят второй раз. «Стоп-дыхание».

Я снова взял пику левой. Мы пошли. Босые ноги скользили по влажному щебню. Я искал опору носком, прежде чем переносить вес: под водой попадались такие же сколы, как у лестницы. Приходилось смотреть то на стопы, то на руки остальных. Одно неловкое движение, и Тагиру понадобится ловить уже меня. Тепло от «птенца» нарастало. Оно давило на виски, вызывало лёгкое головокружение. Василиса шла рядом со мной. Её пальцы были сжаты в кулаки, ногти впивались в ладони. Я видел, как дрожит её подбородок. Я переставил Тагира за Василису, чтобы держал её сторону, Акима отправил в хвост к Кате. Тагир шёл на полшага сзади. Он дышал тяжело, часто, стараясь не издавать звуков, но воздух рвался из его груди со свистом.

Мы достигли отметки в десять метров. Здесь было видно текстуру панциря. Она напоминала человеческую кожу, но грубую, морщинистую, с глубокими трещинами, из которых сочилась густая желтоватая жидкость. По краям панциря торчали короткие отростки — конечности, сложённые под телом.

И тут балка над нами заскрипела. Старый настил над балкой съехал с края. Вода годами размывала крепление; сейчас вниз пошли лист, камни и пыль. Основная балка осталась над нами. Я видел место, куда упадёт край, и подал знак отступить на полшага.

Вместе с камнями и пылью из темноты вывалилось существо. По размеру оно напоминало крупную собаку, но тело было покрыто чешуёй, а вместо головы — круглая пасть, полная иглоподобных зубов. Крыса-собака. Мелкая паразитическая тварь, живущая в гнездах больших хищников.

Она упала в метре от Тагира. Тагир отпрыгнул назад, пятка соскользнула с камня. Он потерял равновесие. Его рот открылся. Крик рождался в горле, готовый сорваться наружу. Я увидел открывающийся рот раньше, чем услышал его. Прислонил пику к стене и выставил левую ладонь прямо перед лицом, почти касаясь носа: утром он остановился на этом знаке. Сейчас мне хотелось заслонить им и пасть упавшей твари, чтобы Тагир смотрел только на пальцы.

Но Тагир не увидел жеста. Он увидел только мою приближающуюся руку. Инстинкт самосохранения взял верх над разумом. Он дёрнулся в сторону, сбивая мою ладонь, и всё-таки издал звук. Не крик. Сдавленный, булькающий всхлип.

Пасть крысы-собаки развернулась в его сторону. Тварь приготовилась прыгнуть. И тогда «птенец» шевельнулся.

На фоне неподвижного панциря двигалась одна пластина в центре. Размером с дверцу шкафа; я смотрел на её край и вспоминал, до какой высоты он дошёл утром. Теперь поднималась так же медленно, будто успеем отойти, пока доберётся до прежнего места. Под ней открылась щель, откуда хлынул поток тёплого, зловонного воздуха. Тварь-паразит замерла. Её инстинкты подсказали ей опасность быстрее, чем нам. Она нырнула в трещину пола и исчезла. Мне хотелось проследить за ней лучом — понять, далеко ли убежала. Вместо этого оставил фонарь на пластине. Паразит уже выбрал выход, а наши восемь ещё стояли у него над головой.

— Застыли! — я удержал левую ладонь перед Тагировым носом, затем повернул её к остальным, показывая не расходиться. Голос был не громче шороха бумаги. Все замерли.

Я удерживал знак и ждал рывка. Вместо броска птенец поднял пластину ещё немного, прислушиваясь к тому, что происходило над водой. Пока мы стояли, он не шёл на нас. Стоило принять это за сон — и кто-нибудь первым переступил бы на другую ногу.

Пластина продолжала ползти вверх. Медленно. Со скрежетом, который отдавался в наших костях.

Фонарь бил в открытую щель; я удержал голову, хотя хотелось поднять её и заглянуть глубже. Сейчас было видно внутреннее строение. Там, внутри, клубилась масса светящихся нитей — нервная система, органы чувств. И в этой массе пульсировало что-то большое, темное. Сердце? Мозг?

Мы стояли неподвижно четыре минуты. Пульс бился слишком часто для счёта, но я всё равно возвращался к нему, когда хотелось переставить затёкшую ногу. Под панцирем уже хватало движения. Наши четыре минуты я удерживал хотя бы тем, что сам не давал колонне ни одного лишнего повода шевелиться.

Василиса покачнулась. Одно колено согнулось, и Тагир, стоявший сзади, тут же поймал её за локоть. Пальцы вдавились в рукав; Василиса вскинула на него глаза. Он даже не посмотрел в ответ — следил за панцирем, удерживая её на ногах.

При «Авроре» она бы эту руку оттолкнула. Здесь выпрямилась с его помощью и оставила локоть в захвате. Утром он тоже подхватил её, но сейчас успел раньше: вода едва качнулась у её колена. Несколько секунд смотрел на их сцепленные руки. Вклиниться между ними я бы уже не успел, а он успел. Хорошо, что стоял сзади. Хорошо, что больше не ждал приказа на каждое движение. Впереди шевелилась щель, за спиной дрожал Аким, и всё это разом одному не удержать.

Тагир чуть ослабил пальцы, когда Василиса обрела опору, но локоть не отпустил. Она осторожно переставила стопу и кивнула ему. Отсюда виден был только профиль, зато на его рукаве перестала ходить складка: дрожь унялась.

Пластина остановилась. Открытая щель стала напоминать зевающую пасть. И тут Аким, который замыкал строй и отвечал за слух, вдруг дёрнулся. — Слева! — шепнул он, указывая рукой в темноту бокового тоннеля.

Я повернул голову. Ничего. — Тише, — я повернул фонарь к Акимовым пальцам, давая ему вернуть сигнал рукой. — Там ходят! — Аким вцепился пальцами в рукав Василисы, направил её локоть к тоннелю. Его лицо было искажено паникой. — Много ног! Маленькие!

Я взял пику левой, приложил древко к стене, прислушался к клипсе. Паразит уходил по трещине: дробный стук удалялся. Аким услышал верно, но потерял расстояние. Его слух ещё не вернул ему место в этой камере.

Если сейчас начнется паника, все рассыплются. Звук будет таким, что «птенец» вылезет полностью.

Я быстро осмотрел колонну. Тагир держал Василису. Аким паниковал, отводя взгляд от центра и смотря в тоннель, куда ушёл паразит. Остальные пятеро смотрели на меня, ожидая решения.

Стоило назвать Акима вслух, и я сам повернул бы тварь к нему. Он ждал ответа; если оставить его так ещё на несколько вдохов, потащит Василису в тоннель, откуда слышит ноги. Я выбрал место перед фонарями, где мои пальцы увидят сразу несколько человек. Сейчас нужен был ответ, который дойдёт до Акима через остальных, даже если он опять отвернётся от меня.

Я снова прислонил пику к стене и поднял левую руку. Резкий взмах, указательным пальцем вниз. Затем два отчётливых касания той же рукой своего правого плеча. Эти два знака мы ещё не учили. Показывал крупно: руку вниз, к месту, где стоять; пальцы к плечу, потом взгляд на Тагира. Он должен понять первым и передать дальше. «Левая вниз» — «Смирно, замри». «Касание плеча» — «Смотри на меня».

Тагир вернул мне взгляд и передал движение соседу. Я дождался следующего лица, потом ещё одного. Пока они смотрели друг на друга, Аким оставался виден между плечами; ради него и пришлось показывать всё это шире привычного. Люди начали смотреть на меня, а не в темноту. Аким, видя общее спокойствие, тоже перевел взгляд на меня. Он всё ещё хватал воздух, однако перестал тянуть чужой рукав к тоннелю. Я удержал знак ещё на один вдох; пускай сначала увидит, что остальные тоже стоят и слушают, а не собираются оставить его у этой стены.

Мы перегруппировались. Я поставил Акима в центр, окружив его людьми. Теперь он мог видеть всех, и никто не мог убежать от него в одиночку.

В жестовый код легли два дополнения. Утренних двенадцати хватило остановиться; этих двух — собрать Акима обратно в строй без голоса.

Пластина начала опускаться. — Быстро назад, — я отнял левую ладонь от плеча, показал короткий обратный шаг и сделал его сам, забрав пику от стены.

Мы отступили. Не побежали. Отступили синхронно, сохраняя дистанцию. Ступня искала уже знакомый камень, и я ждал, пока за мной тоже найдут опору. До лестницы хотелось добраться бегом. Но стоило первому потянуть остальных за собой, и из ровного отхода получилась бы та бегущая колонна, которую Аким до сих пор слышал в голове. На выходе из подвала, когда мы добрались до лестницы, я понял: первый вечерний проход был разведкой боем. Мы узнали главное: B-класс не всегда убивает сразу. Иногда он просто проверяет.

На второй проход они вернулись медленнее. Теперь предстояло коснуться кости, а на расстоянии пяти метров вспомнить поднятую пластину было слишком легко. Я оставил перед выступом место для одного человека: никто не должен протискиваться к панцирю через чужие локти. Люди не хотели идти. После первого раза у многих тряслись руки. Тагир хотел отказаться. — Зачем? — Тагир удержал ремень щита, не снимая с плеча. Мы снова стояли в темноте, в пяти метрах от спящего «птенца». — Чтобы понять, что он реальный, — я прислонил пику к стене и оставил на его плече свою пустую левую ладонь. — Пока он для вас абстракция, пока он в вашей голове как картинка из учебника. Картинку можно бояться бесконечно. Реальность имеет цену.

Я вышел вперед. Щебень резал стопы. Панцирь дышал. Я проверил, не сползла ли ткань на правом фиксаторе, выбрал угол без рывка и протянул левую руку. Кожа панциря была тёплой, влажной и шершавой. Под пальцами чувствовались мелкие волоски, вибрирующие в ритме дыхания зверя. Я коснулся его. Ничего не произошло. «Птенец» даже не дернулся.

Я отступил. — Кто следующий? — я поднял свою раскрытую левую ладонь со следом слизи и показал место касания.

Василиса вышла первой. Её пальцы дрожали так сильно, что она не могла попасть кончиком пальца на нужное место. Закрыв глаза, она не нашла пальцем нужное место и открыла их снова. Я держал левую ладонь со следом слизи на виду: касаться надо там, где уже коснулся я. Василиса дышала глубоко, готовилась; толкнуть её сейчас вперёд значило бы испортить всё, ради чего вернулись.

Тагир положил ладонь ей на плечо. Василиса перестала качаться, вытянула руку — и сразу отдёрнула от панциря. Губы сжались в тонкую полоску. Тагир оставил ладонь на месте; она снова выпрямилась под ней. Я ждал, что она отойдёт ко мне, но она осталась у выступа и рассматривала след на пальцах. Лук здесь не поможет; зато эту поверхность можно потрогать и потом показать место другому. Она посмотрела на свои пальцы, на которых осталась слизь. Вытерла их о штаны.

— Ещё раз, — сказала она себе тихо. И снова коснулась.

Один за другим они подходили. Даже Аким. Он плакал, когда касался, но касался. Он прижимал пальцы, отнимал их, смотрел на слизь. Потом снова прижимал, уже дольше. Дыхание понемногу выравнивалось. Когда очередь дошла до Тагира, он посмотрел на меня. — Теперь мы знаем, что оно есть, — Тагир вытер пальцы о свободный край рукава и взял свой щит. Без насмешки. — Что дальше?

Дальше нужно было вооружить их. Артефакты лежали в сумке. Три палёных предмета. Щит и усиленный наруч из прежних выкупов; липкий якорь я забрал вчера, с актом на выбраковку. Щит был нужен всем. Но активировать его мог только тот, у кого есть много маны. У E-ранговых маны было мало. Очень мало. Если я включу щит сейчас, он высветит нас «птенцу». Если не включу, люди умрут в будущем от отсутствия защиты.

Я достал осколки ядер. Три штуки остались после утреннего прохода. Два на этот запуск. Последний убрал отдельно: резерв на выход, который не отдаю даже ради красивого щита. — Слушайте сюда, — я положил щит на сухой выступ и вставил первый осколок; второй держал рядом с гнездом. Это была металлическая пластина, покрытая рунами, которые должны были светиться, но они гасли. — Этот щит жрёт ману. Ваши запасы закончатся через минуту. Потом вы упадете в обморок. Потом умрете. Тагир усмехнулся. — Тогда зачем он? — Тагир придержал край щита над сухим выступом, не отдавая весь вес моему фиксатору.

Я указал на его плечо, затем на две ладони соседей.

— Потому что есть способ кормить его не своей кровью. Есть способ питать его энергией друг друга. Передача по кругу.

Глава 67

Придерживая щит, показал смену на собственном плече. Сначала сюда ложится новая ладонь. Только после этого уходит старая. Утром в паузе я кормил поле один — ещё одна такая дыра сейчас могла уронить защиту. — Держатель тоже тратится. Но меньше вас. На двух плечах нагрузка делится, по одному вы её не вытянете. Аким посмотрел на мои плечи, затем на щит. Повторил движение в воздухе: положить, дождаться, убрать. Кивнул ему. Вот этот порядок нужен, без спешки. Энергия пойдёт по цепочке, и даже на смене цепь должна оставаться замкнутой.

Мы выбрали тройку. Я, Аким и Василиса. Тагир и Стёпа готовились принять питающие плечи. Остальные держали края и путь отхода. Кате показал два пальца — два заряда на этот прогон, без последнего резерва.

Первый толчок маны я удержал сам. Под ладонью Акима плечо дёрнулось, и я дал ему время поймать поток, вместо того чтобы сразу потребовать больше. Василиса стояла с другой стороны; по её хвату было понятно, что она ждёт моего знака, а не мерцания рун.

Руны вспыхнули бледным синим светом. Над нами вырос купол. Полупрозрачный, дрожащий, как мыльный пузырь.

«Птенец» в этот момент зашевелился сильнее. Пластина начала подниматься выше. Из щели потянуло ветром. Но купол не пропускал ветер. Он поглощал вибрацию. Звук шагов, дыхание людей — всё это растворялось в защитном поле.

— Держите! — я показал сомкнутые пальцы перед лицом Акима, прошипел сквозь зубы. Руны мерцали. Аким начал бледнеть. Его ноги подгибались.

В животе стянуло так, будто я опять весь день обходился кофе, только теперь еда ничего бы не исправила. Приходилось отпускать ману ровнее, чем хотелось: дать сразу больше было легко, дождаться следующей ладони — трудно.

Василиса схватила Акима за руку. Тагир, поняв, что происходит, подскочил и положил ладонь на плечо Василисы.

От нового контакта стало легче удержать поток. Я не разрешил Акиму сразу убирать ладонь — сперва убедился, что он стоит на ногах и видит меня. Четверо держали щит вместо троих; теперь нужно было воспользоваться сменой, пока облегчение не кончилось.

Пластина дошла до верха, и из-под неё вылетела голова. Я едва удержал взгляд на щите — так хотелось проверить, увидели ли её остальные. Глаз по-прежнему не было. Шесть ноздрей шевелились, как черви, а раскрытые челюсти показывали ряды иглоподобных зубов. Утром рядом с ними мы ещё стояли без купола; сейчас вся эта пасть повернулась к защите, которую держали наши плечи.

Голова нависла над нами в трёх метрах. Купол гудел, отдавая в зубы; я держал щит и следил, как тварь водит носом над его поверхностью. Ноздри раскрывались, ловя то, что поле ей ещё оставляло. От одного её рывка нас отделяло поле, а плечо под Акимовой ладонью уже подрагивало. Тварь не бросалась. Обнюхивала купол, задерживая каждую ноздрю над синим мерцанием. Вода холодила ноги; под курткой, наоборот, выступил пот. Нас нашли. Защиту заметили. И теперь пробовали понять, что она пропустит.

B-класс думал. Хранитель узла тоже будет думать.

Я смотрел на ноздри и пытался понять, какой наш следующий шаг покажется ему самым удобным для удара. Отойти сейчас — ослабить цепь; держать дольше — выжечь Акима. Утром я требовал, чтобы они смотрели на мои руки, а теперь сам ловил каждое движение чужой головы. Пока она нюхала, мы получали ещё несколько секунд. Почему не била — из любопытства или потому, что купол ей мешал, — выяснять сейчас не хотелось. Мне оставалось использовать эти секунды, а не принять его любопытство за нашу победу.

Тварь фыркнула. Голова медленно втянулась внутрь. Пластина начала опускаться.

Первый осколок погас. Коротким знаком попросил Стёпу вставить второй, пока сам удерживал поток. Когда и он выгорел, дождался опущенной пластины и показал разрыв. Купол погас, руны потемнели. Я всё ещё ждал, не придётся ли требовать от них держать плечи ещё один вдох. Но пластина оставалась опущенной, и можно было наконец снять руки, не подставляя соседей.

Мы упали на колени, задыхаясь.

— Третий проход — обратный, — я подхватил край щита, помогая Тагиру подняться. От голоса саднило в горле, и я замолчал, пока Тагир искал опору. Сказать «выходим» хотелось всем сразу, но первому сейчас нужно было встать со щитом, а не слышать, как я снова его тороплю. — Нам нужно выйти. Сейчас. — Я перехватил край щита выше, оставляя Тагиру место у лестницы.

Мы вышли из подвала в сумерки. Серый вечерний свет заливал бетонный двор. Дети-наблюдатели сидели на крыше бытовки и молча наблюдали за нами. Фитиль махнул рукой. Жест. «Все чисто». Мы прошли мимо них, не останавливаясь.

Во дворе я достал нож. Отставшая кожа цеплялась за ткань; пока делал следующий шаг, рана успевала открыться опять. Восемь человек ещё держались вокруг меня. Нужно было закрепить результат, прежде чем каждый уйдёт за своей водой. Я хотел срезать ножом отставшую кожу у старой трещины. Катя остановила кисть, отняла нож и промыла рану. На белый бетон упали две капли крови. Правая и без новой дырки была достаточно занята, чтобы не приносить её в жертву красивому кругу. Я посмотрел на восьмерых. Они стояли в кругу, грязные, уставшие, с красными глазами. — Подходите, — я убрал перевязочный край под рукав и протянул ладонь, не нож.

Первым подошел Тагир. Он посмотрел на мою рану, потом на меня. Я привычно приготовился к его вопросу «зачем», но он не спросил. Посмотрел на повязку и подошёл достаточно близко, чтобы руку не пришлось тянуть через круг. Он приложил ладонь к моей повязке. Сжал, удерживая пальцы на холодной ткани, а не на ране. — Мы те, кто уже не умирает, — я сжал его руку поверх своей повязки.