Невинная для дьявола

Невинная для дьявола

MRS.RED

Мой отец — прокурор. Гроза этого города, лицо закона.

Я стал его дьяволом.

Говорят, сын прокурора станет прокурором. А я взял этот город за горло — кровью, не мантией. У меня была на то причина. Ты поймёшь её, когда узнаешь, что он со мной сделал.

ЗВЕРЬ

Я дьявол этого города. И держу его в кулаке. Мне не отказывают дважды.

Во мне живёт зверь, и всю жизнь я умею только одно — заглушать его. Виски. Таблетки. Женщины. Много женщин. Всё, что помогает дотянуть до утра и ничего не чувствовать.

А потом я увидел её.

Чистую. Светлую. Не для таких, как я.

Впервые я хочу не взять.

Хочу сберечь.

И впервые не знаю, хватит ли мне сил уберечь её от самого себя.

СВЕТ

Я выросла за монастырской стеной и через месяц должна была отдать свою жизнь Богу.

Я почти ничего не знала о мире мужчин, о любви и даже о собственном сердце — пока не встретила его.

Мужчину с глазами цвета виски, которого боится весь город.

Мне страшно рядом с ним. За ним тянется кровь. Он скрывает больше, чем говорит.

Но рядом с ним я впервые чувствую себя живой.

И чем ближе день моего пострига, тем труднее понять, кому на самом деле принадлежит моё сердце. Ему или Богу.

Он поклялся никогда её не сломать.

Она поверила, что под всей его тьмой живёт хороший человек.

Но прошлое уже идёт по их следу.

И правда, которую они ещё не знают друг о друге, способна разрушить их раньше, чем Дан успеет спасти Милу — от своего мира и от самого себя.

Тёмный мафия-роман. 18+

Книга содержит сцены сексуального характера и тяжёлые темы. 18+. Полное предупреждение о содержании и информация о правах — в конце книги.

Содержание

Глава 1. Дан и Ева

Глава 2. Новое имя

Глава 3. Колокольня

Глава 4. Благодетель

Глава 5. Ассоль

Глава 6. Перстень власти

Глава 7. Фотография

Глава 8. Теряя себя

Глава 9. Сын прокурора — вор

Глава 10. Темнота

Глава 11. Тепло его рук

Глава 12. Пробуждение

Глава 13. Шторм

Глава 14. Ты моя

Глава 15. Утро

Глава 16. Ева

Глава 17. Отец Илларион

Глава 18. Мой нежный цветочек

Глава 19. Разбитая вера

Глава 20. Дядя

Глава 21. Три часа

Глава 22. Дом на берегу

Глава 23. Их утро

Глава 24. Спаси меня

Глава 25. Море

Глава 26. Вечер

Глава 27. Папка

Глава 28. Первый раз

Глава 29. Семья

Глава 30. Телефон

Глава 31. Драгомир Вукотич

Глава 32. Сюрприз

Глава 33. Щенок

Глава 34. Раскол

Глава 35. Возвращение зверя

Глава 36. Прокурор

Глава 37. Одна кровь

Глава 38. Полночь

Глава 39. Свобода

Глава 40. С чистого листа

Глава 41. Мама

Глава 42. Новая жизнь

Эпилог. День и ночь

Глава 1. Дан и Ева

Церковь стояла высоко в горах, на скалах, отрешённая от мира, и колокол на ней молчал уже третий месяц.

Машина осталась за поворотом, там, где старая олива роняла тень на дорогу. Марко заглушил мотор, не спрашивая, и остался за рулём, как оставался всегда, а Дан дальше пошёл пешком. Так он делал каждый раз. Машину такую в этих местах знали многие, и знали, чья она, а ему не нужно было, чтобы кто-то видел, куда он ходит и зачем. Он сам не хотел этого видеть. Но ноги несли его сюда третью неделю подряд, и он перестал спорить с собой где-то на второй.

Гравий во дворе был белый, выжженный солнцем, и хрустел под подошвами его ботинок. Чёрный костюм он не снял даже в такую жару. В нём было привычно. В нём он был собой, тем, кем стал, а не тем, кем родился, и тёмная ткань под Адриатическим солнцем держала его в форме, не давала расплавиться в этом свете, которого он сторонился.

Он остановился у каменной ограды заднего двора, там, где виноградная лоза оплела старую решётку и давала укрытие. Отсюда было видно всё.

Она сидела на земле.

Не на скамье, не на ступенях, а прямо на утоптанной земле у сарая, подобрав под себя ноги, и на коленях у неё лежал ягнёнок. Совсем маленький, суточный, из тех, что родились этой весной поздно и теряли матерей. Мила держала его в изгибе локтя и поила из бутылки, и что-то говорила ему тихо, одними губами. Слов он не слышал. Он видел, как она их произносит.

Волосы у неё были распущены.

Он редко заставал их такими. Обычно она убирала их, заплетала, прятала под платок, как положено той, кто готовится оставить мир. Но сейчас, во дворе, одна, думая, что никто не смотрит, она их распустила, и они падали ей на плечи, на спину, почти до самой земли, и солнце входило в них насквозь.

Тот же цвет.

Дан поймал себя на этой мысли, и она ему не понравилась. Тот самый цвет, что он видел каждое утро в зеркале, в собственных глазах, которые мать когда-то называла волчьими, а Драган золотыми, а все прочие вообще никак не называли, потому что боялись смотреть в них дольше секунды. Цвет виски. Цвет того, что он пил, чтобы гасить в себе то, что нельзя погасить. В нём этот цвет горел темнотой. В ней он лежал на плечах и светился.

И тело начало.

Оно всегда начинало не вовремя. Жар поднялся откуда-то снизу, тяжёлый, знакомый, тот, что не имел ничего общего с желанием нормального человека. Он положил ладонь на каменную ограду, камень был горячим, но это не помогло.

Он полез в карман. Достал блистер, выдавил на ладонь три таблетки, закинул в рот, проглотил всухую. Горло свело. Он ждал, вцепившись в камень, ждал, когда подействует, когда отпустит, как отпускало всегда, пусть ненадолго, пусть на час.

Сегодня не отпускало.

Он смотрел на изгиб её шеи, когда она склонялась над ягнёнком, на босую ступню, выглядывавшую из-под подола простого серого платья, и три таблетки лежали в нём мёртвым грузом, но не делали ничего.

Она подняла голову. Не в его сторону, просто к небу, к колокольне, и замерла на полувздохе, прислушиваясь к чему-то. И он увидел её лицо целиком, впервые за этот приход, и в груди заболело сильнее, чем между ног.

Он не мог к ней подойти.

Вот в чём была вся мерзость положения. Дан Радич мог войти в любой дом этого города без приглашения. Люди вставали прежде, чем он успевал потребовать. Отказов ему не произносили — по крайней мере, дважды. А он стоял за оградой, как вор, и не мог сделать десяти шагов через двор. Потому что она была чистой. Потому что он знал: если подойдёт, если она поднимет на него эти глаза и он заговорит, он её испачкает. Одним своим присутствием. Тем, что он есть.

Дан оттолкнулся от ограды.

Развернулся и пошёл прочь, быстро, к концу почти бегом, гравий летел из-под ботинок, и олива метнулась навстречу, он рванул дверь машины так, что петли взвыли.

Марко сидел за рулём, руки на баранке, взгляд вперёд.

Дан рухнул на сиденье. Дёрнул узел галстука, ослабил, рванул верхнюю пуговицу так, что она отлетела куда-то под ноги. Воздуха не хватало. Костюм, который держал его в форме, теперь сдавливал горло. И член, твёрдый, налитый, рвался наружу.

— К Еве, — сказал он. — Быстро.

Марко на секунду скосил на него глаза. Одну секунду, не больше. Он видел босса в разных состояниях, но это участилось в последние недели, и не заметить он не мог. Но ничего не сказал. Марко знал, когда молчать. За это Дан и держал его рядом дольше всех.

Мотор взял с места так, что город смазался за стеклом.

* * *

Ева жила высоко, в старом доме над заливом, где с террасы было видно, как корабли входят в бухту.

Когда он вошёл, она стояла у зеркала в прихожей. Уже одетая, уже собранная куда-то, в чём-то тёмном, что облегало её так, как облегает только вещь, сшитая на заказ под одно-единственное тело. Ей было пятьдесят пять. Двадцать лет разницы между ними лежали где угодно, только не на ней. Кожа гладкая, тёплого оттенка, ухоженная годами и деньгами до того состояния, когда возраст перестаёт читаться и остаётся одна стать. Тёмные волосы, густые, тяжёлые, уложены со скучающей небрежностью женщины, которая знает себе цену до последней копейки. А глаза — огромные, зелёные; она подводила и рисовала их так мастерски, что оторвать взгляд было почти невозможно. Одними этими глазами она волновала сердца и тела не одного мужчины.

Она была красива той красотой, что опаснее молодой. Женщина, которая похоронила мужа, пережила то, о чём не говорила вслух, и вышла из этого отточенной, как клинок. Тело, при виде которого мужчины вдвое моложе теряли нить разговора. Дан знал в этом городе немало красивых женщин. Но ни одна не мутила ему рассудок так, как эта, годившаяся ему в матери и не имевшая с материнским ничего общего. Он, гурман, прошедший сотни женщин и ни на одной не задержавшийся, рядом с ней терял голову до темноты в глазах. Он не любил её — нет. Он ею болел. Ева была его слабостью — не сердца, тела. Его бес узнавал её с порога и поднимал голову раньше, чем она успевала улыбнуться. Он знал её тело наизусть — как она выгибается, чего просит, чем берёт его так, как не умела ни одна, — и это держало крепче любой любви. Стоило ей позвать — и он шёл, в любой час, через весь город, сквозь стиснутые зубы и ненависть к самому себе за то, что идёт. Сказать ей «нет» он не умел — ни разу за два года, и она это знала, и пользовалась этим без стыда. Такую зависимость не выжечь и не забыть — такая ждёт своего часа. Два года она была в его жизни, и все два года он не спешил называть это словом.

Дверь он не закрыл тихо. Створка ударила о стену, грохот прошёл по всему дому, и Ева обернулась. Она увидела его в зеркале раньше, чем повернулась. Увидела, как он идёт на неё через прихожую, не останавливаясь, и по одному его лицу, по загнанному дыханию, по глазам, которые она уже такими видела, всё поняла.

— Дан. — Она опустила руку, не закончив с серьгой. — Ты что тут делаешь? Мы же не договаривались.

Он не ответил. Он взял её за руку, молча, и потянул за собой к лестнице.

— У меня встреча через час, — сказала она, и это была правда, но правда уже уходила из её голоса, таяла, теряла вес с каждой ступенью, на которую он её вёл. — Я не могу…

— Ты мне нужна. — Он не обернулся. — Сейчас.

Она поднималась за ним. Не упиралась, не тянула руку назад. Поднималась, глядя ему в спину, в разворот плеч под чёрным пиджаком, и то, куда она собиралась, и зачем, и с кем, осталось где-то внизу, у зеркала, вместе с недопоправленной серьгой.

Он завёл её в комнату и закрыл дверь. Взял её за подбородок. Пальцы вдавились в кожу, запрокинули ей голову. Он стоял слишком близко, и от него пахло виски и той яростью, что он привёз через весь город. Глаза его, всегда цвета старого виски, потемнели, зрачок съел янтарь почти целиком. И в этих глазах не было её.

Ева видела это ясно, всем своим умом, которого он никогда её не лишал. Он смотрел на неё и хотел не её.

— Смотри на меня, — сказал он, почти нежно в своей жёсткости.

Она открыла рот. Секунда сопротивления, привычка, всегда длившаяся ровно секунду.

— Дан, у меня встреча…

Он толкнул её на кровать. Ева упала на спину, платье задралось до бёдер. Она не поправила его — только смотрела снизу и ждала.

— Раздвинь ноги.

Она послушалась мгновенно. Развела бёдра шире, открываясь ему. Он опустился коленом на край кровати, навис над ней тяжестью. Ладонь легла ей сзади на шею, пальцы зарылись в волосы у корней, сжали властно, по-хозяйски. Другой рукой он задрал платье до талии и нырнул под тонкое кружево.

Пальцы скользнули по набухшим влажным складкам, и Ева застонала, протяжно, не в силах удержать этот звук. Тело выгнулось навстречу его руке.

— Уже мокрая, — выдохнул он ей в губы, медленно ведя пальцами по её киске, закрыв глаза. — Всегда готова для меня. Потому я и возвращаюсь.

Она посмотрела ему прямо в глаза, и голос её дрожал от желания, но слова остались её, ровными, взрослыми, без мольбы.

— Потому что только ты умеешь меня так ломать. И только я могу выдержать всего тебя. Я твоя, Дан. Даже когда ты приходишь вот таким, я открываюсь и жду, когда ты меня трахнешь.

Он сорвал с неё кружево одним движением. Ткань треснула жалобно.

Он замер. Стоял над ней, глядя на то, что открыл. Она лежала раскрытая, мокрая, с разведёнными бёдрами — и ждала. А он не трогал. Держал паузу, и эта пауза жгла её хуже рук.

Ева потянулась к нему — он перехватил её запястье, вдавил обратно в постель.

— Не двигайся.

Он отступил. Медленно снял пиджак, рванул рубашку и сел в глубокое кресло напротив кровати, расставив ноги широко, и не сводил с неё глаз.

— Ты знаешь, что делать. Действуй.

Ева приподнялась, дрожа.

Это была его слабость. За всей его яростью, за тем, что гнало его через полгорода, пряталась эта извращённая нотка, и он не стыдился её ни перед собой, ни перед ней. Он любил смотреть. Любил, когда женщина сама садилась перед ним и своими руками открывала ему то, что он мог бы взять силой в любую секунду. Ева знала это. За два года она выучила его слабости, как он выучил её.

Она медленно задрала платье выше, открылась вся и села на край кровати прямо перед ним, разведя колени так широко, как только могла.

Дан, не отрывая от неё глаз, потянулся к столику, налил виски, заглотнул одним глотком. Голос его упал ещё ниже.

— Действуй. — Он поставил стакан на столик, продолжая смотреть. — Я сказал.

Ева не отводила взгляда. Её пальцы скользнули вниз, раздвинули нежные влажные губы пизды, открыли ему всё, розовое, пульсирующее, перед его жадными глазами.

— Да, — прорычал он, глядя на это с почти болезненным голодом. — Вот это я и хотел видеть. Мою женщину, которая раскрывается только для меня.

Он расстегнул ремень. Тяжёлый металл лязгнул, молния пошла вниз с медленным угрожающим звуком. Обхватив член большой ладонью, он повёл рукой от основания вверх к головке, не сводя глаз с её раскрытой киски.

— Трахай себя. Я хочу смотреть.

Ева запустила в себя два пальца, глубоко, задвигала ими во влажном чавкающем ритме. Стоны её становились громче, тело извивалось, но взгляд она держала на нём. Только на нём. На его лице, на его руке, грубо ласкавшей налитой ствол.

— На меня смотри, когда берёшь себя, — сорвался он вдруг на рык.

Она ускорилась, пальцы ныряли глубже, большой тёр клитор, и волна поднялась в ней слишком быстро.

— Я сейчас кончу…

— Не смей, — жёстко отрезал он. — Вытащи.

Ева всхлипнула от оборванного удовольствия, но послушно вытащила блестящие пальцы. Дан встал. Набрал виски в рот из горлышка, подошёл к ней, к её широко разведённым ногам, опустился на колени. Лицо на уровне её раскрытого тела, рот, полный виски, — и он замер, глядя ей в глаза, так близко, что она чувствовала холод его дыхания на горячей коже прежде, чем он разжал губы.

Он дал виски стечь медленно. Тонкая ледяная струя на раскалённую, набухшую плоть — и Ева закричала, сжала бёдра, но он раздвинул их обратно, жёстко, одной рукой. Виски текло по нежным складкам, ледяное на горячем, мешалось с её соками, и каждая капля прожигала насквозь.

Он наклонился ниже. Языком. Медленно, по всей длине, слизывая виски вместе с её вкусом. Ева вцепилась ему в волосы, и стон сорвался в хрип, потому что это было слишком — холод, жар, его рот — всё сразу, без паузы.

Он поднял голову. Провёл тыльной стороной ладони по мокрым губам. Два пальца вошли глубоко, без пощады, большой лёг на пульсирующий клитор, задвигался быстрыми жёсткими кругами. Виски жгло, мешаясь с соками, и каждое движение делалось острее, грязнее, невыносимее.

Ева откинула голову, оперлась на локти. Грудь тяжело вздымалась, соски проступали сквозь тонкую ткань.

— Дан… пожалуйста. Я хочу кончить…

— Нет, — прорычал он, не сбавляя темпа. — Пока не разрешу, не смей.

Она сжала бёдра вокруг его руки, тело билось в напряжении, но она сдерживалась, и это её убивало.

Он усмехнулся. Вытащил пальцы, потянулся к бутылке, набрал виски снова — на этот раз больше, полный рот, — и опустился между её разведённых ног снова.

Вылил медленно. Обильнее, чем в первый раз. Холодная тяжёлая струя на раскалённую распухшую плоть, ледяное на горячем, — Ева задохнулась, стиснула простыню обеими руками.

— Работай пиздой, — бросил он глухо, сквозь стиснутые зубы. — Сжимайся. Медленно.

Ева посмотрела на него сквозь мокрые ресницы. И подчинилась мгновенно, с той осознанной покорностью, от которой его вело. Мышцы внутри неё сжались, отпустили, сжались снова — медленно, ритмично, как он приказал.

При каждом сокращении из неё выталкивало виски, горячее от её тела, смешанное с её вкусом, и оно текло по ней — и он не мог оторвать глаз. Она работала на него, раскрытая, смотрела ему в лицо, и на губах её дрожала та дерзкая усмешка, которую он не мог вышибить из неё ни грубостью, ни лаской.

— Только для тебя, — выдохнула она.

— Ещё, — прорычал он. — Не останавливайся.

Она ускорилась. Сокращения стали резче, глубже, и он видел, как она пульсирует, сжимается вокруг пустоты, мокрая, открытая, его. Грязно и сладко до стона.

Его качнуло вперёд. Три пальца вошли в неё одним движением, до костяшек, а язык лёг на клитор — горячий, жёсткий, точный. Он работал ртом и рукой, пальцы загибались внутри, находя то самое место, а язык не давал ей ни секунды покоя.

Тело выгнулось, ноги сомкнулись вокруг его головы, пальцы впились в его волосы. Она кричала — длинно, надрывно, теряя голос, — и сквозь крик впервые за вечер прорвалось её, бесстыдное и сорванное: «ещё… не смей… не смей останавливаться…» Тело сводило волнами, он чувствовал каждое сокращение на своих пальцах, тугое, ритмичное, и не отрывался от неё до последней дрожи.

Ева не шевелилась. Только пальцы, стискивавшие простыню, медленно разжались.

Он выдернул пальцы. Облизнул их. Поднялся над ней — ему было мало.

Он собрал в кулак её волосы, развернул лицом вниз, толкнул глубже на кровать. Она едва встала на четвереньки, когда он задрал её бёдра высоко вверх и вошёл сзади одним мощным толчком, до основания. Она обхватила его туго, горячая, скользкая от виски и собственных соков, и он зарычал, задвигался глубоко, жёстко, с той силой, что не оставляла ей ничего, кроме него.

Он закрыл глаза — и сразу: золото вместо темноты. Чистое лицо. Он вбился глубже, жёстче, пытаясь вышибить её из головы, но чем яростнее он вколачивался в покорную, текущую плоть под собой, тем ярче горело перед веками другое лицо. Запретное. Он намотал на кулак тёмные волосы Евы, потянул, и рука вспомнила не эту тяжесть, а другую: цвета виски, рассыпанную по серому платью до самой земли. Пот катился по спине, мышцы сводило, а тело требовало не ту, что была под ним. Перед глазами стояла та, имени которой он даже не знал, — и за один её взгляд на себя он отдал бы всё на свете.

Ева билась под ним, кричала в подушку.

— Я сейчас снова кончу!

— Кончай, как моя сука. Кончай, — рявкнул он, не открывая глаз.

Она сорвалась. Оргазм прошёл по ней дикой волной, она сжалась вокруг него, пульсируя, отдаваясь этой волне до конца. А Дан даже не смотрел на неё. Голова запрокинута, челюсть сжата, он долбил её через её оргазм, жёстко, без остановки, вбивался с последней яростью, вымотал себя до предела и наконец зарычал, сперма хлынула горячим, длинными толчками, глубоко, до краёв. Он кончал долго, тяжело, выливая в неё всё, что копилось с той минуты во дворе.

И это не принесло облегчения.

Он навалился на неё сверху, ещё оставаясь внутри, тяжело дыша. Ева лежала под ним, дрожащая, с улыбкой на губах, чувствуя, как его сперма медленно вытекает из неё.

— Ещё, — прошептала она. — Я ещё не наелась тобой. — И, помолчав, ровно, без упрёка: — Кто бы ни стоял у тебя перед глазами, кончаешь ты в меня. Мне и этого хватит.

Он не ответил. Поднялся первым, как поднимался всегда.

В ванной ударила вода.

* * *

Он стоял под душем, упершись ладонями в холодный кафель, и вода била ему в затылок, в плечи, стекала по спине. Он ждал, что станет легче. Всегда ждал этого после, той пустой чистой тишины в теле, ради которой всё и затевалось.

Тишины не было.

Ничего не помогало. Ни Ева, ни то, что он с ней только что сделал, ни три таблетки, ни виски. Так было всегда, сколько он себя помнил. Таблетки притупляли. Виски глушил. Ева выдерживала. Но сегодня во дворе то, что жило в нём с мальчишеских лет, встало так, как не вставало давно, и назад его было не загнать.

Он услышал, как открылась дверь ванной.

Ева вошла, уже без одежды, и встала у запотевшего стекла. Она знала его лучше всех на свете. Знала, что одного раза ему не бывает достаточно, что после первого он ещё горит, что его нужно вымотать дважды, трижды, до конца, и что она одна за все эти годы выдерживала это, не ломаясь, и была этим тайно горда.

— Ты не закончил, — сказала она ровно. Не вопрос.

Он повернулся к ней. Вода текла по его лицу, по груди, по животу, по члену, и он всё ещё стоял налитый, твёрдый, не остывший, и в этом была вся его проклятая суть. Он смотрел на неё сквозь падающую воду, не отрываясь, и от этого своего взгляда сам иногда уставал так, что хотелось выть.

— Отсоси мне, — сказал он обречённо, без всякого торжества. — Я не могу остыть.

Ева покорно опустилась на колени прямо под струями. Горячая вода залила ей волосы, лицо, грудь. Она взяла его член в руки, провела языком по всей длине, заглотила глубоко, до горла, без прелюдий.

Дан зарычал, стиснул в кулаке её мокрые волосы. Он двигал её голову сам, резко, глубоко, заставляя брать его целиком. Вода заливала ей лицо, глаза, рот, — она не могла дышать. Перехватывала воздух, когда он отпускал хоть немного, и тут же брала глубже, сквозь воду, давясь и не отступая. Грязно. Громко. Звуки её рта тонули в шуме душа.

Он смотрел вниз, на размазанную тушь, на её растянутые вокруг него губы, на то, как она давится и всё равно берёт глубже. Но перед глазами стояла Мила. Её чистые глаза. Её губы, которых он никогда не касался. Её голос, которого он ни разу не слышал. Ева молчала, потому что рот у неё был занят, и только за это он был ей сейчас благодарен: любой её звук был бы не тот. И чем отчаяннее сосала Ева, тем яростнее он трахал её в горло.

— Глубже, — выдохнул он сквозь зубы.

Ева стонала вокруг него, и вибрация проходила по всей длине. Она работала языком, руками, горлом, отчаянно, преданно, как умела только она. А она умела шикарно. Слюна, вода, слёзы смешались на её лице. Она хотела дать ему хоть немного покоя. Хоть на минуту.

Когда он кончил, с низким болезненным рыком, вливая всё ей в горло, облегчения не пришло. Пустота. Под ней — злость. Он держал её голову, пока не вылил до последней капли. Потом медленно вышел из её рта, оставив на её губах длинную белую нить.

Ева тяжело дышала, стоя на коленях, вода стекала по её лицу. Она подняла на него глаза, мокрые, полные той любви, что жгла её сильнее любой ненависти.

Он посмотрел на неё сверху вниз, с размазанной тушью, растрёпанную, ту, что сам же из неё и сделал. Посмотрел сквозь неё. Мимо. Обмыл себя, член под струёй, коротко, равнодушно. Обошёл её, переступив, как переступают через вещь, оставленную на полу. И вышел из душа, не оглянувшись.

Ева осталась на коленях под остывающей водой.

* * *

Он обернул бёдра полотенцем и вошёл в комнату. С волос текло. Он не вытерся, не оделся, подошёл к окну и упёрся ладонью в раму.

Внизу лежал его город. Черепичные крыши спускались к воде, катер резал бухту белым росчерком, где-то звонили к вечерне, и над всем этим стояло то же солнце, что днём входило в её волосы.

Дважды. Он взял Еву дважды, вымотал себя до дрожи, и всё равно горел.

— Не могу выкинуть её из головы, — сказал он стеклу. Тихо, одними губами почти. — Никак не могу.

За спиной скрипнула дверь ванной.

— Что с тобой сегодня.

Ева стояла в проёме, запахнувшись в халат. Спросила устало, без обиды, — так говорят с тем, кого знают давно. Она не слышала того, что он сказал окну.

— Ты сорвал мне встречу. Приехал сам не свой. — Она склонила голову. — Я тебя таким никогда не видела. Не первая неделя, Дан. Тебя не узнать.

Он не обернулся сразу. Постоял ещё секунду лицом к стеклу. Потом взял со спинки кресла бутылку, хлебнул прямо из горлышка, и только тогда повернулся. Лицо было ровным, застывшим. Ни одна черта не дрогнула.

— Я имею на это право, — сказал он. — Ты сама мне его дала. Ещё тогда, в первую ночь. — Он смотрел на неё ровно, без торжества, как о давно решённом. — Я прихожу, когда хочу, по одной-единственной причине: никто не выдерживает меня так, как ты. Ни одна. Только ты умеешь выжать меня досуха — и наутро не рассыпаться.