Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 7

Глава 1

Выбрался из пассажирской кабины первым и ударил левой ладонью по капоту ещё до того, как Аким успел снять ногу со сцепления.

— Стоять, обеим машинам. Катя, дай отметку, вслух.

Голос из рации был ровным, и это меня не успокоило — Катя ровной бывает именно когда цифры ей самой не нравятся.

— Утро двадцать четвёртого дня, по независимым часам: девять ноль-ноль одиннадцать. Секундомер твой стартовал вместе с моим словом «старт» — погрешность меньше секунды. Внешняя отметка — моя тень на верхнем камне. Приём.

Секундомер на моём запястье пошёл. Неактивный браслет ещё до выезда Катя приняла по описи в терминальную ячейку. Здесь я проверял секундомер на запястье, а её голос шёл из рации; два разных отсчёта предстояло сверять при каждом сбросе. Остались двое честных свидетелей: механический секундомер у меня и механические часы у Кати, снаружи. Этого хватит. Должно хватить.

— Принял. Разворачиваемся, работаем по плану. Аким, гони до последней площадки, там спешиваемся все десять.

Забрался обратно в кабину, придерживая дверцу левой. Последний короткий переезд прошли на первой передаче; у площадки снова выбрался из машины.

Мы встали в сотне шагов от кромки — рваной, дышащей полоски, за которой обычный серый камень становился… другим. Не цветом, не светом — чем-то, что глаз цеплял и не мог назвать. Первая жизнь оборвалась в тридцать четыре в Чёрной дыре; на нынешних картах подход к Складке совпадал с тем знакомым рельефом. На спуске до сих пор хотелось поставить ногу там, где ставил тогда. Проверял шаги: знакомая дорога уже однажды меня убила. Теперь у меня было B-звание, двенадцать лет памяти в голове, полуортез на правой руке и десять человек, которые смотрели на меня так, будто я знаю, что делать.

На знакомом склоне мог провести их по памяти. За кромкой придётся проверять даже её; именно там я в прошлый раз ошибся.

— Строимся, — отойдя от капота, подхватил левой пику, сложенную в три секции. Цепь тихо звякнула. — Разбивка прежняя. Первое звено: я, Тагир, Аким, Тони, Ада. Второе: Василиса, Руслан, Инга, Борис, Яна. Василиса — второе звено ведёшь, но не в смысле «идёшь первой». В смысле отвечаешь за него.

— Разницу поняла, — Василиса отвела Руслана к своему звену. Она всегда понимала с полуслова, и половину второй фразы произносила уже сама, у неё это называлось «экономить твоё дыхание, командир».

Катя осталась у машин — механические часы, независимый канал, глаза. У её наружного поста останутся часы, с которыми будем сверяться: если внутри собьётся мой счёт, Катя поправит по своему. Проверяя рацию, она ещё раз подняла её к губам; я дождался короткого щелчка в своём канале. Борис пока встал у самой кромки — держать нить: без якоря и без глаз на якоре я внутрь десятка не веду.

Я повернулся к людям. Все стояли, кто как привыкал к этой полоске чужого мира: Тагир — спокойно, он сюда рвался; щит у него был его собственный, широкий, наладенный, а пики при себе Тагир не носил — его работа была не колоть, а закрывать; Ада — чуть развернув корпус, чтобы видеть моё лицо: радио ей за спину не положишь, глухая, читает губы и жесты, а говорит сама, голос у неё резкий, поставленный; Тони ухмылялся так, будто его позвали не в аномалию, а на рыбалку.

— Задачи, — сказал я и поднял левую руку, чтобы Ада видела меня, а заодно все остальные замолчали. — Инга — аптечка на тебе, идёшь во второй шеренге второго звена, лечишь по ходу, не останавливая строй. Если я скажу «стол» — это значит «неподвижное укрытие, креплю ботинки», не ищите стол, его тут нет. Ада — ты мой эхо-переводчик: всё, что я говорю, дублируешь жестами Василисе, если она уйдёт из моей зоны видимости. Тагир — правый фланг первого звена, щит вперёд, твоя задача — не удар, моя защита. Аким — замыкающий первого звена, считаешь шаги вслух каждые двадцать, я сверяю с Катей. Руслан, Яна — фланги второго. Тони…

— Красота, да? — Тони поправил пику на плече и выставил подбородок, ожидая назначения.

— Тони — со мной в первой паре. Потому что ты единственный, кто одинаково глумится и над врагом, и надо мной, а мне нужен человек, который не замолчит, когда страшно. Молчащие в таких местах начинают делать глупости про себя.

— Лестно и обидно одновременно, — Тони шагнул ко мне, заняв место в паре. — Принял.

Мы подошли к кромке. И тут началось первое человеческое сопротивление дня — не от врага, от своих, что типично.

Борис стоял у серого валуна у самой полосы и крутил в руках конец верёвки. Потом посмотрел на валун, на верёвку, обратно на валун. И сказал:

— Нет.

— Уточни, — остановился возле него, оставив людям место у кромки.

— Опора трухлявая. Я не вяжу спасательную нить к камню, который рассыпется от первого же рывка. Вот здесь — — он постучал костяшками, звук вышел гулкий, дуплистый, — гниль насквозь. Если кого-то изнутри дёрнет, я не удержу и якорь не удержит.

— Тони, — повернулся к напарнику, — у тебя мнение есть?

— Есть, — сказал Тони. — Мнение такое: Борис у нас человек, который однажды отказался крепить страховку к бамперу, потому что «бампер крашеный, значит, скрывает коррозию». Бампер потом выдержал «уаз». Но за такой характер Борису — уважение. Борис, ты прав, я тебе это говорю с ненавистью.

— Скажи это верёвке, — Борис пропустил конец между пальцами, проверяя оплётку. — Мне она дороже.

— Вон скальный выступ, — я показал подбородком: в тридцати метрах правее из осыпи торчал тёмный клин породы. — Двойной виток плюс контрольный узел. Нить пойдёт длиннее, но она пойдёт от камня, за который не стыдно.

Борис посмотрел на выступ, потом на меня, потом — с уважением, которое не любил показывать — на Тони.

— Двойной виток так двойной виток. Тони, пойдёшь со мной, подержишь петлю.

— Я так и знал, что дружба меня доиграет.

Тони передал пику Акиму и принял петлю у Бориса. Тот сразу отвёл его руку выше: виток должен был лечь за выступ, а не на осыпь под ним.

Пока они мотали, я прошёл вдоль кромки и поставил первые фосфорные отметки — снаружи, правило простое: всё, что внутри, может врать; снаружи пока не врёт ничего. Три мазка на трёх камнях с линии обзора Кати.

— Катя, наружный контроль.

— Вижу три метки. Жду четвёртую — тогда скажу, что вы вошли.

Борис проверил якорь на разрыв собственным весом, повесил на конец нити груз-отвес и догнал второе звено. Тони забрал у Акима пику и вернулся ко мне: проверяя хват, провёл большим пальцем по древку. Борис занял своё место: теперь он шёл внутри, как договаривались, — нить сама скажет о нём, если что.

— Василиса, — обернулся я. Она снова пристроилась к первой линии. Расстояние до моего плеча оставила такое, чтобы можно было говорить вполголоса; приказ о второй шеренге помнила прекрасно. — Второе звено не прячется за первым. Но и не выезжает вперёд. Ваша дистанция — двадцать шагов и ни шагом меньше. Если первое звено ляжет, вы не должны лечь вместе с ним — вы должны нас вытащить.

— А если ляжет второе? — Василиса остановила Руслана ладонью, пока он отступал на свою дистанцию.

— Тогда первое отработает как второе. Симметрия, Василиса. Она скучная, но она держит.

— Скучные вещи у тебя всегда самые опасные, — Василиса сделала шаг назад и ещё один, уведя Руслана с собой. — Яна, держись его края.

Яна подтянула ремень оружия и встала рядом с Русланом. Между звеньями открылся проход; вот теперь расстояние было нашим, а не Василисиным.

Ада стояла чуть сбоку, ловя каждое моё слово губами, и когда я поднял левую ладонь — свой жест «всем: внимание» — она развернула его в два коротких взмаха для второго звена.

— Идём, — сказал я. — Задача на сегодня одна: измерить сто сорок. Перед выездом мы получили один интервал этой кромки: сто сорок секунд по прибору Ады и независимым часам Кати. Один замер у нас уже есть. Теперь проверяем следующий с двух концов: мой секундомер внутри, часы Кати снаружи. Один раз — случайность. Повтор с контролем — знание. Уходим со знанием или не уходим вообще.

— Мотивирует, командир, — сказал Тони. — Особенно «не уходим вообще».

— Стараться будешь — уйдёшь первым.

У самой кромки упёр сложенную пику в камень, поставил четвёртый фосфорный мазок и показал Кате свободную левую ладонь.

— Четвёртую вижу, — отозвалась она. — Вход записан.

Подхватил пику. Мы шагнули за кромку.

На том же сером склоне нога уже успевала оторваться от камня, когда до ушей доходил хруст подошвы. Сделал ещё шаг, прислушался: опять запоздало. От такого сбоя хотелось укоротить шаг, проверить, точно ли ступня попала на землю. Поднял голову. Небо нависало низко, без единого движения; долго смотреть туда было неприятно, и я снова занялся камнями под ногами.

— Двадцать, — ровно сказал за спиной Аким.

— Катя, время?

— С выхода — сорок восемь секунд внешних. Твоих должно быть столько же.

Мой секундомер: сорок пять.

Оставил рацию висеть на ремне у груди, отпустив кнопку левой. Пику упёр комлем в камень и снова взялся за древко. Три секунды расхождения при одинаковом старте. Катя обещала меньше одной, а здесь стрелка уже отставала втрое сильнее. Ещё раз проверил циферблат: сорок пять. С часами что-то происходило внутри поля; по своему ощущению времени я теперь тоже сверяться не рискну. Тагир на правом фланге поймал мой взгляд, я отрицательно качнул головой: не сейчас, считаем.

— Сорок, — сказал Аким.

Впереди легла плоская плита с трещиной, похожей на реку на детской карте. Я остановил звено поднятой рукой, опустился на колено и комлем пики, работая левой и оставив правую в ортезе у груди, выбил на краю трещины свежий скол, белый, с горошину. Оставив пику опираться на край плиты, достал брусок и мазнул фосфором поперёк скола. Убрал брусок в подсумок и снова взялся за древко.

— Катя, фиксируй: скол плюс мазок, первый замер, отметка «один».

— Отметка «один» записана. Внешнее время — одна минута пятьдесят один с вашего входа.

— Идём. Аким — шаги дальше, каждую двадцатку.

Мы пошли. Камень сменялся камнем, склон тянул вверх, и на счёт «шестьдесят» я увидел её снова.

Плиту. Треснутую, с рекой на детской карте. И на трещине — свежий белый скол с горошину. И поперёк скола — мой мазок, бледно-зелёный, ещё живой.

Мой. Сегодняшний. Который я поставил на отметке «один» — и который должен был остаться позади, в двадцати шагах позади, а лежал передо мной.

— Тони, — тихо. — Плита с трещиной. Что видишь?

— Вижу один скол, один мазок и одну большую неувязку. Мы эту плиту уже проходили, командир. Я шаги не считаю, я считаю камни. Этот — номер один с половиной, он же первый. Он же, чёрт возьми, сейчас — шестидесятый.

Присел и потёр мазок большим пальцем левой руки. Фосфор размазался; на коже осталась жирная зелёная полоса, пришлось вытереть палец о штанину, прежде чем снова взять древко. Скол был настоящий. Петляло не место. Петляло время — или то, что мы в нём шли.

— Катя. Между отметкой «один» и повтором — сколько у тебя снаружи?

Пока ждал ответа, упёр пику в склон и поднял запястье к глазам. В рации коротко щёлкнуло. Катя произнесла цифры раздельно; каждую успел сверить со стрелкой:

— Сто сорок секунд. Между твоим первым мазком и тем, как ты сейчас потёр второй. Ровно сто сорок, Дима. Сверила по обоим часам.

Мой секундомер на повторе отстал от её часов уже на одиннадцать секунд. Теперь приходилось поправлять свой счёт по Катиному голосу. Внутри время шло иначе. Запомнил её отметку — сто сорок — и опустил запястье, оставляя внешний счёт ей.

— Записано всем, — сказал я вслух, для десятка. — Это место дышит циклами. Сто сорок секунд снаружи — и оно выкладывает перед тобой то, что ты уже прошёл. Это не ловушка. Это расписание. А расписание — это уже не сила места. Это его привычка. Привычку можно обыграть.

— Мотивирует, командир, — Тони проверил носком камень у плиты, прежде чем перенести на него вес. — А что происходит на следующем круге?

— Сегодня и узнаем. Борис — нить?

— Узлы идут ровно, тяга в норме, — голос Бориса пришёл приглушённо, но твёрдо. — Восемь фосфорных узлов прошло через мои руки. Все восемь на месте.

Обернулся вдоль верёвки. Борис пропускал узлы через ладонь; за ним нить уходила вниз по склону, лежала без колец, без перехлёстов. Назад мы по ней ещё не возвращались. Пока сходилось одно: камень впереди повторился, а лишнего узла у Бориса в руках не появилось.

А потом я почувствовал это раньше, чем увидел: вибрацию в подошвах, глубокую, размеренную, как чужое сердце под полом. Страж.

Он вышел из-за гряды слева — сегментированный, старый, похожий на тех, кого в первой жизни я называл «щитоносцами»: туловище из наросших друг на друга пластин, передний сегмент вытянут в широкий щит, за щитом — жерло, из которого росла пика. Пика старого образца: длинная, тёмная, с зазубриной у острия, каких в моё время уже почти не делали. Он шёл на нас ровным боевым шагом, и скорость у него была та самая, скучная и страшная: не быстрая — неотвратимая.

— Звено — рассып! Ада — «веер»!

Ада развернула жест, второе звено отошло на свою двадцатку, Тагир взял правее с щитом наперевес, Тони — за мою левую, как договаривались. Пику я раскрыл одной левой — три секции, цепь выбрала слабину, и знакомый вес лёг в ладонь. Правая рука висела в полуортезе. На повороте ремень врезался в плечо; прижал локоть к боку, чтобы кисть не болталась. Два пальца по-прежнему онемевшие: правой здесь только опираться, держать оружие ею нельзя. Всё боевое — слева. Двенадцать лет я учил левшу в себе, и левша во мне теперь был старше правши.

Страж вышел на дистанцию и ударил.

Первый выпад знал наизусть — верхний, наискось, с проносом за щитом. Подставь под него древко, и одной левой уже не удержишь. Шагнул под его линию и сам бросил короткий верхний ложный — не в него, в край щита, чтобы глаз стража схватил «атаку сверху» и щит пошёл вверх. Так и вышло: пластина дёрнулась, прикрыла голову, брюхо открылось на треть дыхания. Пика Тони оттуда, из-под щита, чиркнула по нижней связке — не достала, связка была прикрыта сегментом-лапой. Пусть пока ударился в сегмент — страж поднял щит именно там, где я рассчитывал. Отступая, успел улыбнуться Тони: теперь мы оба знали, куда смотреть на следующем заходе.

— Видел? — крикнул я, уходя перекатом от ответного.

— Видел! — Тони звучал почти весело. — Он повёлся как новичок!

— Не повёлся, — сказал я. — Запомнил. Смотри.

Мы зашли снова, тот же рисунок: я перед левым краем его щита, Тони справа-снизу, на полшага дальше от острия. Я дал тот же верхний ложный — ту же линию, тот же темп, честную копию. И страж не повёлся. Щит даже не дрогнул вверх; вместо этого лапа-сегмент метнулась точно в мою ложную линию, заранее, на опережение, туда, где моей пики ещё не было.

Он не отбил удар. Он отбил воспоминание об ударе.

— Вот это уже не новичок, — выдохнул Тони, отскакивая.

— Это память, — отступил за край щита Тагира и наконец выдохнул. От азарта хотелось сразу повторить заход; заставил себя дождаться, пока Тони встанет рядом. — Он увидел первый заход один раз — и уже строит ответ. Ему не нужна инструкция, он сам себе инструкция. Значит, и мы не будем ждать инструкций.

После одного показа лапа уже встречала мою пику заранее. Пришлось придержать замах, чтобы самому не нанизаться на этот ответ. Верхний ложный в чистом виде больше не работает. Значит, я сам, своей волей, скормлю ему ложную линию — безопасную, отрепетированную, такую, которую мне не жалко отдать навсегда. Пусть запоминает верхнюю линию. Пока он ищет её, мы с Тони успеем рассмотреть, что происходит под щитом.

— Шёпотом, все: отличия от стражей этого типа, которых я вам показывал на записях. Что не такое?

— Пика длиннее, — сразу сказал Тагир. — На локоть. И работает он ею только левой. Правая лапа в захватах не участвует, я дважды подставлялся под правую — не берёт.

— Не может или бережёт?

— Бережёт, — сказала снизу, от второго звена, Василиса. — Как ортез у тебя, командир. У него что-то под правой пластиной. Он её держит.

— Принял. Инга!

— Здесь! — Инга уже стояла на колене над Яной: ту зацепило краем ответного проноса, рассечение на предплечье, кровь была, но неглубоко. Инга чинила и говорила, не выпадая из боя. После каждого витка бинта она поднимала взгляд к стражу и снова склонялась над предплечьем. Яна придерживала край повязки здоровой рукой, чтобы Инга могла затянуть её без рывка. Второе звено прикрыло их: Руслан встал слева, Борис — вперёд, проверяя нить на оттяжку, чтобы рывок Яны не сдёрнул якорь.

И я начал давать стражу урок.

Первый ложный заход: верхний, та же жертва, но с укороченным шагом — полшага не дойти. Щит пошёл вверх вслед за остриём: укороченный шаг оставил мне время уйти из-под ответной лапы. Брюхо открылось на треть дыхания. Тони снова чиркнул, снова в связку — снова сегмент прикрыл. Не достали. Но я увидел то, за что готов был отдать обе безрезультатные атаки: при верхнем защитном движении у него открывается не всё брюхо — а нижняя связка, одна, конкретная, на полпальца ниже той, куда бил Тони. Держится она на тонком сегменте, и когда щит вверх — сегмент растягивается и белеет, как старый рубец на солнце. Я знал, как выглядят такие швы. Двенадцать лет носил их на правой руке.

Второй заход: тот же рисунок, на полвздоха медленнее. Страж уже почти не повёлся — только наклон щита, микроскопический, проверочный. Удерживая щит под наклоном, он ждал продолжения. Я задержал выпад на полвздоха — и пластина качнулась следом. Уже можно было задавать ему темп, но подходить ближе пока рано.

Третий заход — тот же рисунок третий раз подряд. И вот тут страж повёлся целиком, доверившись собственной памяти: щит вверх, лапа вперёд, весь корпус — в мою ложную линию, в ту самую, которую я три раза честно показывал и три раза уводил.

Нижняя связка побелела по всей длине. Снизу теперь различал и место входа, и узкий зазор между лапой и пластиной. Ещё один шаг, и дотянусь. Левая напряглась на древке; вовремя удержал её, потому что ответный пронос уже раскручивался. За эти три захода и без удара едва сохранили щит. За белой связкой потянулась тень его пики: ответный пронос шёл — не в мою реальную позицию, в запасную, туда, куда меня должна была занести инерция ложного ухода. Он бил на выученную память, и попади — разговор был бы короткий.

— Тагир!

Тагир подставил щит низко, перекрыв дугу проноса. Острие стража скользнуло по краю; от звона заложило уши. Тони выскочил из-под него первым, я — следом, пока Тагир удерживал щит. Звено отступило на два шага и встало. По краю щита осталась борозда в палец глубиной.

— Отходим на метку! — сказал я. — Не бегом — шагом. Он не преследует — он пересматривает.

Страж действительно не преследовал. Он стоял у гряды и поворачивал щит вслед за нами. Между пластинами медленно менялись зазоры; туда и обратно, без нового выпада. Я всё равно отходил лицом к нему, пока Тони следил за камнями под ногами.

Мы дошли до плиты с трещиной — до безопасной метки, до моего фосфорного мазка — и встали. Пика осталась при мне, в левой, в три секции, цепь натянута. На древке налипла каменная пыль; большой палец скользил по ней, пока я вспоминал белую связку и угол последнего захода. Придётся бить снизу, точно под лапу. Произнёс негромко, больше себе:

— Окно записано. Сегодня мне нужна была не его смерть. Сегодня мне нужно было знать, где у него открывается. Знаю.

— А смерть? — спросил Тони.

— Смерть — это следующий заход, — сказал я. — С холодной головой и со свежими глазами. Заход, за который плачу я, а не вы.

И тогда место ответило.

Не стражем. Страж так и стоял у гряды, пересматривая. Ответило само поле: у последней метки, шагах в тридцати, воздух дрогнул, как дрожит вода над камнем, и в этой дрожи проступил контур. Василиса. Вторая — полупрозрачная, повторяющая её стойку до мелочи: разворот плеч, рука у подсумка.

Василиса стояла рядом со мной — я слышал её дыхание за левым плечом.

— Командир, — сказала она обычным своим голосом. — Я тут. Это не я.

— Вижу, — сказал я. — Тони, правый фланг — чужое?

— Чужое, — сказал Тони без обычной ухмылки. — Оно дышит не в такт. Оно вообще почти не дышит.

Двойник не нападал. Он стоял и смотрел — на меня, потом на стража, потом на нить, уходящую назад, к кромке. И я понял, куда он смотрит: на мои фосфорные отметки. На линию возврата.

— Всем стоять, — сказал я. — Я проверяю метку.

Пошёл к ней сам, проверяя ногой камень перед каждым шагом. За спиной притихли даже Тони с Борисом. Возле мазка присел, положил пику рядом и протянул левую руку; правая осталась прижатой ортезом к груди.

Моя рука прошла сквозь камень.

Под пальцами оставался только воздух. Мазок просвечивал сквозь ладонь; я провёл ею выше, ниже и снова туда, где должен был упереться в камень. Видел каждый скол, а нащупать ничего не мог. Отдёрнул руку и сжал пальцы, проверяя, слушаются ли. Между нами и меткой проходила тонкая граница: за ней лежал такой же склон, до которого моя ладонь не доставала.

— Катя, фиксируй: контакт с меткой невозможен, рука проходит насквозь. Между мной и меткой — разрыв. Вижу метку, коснуться не могу. Как слышишь?

— Слышу чисто, — голос Кати был ровным. — Снаружи всё по-старому: ваши отметки связи, нить Бориса жива, кромка спокойна. Что у тебя — не вижу. Фиксирую со слов.

И тогда Василиса — настоящая, моя — пошла к разрыву. Я видел её решение по походке раньше, чем она его произнесла, и окликнул — и она всё равно дошла, потому что остановить её словом было всё равно что остановить словом кромку. Она дошла до самой линии, где камень ещё был камнем, присела — и я понял, что она делает: она не тянулась ко мне. Она тянулась к метке со своей стороны, с той, где я проверить не мог.

— Василиса. Назад.

— Рука человека должна оставить след, — сказала она. — Если не твоя — моя.

Она провела фосфорный мазок — по своему камню, по своей стороне разрыва. Зелёный след лёг. Остался. Светился. А потом дрожь вокруг неё уплотнилась, контур у последней метки качнулся ей навстречу — и Василиса исчезла. Не упала, не вскрикнула — исчезла, как исчезает отражение, когда в воду падает камень. Реальная — с нашей стороны. Двойник — со своей. Обмен. Место просто поменяло их местами, буднично, как меняют книгу на полке.

— ВАСИЛИСА!

Подхватил пику, добежал до разрыва и поставил её комлем между ботинками. Потянулся левой — пальцы снова прошли сквозь камень, сквозь метку, сквозь воздух, где должна была быть она. Я видел её. Она стояла там, за волосом разрыва, в соседнем повторе этого же склона — живая, целая, с бруском в руке. Она видела меня. Её губы шевельнулись, но до меня дошёл только хруст камня под собственной подошвой. Василиса подняла левую руку — и я прочитал жест, наш, полевой, отработанный: «жива, на позиции, держу связь».

А потом она опустилась на колено у своей метки и стала рисовать. Фосфором, медленно, крупно, на плоскости камня, повёрнутой ко мне: полоса. Полоса и рядом — короткая. Длинный и короткий мазок. Потом ещё раз: длинный и короткий.

Не сигнал бедствия. Сигнал счёта. Она мерила. Она стояла внутри соседнего повтора — и считала его цикл, длинный мазок за начало, короткий за подтверждение, и я готов был поклясться, что между парами у неё ложились те самые сто сорок секунд.

Она не потерялась. Она работала.

Глава 2

— Катя, — сказал я в канал, и голос у меня был тише, чем я хотел. — Фиксируй: Василиса по ту сторону разрыва, живая, на ногах, подаёт условные знаки. Ведёт счёт повторов. Нас здесь девять плюс она там — десять живых. Учти в обходном листе.

— Записала, — сказала Катя. И после паузы: — Дима. Ты это говоришь спокойно. Продолжай говорить спокойно.

— Продолжаю, — сказал я.

Смотрел на её зелёные пары мазков за разрывом. Василиса каждый раз выпрямлялась, искала меня глазами и снова склонялась к камню. От этого ровного счёта удавалось думать: она ещё держит позицию, у меня ещё есть время. В памяти сверял три захода на стража. Щит вверх, белая связка снизу, правая пластина закрыта. Нужно добраться под неё и проверить, что он там бережёт. Если это держит разрыв, у нас появится способ вернуть Василису. Наконец отвёл взгляд от Василисы — к гряде, где стоял страж.