Первая любовь. Это было или мне казалось?

Ночь снова прошла в муках. Я злилась на него. Злилась на себя.

В голове без конца вертелись мамины слова: сейчас не время. И чем больше я думала, тем больше убеждалась в том, что мама права. Сейчас не время.

Но его образ упорно возникал перед глазами. Я гнала его прочь, а он возвращался… Будто он врос в меня… будто стал частичкой меня…

Мам, это, видимо, и в самом деле, любовь, да? Мам… я боюсь. Мне так страшно… так страшно!

Мама, ты же взрослая! Подскажи, как стереть это чувство?! Подскажи! Пожалуйста!!! Мам…

Ты за ужином сказала, что выбьешь мою любовь ремнём… Ты, правда, думаешь, что он поможет? Разве ты не помнишь себя? Свою первую любовь, свои первые чувства?

Мам… поверь, я не хотела любить, не хотела! Если хочешь, я всеми силами буду бороться со своими чувствами… Всеми… Мам… ты только помоги мне!

Мам…

***

20 октября. Утро. Мама долго будила. Никак не могла проснуться. Сестра уже подскочила и застилала кровать. Едва разлепив глаза, я сжалась в комок, обнимая одеяло. Что будет сегодня? Что?

Как только вошли в школу, сразу услышала его громкое: «Здравствуй, Людмила!» Быстро бросив ответное приветствие, со всех ног понеслась к гардеробу. Там, затерявшись среди рядов с куртками, замерла, уставившись на его куртку. Желание прикоснуться к ней, вдохнуть её запах, было настолько сильным, что пришлось ущипнуть себя, чтобы не поддаться глупым чувствам. На глаза навернулись слёзы. Будь моя воля, я б оделась и убежала бы отсюда. Я не могу так учиться. И не только учиться, но и жить. Не могу. Я хочу владеть собой. Владеть своим телом, своей душой. Я чувствую себя словно горящая свечка. Фитилёк – это я. Он изнемогает от любви. Его всё меньше и меньше. Воск – моя привычная жизнь. Жизнь беззаботного ребенка. Фитилёк горит – это горю я. Воск плавится – это плавится и стекает моя прежняя жизнь. …Чувство, что ещё чуть-чуть и меня не станет. Я растворюсь, исчезну… точно так же, как и исчезает, растворяясь в небытие, каждая догоревшая свеча…

…На одной из перемен, я сидела с Миркой на лавочке второго этажа, щелкая семечки. Из перпендикулярного коридора доносились писки и визги моих одноклассниц: Али и Оли, а также смех Сергеенко и Мишкина. Судя по всему, они их зажали у стенки, и вовсю веселились.

Тысячи острых иголок вонзились в сердце. Ещё и ещё. В голове без конца стучало одно слово «Сволочь!» Я чувствовала себя на грани, мне казалось ещё чуть-чуть, и я зареву.

Тут он показался из-за поворота и сел рядом со мной. Его нога коснулась моей. От этого прикосновения меня прожгло насквозь. Я поторопилась встать, и тут же услышала его голос:

– Людмила, дай семечек.

– Попроси у Миры, – бросила я сердито, направляясь к лестнице, ведущей на третий этаж.

Уже, ступив на первую ступеньку лестницы, я почувствовала сильную боль в руке, кто-то резко схватил меня за руку выше локтя и развернул к себе. Это был он. От неожиданности у меня отвисла челюсть. Но он этого, по ходу, не заметил. Он, как всегда, смотрел мне в глаза, заставляя трепетать мою душу. Мы были так близко… так близко…

– Я попросил у тебя! – сказал он с нажимом на последнее слово, прожигая насквозь меня своим взглядом. И я бы, не устояла, я бы ему их дала, но где-то далеко я услышала смех Альки и Ольки. Вся злоба вернулась обратно.

– Не дам!!! – в негодовании крикнула я, и, вырвавшись, бросилась наверх.

На глазах дрожали слёзы, тряслись губы, бешено колотилось сердце, а главное, тяжелым грузом давила и душила обида. Бабник! Бабник! Иди к чёрту! Вылазь из моего сердца! Вон! Вон! Я дошла до третьего этажа, но там стояли девятиклассницы, в их глазах читалось явное удивление. По ходу они всё видели и слышали. Развернулась обратно. Пойду до первого, к зеркалу.

У зеркала вертелась шпана, орали, визжали. Боже… стать бы вновь такой же маленькой… и всё забыть, как страшный сон. Ни забот, ни проблем… И как ни странно, там даже «любовь» была иная… совсем иная. Добрая и хорошая… без страданий и боли. Закрыв глаза, представила себя ребёнком. Я – первоклассница, иду домой. Рядом со мной шагает мальчишка и несёт мой портфель. Он выше меня на целую голову, и столько всего удивительного знает, хоть и второгодник. М-да, он был второгодником. И мне было на это плевать. Я была горда, ведь он был для меня не просто мальчишкой, он был моим героем. Однажды он защитил меня от огромной кусачей собаки, постоянно лежавшей посередь дороги на середине нашей улицы. И с тех пор он стал моим вечным спасителем от неё. А ещё он каждый день угощал меня конфетами, и я все до одной приносила домой, деля их с сёстрами. Мама над нами посмеивалась, старшая сестра тоже…

…Прозвенел звонок. Нужно было идти на урок. Но как пройти мимо него?! Он же по любому ещё сидит на лавочке. Вздохнув, в последний раз взглянула в зеркало, стараясь придать лицу безразличный вид и, собрав всю силу воли в кулак, медленно пошла наверх.

…И в самом деле, сидит… а рядом с ним моя сестра Тоня. Увидев меня, он притянул её к себе, обнял и крикнул:

– Людка, смотри! Смотри!

Быстро проскользнув мимо, понеслась к кабинету. Не видеть его, не слышать! Бабник! Бабник! Гад! Ненавижу! Ненавижу!

За обедом сестра сказала, что завтра у них будет чаепитие. Мальчишки сначала хотели пригласить каких-нибудь девчонок, но к концу дня отчего-то передумали.

На уроке физики, Павел Александрович поинтересовался у них, пригласили ли они кого. Получив отрицательный ответ, он обратился с вопросом к Сергеенко: «У тебя же есть в 11 классе девушка, которую ты любишь, почему ты её не пригласил?» На что, тот ответил: «Это я так такой, а на самом деле, я стеснительный…» Сестра подумала, что речь идёт обо мне. Я же сомневалась. Ведь обнимается со всеми подряд, так что это может быть кто угодно! Пошёл он. Бабник!

Вечером, когда я пошла спать, я заметила на руке синяк. Он был чуть выше локтя, как раз в том месте, где Сергеенко сегодня схватил меня, когда я пыталась от него убежать. Синяк… он оставил на моей коже синяк! Боже, вот почему он не взял семечки у Миры? Ведь он же видел в её руках пакетик! У меня их было-то немного! Но нет, он прицепился ко мне! Ну, не странно ли? Ведь любой другой, увидев пакетик в руках Миры, даже бы не подумал просить семечки у меня!!! И тем более бежать за мной, повторять просьбу, акцентируя внимание на том, у кого он их попросил. Ещё и так смотреть! Боже, я начинаю верить в его любовь… Ну, не дура ли?

***

21 октября. Сегодня мы с ним не разговаривали и не виделись. На уроках я была рассеянной, несколько раз получила замечания от учителей. Но учеба совершенно не шла мне в голову. На переменах, едва услышав его голос, начинала нервничать и дрожать. Но, к счастью, его не заносило в те закоулки коридора, где я пряталась от него.

Ночью лёжа в постели, я поглаживала свою руку в том месте, где его рука оставила свой отпечаток в виде синяка. Вспоминала, как он схватил меня, развернув к себе… как смотрел… как говорил…

В фильмах такое обычно происходит между теми, кто любит друг друга. Причём в замедленном режиме. Мне в тот момент тоже показалось, что кто-то нажал на специальную кнопочку, и всё вокруг замедлилось, включая нас… Гм… Интересно, почему такое произошло между нами? Может, наши чувства взаимны? Может, и в самом деле, у него ко мне что-то есть? Хотя нет, не может… Тот, у кого что-то есть, на других смотреть не будет. А он смотрит… и не просто смотрит, а ещё и трогает.

Я прикрыла глаза и, сама того не желая, вновь очутилась на лестничной площадке: он сжимает мою руку, а я смотрю ему в глаза и вижу тёмные зрачки и кучу мелких лучиков вокруг. Они так завораживают… и их так много, что не потеряться в них просто невозможно. Каким-то образом из памяти вырывается его запах, и, дурманя, опрокидывает в бездну. Я в ужасе распахиваю глаза, но ощущения не отпускают. Моё тело ещё в их власти. Резко сажусь и включаю лампу, висящую на стене. Её бледный рассеивающийся по комнате свет прогоняет наваждение. На глаза наворачиваются слёзы. Мне безумно хочется повернуть время вспять и вернуть всё на свои места. Вот я. Вот он. И между нами – ничего. Я счастлива. Он счастлив. Ну, почему нельзя вернуть то время? Почему? Зачем я тогда побежала на третий этаж, а не на первый? Зачем он на меня тогда так посмотрел? Зачем? Судьба? К чёрту судьбу, я не верю в неё… Не верю.

***

22-23 октября. Грустные дни.… Мы так и не помирились. Но, всё также продолжали встречаться взглядами. И после каждой встречи, тысячи осколков плясали свои безумные танцы в сердце.... Кто бы знал, как это больно… Кто бы знал…

Сидя на алгебре, всё думала о том, как это ужасно влюбляться, когда ты ещё учишься… Учёба тогда превращается в полный кошмар! А от этого кошмара невыносимо болит голова…. И единственное, чего хочется, так это спрятаться ото всех. А спрятавшись, забыться и уснуть сладким безмятежным сном. А после проснуться, и, прислушавшись к себе, с радостью обнаружить, что небеса наконец-то сжалились и даровали сердцу желаемую свободу от тяжеленных пут любви.

В одной книжке читала, что стоит чего-нибудь сильно пожелать, очень-очень сильно, то это обязательно сбудется. То есть если верить этой книжке, стоит мне захотеть не любить, очень-очень сильно, то моё сердце освободится. Так вот, я желаю не любить. Я желаю этого всеми фибрами своей души и каждой клеточкой своего тела. Всё моё нутро не просто об этом просит, оно вопит… Вопит на всю вселенную…

…Вот сейчас я выйду в коридор, увижу его и…

ААААААА! Блин! Блин!

…сказок не бывает…

…наши глаза вновь тонут друг в друге…

Говорят, что глазами можно сказать больше, чем на словах. Если верить им… моё чувство взаимно. А если оно взаимно, то смысл от него избавляться? Может наплевать на все запреты и отдаться на милость этих сумасшедших чувств? Может эти чувства того стоят? Может это как раз то, ради чего все и живут?

А вдруг его глаза врут? Вдруг я вижу в них то, что мне хочется видеть, а не то, что они говорят, на самом деле? Вдруг…

***

24 октября. Сегодня, неожиданно увидев меня, он воскликнул: «Здорово, Людддддка!» Я ему не ответила: я ведь вовсе не Людка! И долго же он тянул эту «дддд», как будто не знал, что выбрать: «Людка» или «Людмила».

Дома сестра сообщила, что когда я прошла мимо него, он послал мне воздушный поцелуй, но, встретившись с ней взглядом, ойкнул, засмеялся и пошёл вниз.

Она также передала мне один из их разговоров. Он сказал, что на дискотеке, он становится смелее. И, повернувшись к ней, спросил: «А ты, Тоня, пойдёшь на дискотеку?» «Да» – ответила она. «А Люда?», – поинтересовался он. «Да», – вновь ответила сестра.

Поговорив с сестрой, всегда начинала верить в его чувства. Сомнения отступали, и я позволяла себе немного помечтать. Вот и в этот раз, лёжа в постели, я побрела в мир сладких грёз. Брела и брела, слушая голос своего сердца и ощущения своего тела… Брела до тех пор, пока не оказалась с ним лицом к лицу, утопая в неисчислимом десятке мелких лучиков его глаз, пока взгляд не упал на его губы с мелкими едва заметными впадинками… когда это случилось, в животе встрепенулись миллиарды бабочек, до ужаса испугав своим щекотаньем… Я резко села, проклиная свою память, умеющую так хорошо всё запоминать и своё воображение, умеющее так живо всё представить… Широко открыв глаза, и вцепившись в одеяло, я зашлась в безмолвном крике, гоня прочь видения и мысли…

***

25 октября. Мы шли с Мирой по коридору, когда между нами неожиданно кто-то вклинился, обнимая нас за плечи. Увидев, что это Сергеенко, я торопливо скинула его руку с плеча.

– Куда идёте? – спросил он весело.

– Никуда, – бросила подруга. Выпустив её, Сергеенко поймал меня за плечи и притянул к себе:

– Людмила! Подруга дней моих суровых! Голубка дряхлая моя!

– Сам ты дряхлый, дурак!

Он засмеялся:

– Это стих такой.

– Иди ты со своим стихом, знаешь, куда?

Хихикнув, он обогнал нас и скрылся за поворотом коридора, а я всё продолжала ворчать…

***

27 октября. Кто-то сказал ему, что я купила себе новые сапоги. И, представьте себе, он прибежал на них посмотреть!!!

– Людмила! У тебя говорят сапожки новые? – спросил он, подходя к моей парте. Я, фыркнув, отвернулась. Мы, вообще-то, ещё в ссоре.

– Покажи!

– Зачем? – спросила я грубо.

– Заценю! – хмыкнул он, проводя несколько раз рукой по волосам от макушки до лба.

– Ты чё совсем?

– Ну, покажи! – я отрицательно мотнула головой, и тогда он наклонился и полез под парту.

– Дурак! – воскликнула я, возмущенно соскакивая со стула.

Он в ту же секунду выпрямился, и, мило улыбнувшись, сказал:

– Классные! Мне нравятся.

А потом, развернувшись, он медленно направился к выходу. Уже выходя, оглянулся. Наши взгляды встретились. Душа рванулась навстречу ему и обняла его за плечи. Настолько он был милым в тот момент, настолько тёплым и родным, что если б не одноклассники вокруг, если б… не непонятки между нами, то обнимала бы его сейчас не только моя душа, но и моё тело…

***

На дискотеку, посвященную началу каникул, он не пришёл.

***

7 ноября. Каникулы пролетели быстро. От чувства избавиться так и не получилось. Начавшаяся учеба была в тягость. Не хотелось абсолютно ничего. Через два дня день рожденье. Марина Степановна предложила провести день именинника, устроив вечером в субботу небольшое чаепитие. Мы согласились. В сердце поселилась надежда: а вдруг произойдет чудо? Вдруг?

***

9 ноября. Утром вошла на кухню позже всех. Сестрёнки и мама уже ждали меня с подарками в руках. Когда мама стала меня поздравлять, я разревелась. Она крепко обняла меня, пытаясь утешить, но это вызвало только новый поток слёз. Я зарылась в маме, пытаясь найти утешение в её тёплых объятьях.

…но утешение не приходило…

Мне было так горько… Я думала, что моё детство пустилось от меня в бега, в тот день, когда папка предал нас… Я думала, что моё детство окончательно скрылось из вида, в тот день, когда я увидела папкину руку (шершавую загрубевшую руку!!!), на талии той женщины… Но я ошибалась. Несмотря ни на что, моё детство до недавнего времени было со мной. Было! Оно вернулось ко мне, смогло найти дорогу, как только сердцу удалось принять боль, прожить её всю до мельчайшей клеточки и убить любое воспоминание о том, кого я когда-то знала, того, кто, когда был для меня больше, чем просто отец. Детство было! Было рядом! Было до тех пор, пока моё грёбанное сердце не вздумало полюбить Сергеенко…

Теперь оно ушло…

Навсегда…

Не спрашивая на то разрешение. Даже не попрощавшись… Оно просто ушло.

Ушло безвозвратно… Я это чувствовала, понимала, но не хотела принимать.

***

11 ноября. Вечер. Марина Степановна, моя подруга Мира и я спешили к школе. На улице уже было темно, редко, где горели фонари, а путь от водокачки до школы вообще не освещался. Около школы я поскользнулась и упала, послышался хруст разбитой кружки. Я была расстроена, и слишком громко возмущалась. Мира пыталась меня успокоить, убеждая, что посуда бьется на счастье. Но меня было не переубедить. Я приготовилась к худшему. «Сегодня не мой день, – твердила я себе без конца. – С чего ты взяла, что сегодня что-нибудь произойдет и твоя жизнь изменится? Вот с чего?! Глупая!!!»

Чаепитие было решено провести в столовой. Ожидая пока подойдут остальные, мы сдвинули вместе несколько столов, разложили по тарелкам угощенья, вскипятили чай. Подружка устроилась у магнитофона, подыскивая песенки к случаю, а я решила выйти в коридор, чтобы посмотреть, не идут ли остальные. Подойдя к окну, я сразу увидела Сергиенко, и потом только обратила внимание на остальных. Они шли дружно, весело болтая и громко смеясь. Моё сердце подскочило в груди и застучало так, что, кроме его стука, в этом мире больше не осталось звуков. Когда они скрылись из вида (вход в школу был с обратной стороны), я наконец-то пришла в себя и со всех ног бросилась в столовую:

– Марина Степановна, там с нашими девчонками 10 класс припёрся! Там один человек, которого я вообще не хочу видеть! Совершенно не хочу!

– А кто там пришёл конкретно-то? – спрашивает она.

– Сергеенко, Ромашкин, Казаркин и Угин… – отвечаю я.

– Сергеенко – то можно перетерпеть, а вот Угина… – замечает она.

– Марина Степановна, я ненавижу Сергеенко! Я не хочу, чтобы он был тут! Вы понимаете? Я не хочу!

– Что, неровно дышит? – спрашивает она, и на этих словах, моя подруга выходит из столовой. – Он, однако, так ко всем дышит.

– Ко всем-то ко всем, а ко мне по-особенному, – сказала я и пошла в коридор к Мире.

Подруга сидела на подоконнике, между стеной кабинета и стеной фойюшки. Села к ней. Ворчу. И чуть не плачу. Слова Марины Степановны ненароком задели за живое. Он, значит, ко всем неровно дышит. Ко всем… Боже мой, какая же я глупая! Обидно до слёз. Я ведь шла сюда и мечтала, чтобы он тоже пришёл… чтобы мы поболтали и наконец-то оставили все наши непонятки позади, чтобы обнял, чтобы… Вот глупая! Очевидно же, что он – мне не пара, что он – бабник, а я просто марионетка в его руках! И, судя по всему, он просто смеётся над мной. Глупая! Глупая!

Как только услышали их голоса, сразу бросились в столовую. Сели. Отчего-то стало страшно. Первым, как и следовало ожидать, зашёл Сергеенко и сразу пошёл ко мне. Протянул печеньку в виде рыбки (крекер):

– Людка, будешь рыбку? – я сердито отвернулась. Тогда он обратился к Мире: – Здорово, Мирка! Будешь рыбку?

Потом развернулся и пошёл снимать куртку. Крючки для верхней одежды были прямо в столовой у выхода. Потом вместе с Казаркиным сел напротив меня.

Мира вышла. Остальные тоже. Мы остались втроём: я, Сергеенко и Казаркин. А Сергеенко, вдруг, обращаясь к Казаркину, воскликнул:

– Смотри, смотри, Людка-то как прикольно сидит!

Я, посмотрев с досадой на него, встала и направилась к выходу, а вслед понеслось:

– Люда, ты куда? Люда, ты что обиделась? Люда, посиди с нами!

В душе мне почему-то безумно захотелось вернуться… И посидеть рядом с ним, и поболтать… Может быть из этого бы и что-нибудь вышло… Но я пересилила своё желание… Нельзя! Нельзя! Вон даже Марина Степановна утверждает, что он ко всем так дышит. Так зачем мне тогда самой бросаться в огонь? Чувств у него нет. А мои… от этого только будут разгораться ярче! А мне этого вовсе не надо! Повоюю с ними и как-нибудь справлюсь! Ведь сейчас всё равно не время любить. И тем более, ему этого не надо! НЕ НАДО! Ещё и Людкой стал называть!!!

В коридоре присела к Мире и Ромашкину. Сидели болтали. Остальных видно не было, куда-то исчезли, будто и не приходили. Они вернулись все только минут через десять. А ещё через какое-то время из столовой вышла Марина Степановна, и пригласила всех к столу. Ромашкин сразу же скрылся в столовой, Мира тоже встала: