- -
- 100%
- +
Пролог
Город раскинулся на семи холмах, и в этом было что-то от старой Москвы, только уменьшенной, приглушённой, будто смотришь на неё через подёрнутое дождём стекло. Триста километров до столицы, это расстояние небольшое, но достаточное, чтобы чувствовать себя провинцией. Сюда долетали отголоски столичной жизни: мода, слухи, амбиции, но, долетая, гасли, оседали пылью на тротуарах и витринах.
Город жил своей особенной, чуть ускоренной по сравнению с глубинкой жизнью: троллейбусы, маршрутки, пробки на центральных улицах в час пик, торговые центры с яркими вывесками и кафе с претензией на европейский лоск. Но под этим верхним слоем угадывалась всё та же провинциальная неторопливость: соседи знали друг друга в лицо, продавщицы в магазинах помнили, кто что обычно берёт, а вечером город затихал, будто выдыхал, и на улицах оставались лишь редкие пары да фары проезжающих машин.
Медицинский университет занимал целый квартал в центре: старый корпус с колоннами из серого камня, построенный ещё в позапрошлом веке, соседствовал с новым зданием из стекла и бетона, где размещались лаборатории и администрация. Между ними раскинулся сквер с липами, фонтаном и вечным скоплением студентов, уткнувшихся в телефоны, спорящих, целующихся. Осенью листья засыпали дорожки золотом, и в воздухе стоял тот особый, чуть горьковатый запах, который бывает только в медицинском университетском городке: смесь формалина, сухих трав, старой бумаги и молодых надежд.
Здесь, в этих стенах, пересекались судьбы.
Глава1
Андрей Петрович Вересков поднялся в свой кабинет на втором этаже старого корпуса в семь утра, как делал это уже десять лет. Он любил приходить рано, до того, как здание наполнялось гулом голосов и топотом ног. В звенящей тишине родного университета его мысли работали чётко и ясно. Он легко составлял план научной статьи или готовил её перевод для зарубежного солидного журнала. Профессор биологии с мировой известностью, был скромен в быту и на работе никак не выделялся из многих таких же профессоров университета. В свои пятьдесят четыре года он никак не мог смириться с необходимостью работы на кафедре, а не в очередной экспедиции.
Вересков отличался высоким ростом и слегка сутулой осанкой, свойственной тем, кто много лет проводил в архивах и полевых экспедициях. Его лицо выделял крупный нос с выразительной горбинкой и лучистые серые глаза, в которых угадывался живой ум и любопытство. Седая взлохмаченная шевелюра всегда казалась особенно неукротимой, словно на ней до сих пор отпечатывались следы жаркого ветра далёких стран. Загорелая кожа и лёгкие морщины вокруг глаз выдавали опытного путешественника, а не кабинетного учёного.
Он носил старомодные очки в тонкой металлической оправе, которые вечно сползали на кончик носа. Одевался в старый твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях по привычке, оставшейся с тех времён, когда каждый предмет одежды служил годами и был дорог. Под пиджаком обычно носил простую рубашку, чаще всего белую или голубую, без галстука. На левом запястье отцовские старые механические часы с потёртым ремешком. Они не раз выручали там, где современные отказывали. Вот только ботинки выдавали его стремление к некоторому щегольству. Дорогие, добротные, сшитые на заказ у известного мастера в Вене. За обувью он следил тщательно. Хорошая обувь это комфорт. А комфорт нужен для хорошего самочувствия и полноценной работы.
Профессор был крайне противоречив: его массивное тело, созданное природой для тяжёлой работы, сочеталось с робостью и крайней застенчивостью; глубокая эрудиция и почти энциклопедические знания в своей области - с рассеянностью, из-за которой он мог забыть, какое сегодня число или день недели; мировая известность - с абсолютной неспособностью вести светские беседы.
Кабинет его не был обычным рабочим местом. Это была часть его жизни. В книжных шкафах, стоящих вдоль стен, стояли рядами его монографии, переведённые на различные языки и толстенные фолианты признанных знаменитостей. Они соседствовали с банками, заполненными формалином, где покоились неведомые существа. В деревянных ящичках со стеклом - коллекции засушенных редких насекомых. На письменном столе громоздились рукописи, учебники, лупы, карандаши и ручки. На тумбочке рядом со столом сверкал металлом новейший электронный микроскоп. А рядом, на подоконнике, из-за занавески выглядывал череп какого-то примата с нахлобученной на него летней панамой.
В кабинете витал устоявшийся годами запах старинного дерева с лёгкой горчинкой лака и воска. А где-то в углу таился едва заметный запах сырой штукатурки и старого здания. Всё это напоминало о временах, когда кабинет впервые наполнился тёплым светом и шорохом бумажных страниц.
Он был человеком, который прожил большую часть жизни наедине со своей наукой. Его уважали и очень ценили в университете. Его лекции никогда не пропускали студенты, настолько они были яркими и насыщенными удивительными примерами из его экспедиций. Коллеги не конфликтовали с ним и отмечали его доброту и порядочность, доходившую до щепетильности. Но уже очень давно в его душе царила тишина. Та самая, которую он сам выбрал ещё в далёкой юности и к которой привык так, что уже не замечал её.
Вересков был одинок. Одиночество выросло, как мох на камнях его путешествий, стало неотъемлемым. Сначала время не хватало даже на самого себя. Студентом, он ночами просиживал над конспектами, потом лекции, зачёты, экзамены. Он был самым прилежным учеником института. Потом его стали приглашать в экспедиции. Он с юношеским пылом окунулся в этот увлекательный мир, проводя ночи под открытым небом или ютясь в старой хижине местных племён. Только в последние годы, нажив приличный капитал, профессор смог построить дом и обзавестись небольшим штатом прислуги. Теперь появилось время и для себя.
Тогда и ощутил Вересков особую пустоту в душе, особенно по утрам, когда солнце золотило облезлые стены его кабинета. Ему хотелось чего-то простого, человеческого. Тёплого.
От этих мыслей уважаемый профессор замирал, как мальчишка, и стеснялся дальше их развивать. Он с усердием брался за работу. Её всегда хватало с избытком.
В это же утро, на третьем этаже нового просторного корпуса, Анна Викторовна Ветрова со вздохом разбирала конспекты первокурсников. Она ненавидела утро - поспать бы ещё часок. А приходилось подниматься рано, чтобы не попасть в утренние пробки.
Ей было двадцать восемь. Стройная, подтянутая, с гордо посаженной головой, она выглядела, как молодая изящная статуя, внезапно ожившая и осознавшая свою силу. В каждом движении ощущалась сдержанная энергия, взгляд был прямым и открытым. В осанке читалась внутренняя уверенность и привычка держать себя в руках. Однако, при более пристальном взгляде, чувствовалась какая-то усталость, словно она уже прожила несколько жизней и теперь равнодушно досматривала последнюю.
Она была младшим преподавателем, вела семинары у первокурсников и писала диссертацию, в которую сама не верила. Наука не интересовала её. Она пыталась поддерживать интерес к ней ровно настолько, чтобы не утонуть в рутине. Её настоящая, всепоглощающая страсть жила в другом месте. Вечерами после работы, едва перекусив, Анна бежала в танцевальный зал. Там она превращаясь в страстную, темпераментную, жгучую танцовщицу. Она всем сердцем любила латиноамериканские танцы. Они воплощали огонь, заключённый в каждом движении, вспышку эмоций. Возможность говорить телом то, чего не скажешь словами.
Никто из её знакомых даже не подозревал, что Анна не просто танцует, а живет в этом ритме. Многие считали её увлечение таким же спортом, как, например, фитнес. Для окружающих Анна была обычным «синим чулком», безупречным сотрудником кафедры и холодной, строгой, отрешённой от человеческих эмоций женщиной.
Она и сама почти поверила в это.
Почти.
Где-то глубоко внутри, под слоем золы и пепла прежних, неудавшихся отношений и горой несбыточных надежд, ещё тлел уголёк. Он не давал ей покоя, обжигая её тело, дразня и маня надеждой на яркую, дерзкую, наполненную страстью жизнь. Но чем больше этот уголёк посылал бессонных ночей, тем более жестоко она гасила его. Надеяться было не на что. В её годы она стояла далеко в конце очереди невест.
Анна боялась огня. Боялась боли, которое приносит очередное разочарование. Ей хотелось покоя, уюта, стабильности и уверенности в завтрашнем дне.
Но огонь никак не хотел с этим считаться.
Утро в университете было самым обыденным. Студенты спешили на лекции, сонные и взъерошенные, с сумками наперевес. Преподаватели курили на тесном пятачке для курения, обсуждали новости и ругали ректора. Где-то в столовой гремели посудой, и запах свежих булочек с изюмом расползался по коридорам, смешиваясь с запахом сырости и старой краски.
Вересков вышел из кабинета и спускался в лабораторию. Он шёл, как всегда, погружённый в свои мысли, не замечая никого и ничего вокруг. Воротник его старого пиджака был поднят, волосы взлохмачены. В руках профессор нёс старенький потрёпанный портфель.
Анна в тот момент бежала к подруге на кафедру фармакологии. Срочно требовались новые материалы к лекциям, утверждённые Министерством. Она увидела профессора издалека, он шёл сутулясь, небрежной походкой и рассеянно скользил взглядом по лицам. Не заметив Анну, прошёл мимо. Она проводила его взглядом, и что-то внутри неё дрогнуло. Будто она увидела отражение собственного одиночества.
«Вот ведь, такой известный человек, симпатичный мужчина, а тоже один», — мелькнуло в голове.
Она покачала головой, отгоняя ненужные мысли, и побежала дальше. Ей предстояло срочно подготовить новые материалы к лекциям.
А он даже не подозревал, что стал объектом мимолётного внимания. Быстро скрылся за дверью лаборатории, где его ждали колбы, препараты и тишина.
Они существовали рядом, эти двое одиноких людей в городе на семи холмах. Не знавшие, даже не предполагавшие, что скоро их пути пересекутся. Эта короткая встреча изменит и перевернёт всю их размеренную, но пустую жизнь.
Глава2
Октябрь в том году был похож на тёплое озеро, поверх которого стелился сырой пар. Дожди приходили холодными ночами тайно, с тихим шорохом, пока город спал. А днём над улицами тяжело свисало серое небо, словно промокшее одеяло, пропитанное влагой. Воздух казался густым и вязким, обволакивая всё вокруг терпким ароматом раздавленной листвы и едким дыханием машин. Город на семи холмах кутался в туман, как в старый плед, и жил своей суетливой жизнью.
В университете пахло сыростью и плесенью. Старые радиаторы едва тёплые, совсем не грели. На подоконниках держались лужицы влаги, сочившейся из разбитых рам. Студенты ходили хмурые, сонные, одевшись в свитера и теплые куртки. Преподаватели пили чай чаще, чем обычно, и говорили вяло и вполголоса, будто с ярким солнцем пропала и яркость звука.
Анна Викторовна в то утро чувствовала себя разбитой. Вечером допоздна она отрабатывала сложные элементы танца, который ей не удавался совсем. Только повторив бесконечное число раз и под другую музыку, она осталась довольна. Но домой пришлось добираться пешком, транспорт уже не ходил. А ночью совсем не спалось: лежала, глядела в потолок, и слушала шум дождя. Мысли были вязкие, тягучие, беспокойные. В полудрёме раздался пронзительный звонок будильника. Анна долго стояла под горячей водой, потом долго выбирала одежду, хотя и выбирать было нечего. В итоге надела тёмно-серую юбку, белую блузку и старый кардиган, довольно поношенный. Собрала волосы в небрежный пучок, посмотрела в зеркало и поморщилась. «Синий чулок», — сказала она своему отражению и вышла из квартиры.
Квартира её была съёмной, маленькой, не очень уютной. Однокомнатная, на четвёртом этаже панельного дома, с видом на пустырь и ржавые гаражи. Она не любила эту квартиру, но и не стремилась менять. Зачем? Купить квартиру на зарплату она не сможет, а съёмные квартиры все одинаковые.
В аудиториях кафедры было пусто. Она пришла самой первой, включила свет и села за свой стол. Впереди был обычный день: две пары лекций, семинар, проверка лабораторных работ, возможно, собрание. Она открыла журнал, но не могла сосредоточиться. Буквы расплывались перед глазами.
— Анна Викторовна, — в дверь просунулась голова декана с кафедры биологии, седого, вечно чем-то озабоченного мужчины. — Вы сегодня не заняты с двенадцати до часу?
— Нет, — ответила она, не поднимая глаз. — А что?
— Тут такое дело... У нас старший лаборант заболела гриппом. Температура сорок. А у Верескова лекция в час. Препараты для демонстрации не готовы. Выручите, пожалуйста, а? Я понимаю, что не ваша работа, но больше никого найти не могу. Все разболелись.
Анна подняла голову. Вересков. Тот самый профессор, о котором она думала иногда, сама не зная почему. Высокий, сутулый, с вечно отсутствующим взглядом. Она видела его в коридорах, но он никогда не замечал её. Впрочем, он никого не замечал.
— Ладно, — кивнув, сказала она. — Приду.
Декан облегчённо вздохнул, кивнул и исчез.
Анна снова посмотрела в окно. Дождь усилился. По стеклу ползли кривые струи, искажая очертания голых деревьев. Ей стало вдруг тоскливо, но она отогнала это чувство. Конечно, идти под дождём в другой корпус не хотелось, но помочь нужно. В конце концов её заменял же кто-то на время болезни.
Лаборатория кафедры биологии находилась в старом корпусе, в конце длинного коридора с высокими сводчатыми потолками. Здесь пахло иначе, чем на её кафедре. Тут больше пахло древним, музейным: формалином, пылью, старым деревом. На подоконниках стояли банки с какими-то заспиртованными необычными существами. Засушенные травы, цветы, листья висели в самых разных местах. И во всех местах в беспорядке висели плакаты, диаграммы, таблицы.
Анна вошла, огляделась. Никого. Только тишина, нарушаемая мерным тиканьем старых часов где-то в глубине. Она сняла пальто, повесила на крючок и надела белый халат, который оказался ей велик. Рукава пришлось подвернуть.
На столе уже лежали приготовленные кем-то стеклянные пластинки, покровные стёкла, пипетки. Рядом стояли колбы с растворами. Почему-то колба с аммиаком была открыта. Резкий запах щипал ноздри.
Анна принялась за работу. Она старалась быть аккуратной, но всё валилось из рук. Стекла скользили, пипетка выпала из пальцев и закатилась под стол. Она наклонилась, чтобы достать, и едва не опрокинула штатив с пробирками.
— Чёрт, — выдохнула она, чувствуя, как раздражение поднимается внутри. Раздражение на себя, на этот дурацкий день, на всю свою жизнь, в которой она занимается не своим делом.
Именно в этот момент дверь распахнулась.
На пороге стоял Вересков. Он просто вошёл без стука и предупреждения, потому что это была его лаборатория, его мир. Он был в том же старом пиджаке, волосы взлохмачены, очки сползли на кончик носа.
— Здравствуйте, — произнёс он, и голос его был низким, чуть хриплым, но не резким. — Вы...
— Я с кафедры химии, — выпалила Анна, ненавидя себя за то, что голос прозвучал слишком высоко. — Ваш лаборант... Людмила... заболела. Меня попросили помочь.
— Заболела? — переспросил он, нахмурившись. — Ах да, верно. Людмила. Да, сейчас грипп ходит. Ну, пусть выздоравливает. Спасибо Вам за то, что согласились помочь.
Он сделал шаг внутрь, и взгляд его сразу наткнулся на лужицу аммиака, расплывающуюся по столу. Анна проследила за его взглядом и почувствовала, как краска заливает лицо. Она не заметила, когда именно это произошло. Наверное, когда наклонялась за пипеткой.
— О Господи, — тихо сказал он. — Вы обожглись?
— Нет-нет, — она замотала головой. — Просто пролила. Сейчас всё уберу.
Она рванулась к раковине, схватила первую попавшуюся тряпку, но та оказалась сухой и жёсткой. Анна замерла, не зная, что делать. А он стоял и смотрел на неё с каким-то тихим, почти отеческим участием.
— Позвольте, — сказал он.
Вересков снял свой пиджак, небрежно бросил его на спинку стула. Накинув лабораторный халат, подошёл к шкафу, взял с полки чистую белую тряпку и намочил её под краном. Затем приблизился к столу и начал спокойно, методично вытирать лужу. Его движения были точными, неторопливыми. Он не суетился, не злился, не выговаривал ей. Просто убирал.
Анна стояла в ступоре. Ей было стыдно, но не за пролитый реактив. Она переживала, что профессор видит её беспомощной, неуклюжей, нелепой. Она привыкла, что за ошибки ей выговаривают или устраивают разнос. Их декан был суровым, скрупулёзным человеком. А тут ей просто помогли. Без выговоров о неосторожности и невнимательности, без осуждения.
— Ну вот, — Вересков выпрямился и впервые за всё время посмотрел на неё по-настоящему. Не сквозь, а прямо в глаза. — Теперь Вы мне напоминаете... одного моего аспиранта. Он тоже всё время что-нибудь опрокидывал. Всю экспедицию на Галапагосах ходил в пятнах от реактивов. Но в итоге защитился лучше всех.
Он усмехнулся своим воспоминаниям. Усмешка вышла тёплой, мальчишеской, неожиданной для его серьёзного лица.
Анна почувствовала, что краснеет ещё сильнее.
— Я не аспирант, — пробормотала она. — Я младший преподаватель. Ветрова. С кафедры химии.
— Ветрова, — повторил он, словно пробуя фамилию на вкус. — Химия. Хм. А я думал, Вы... впрочем, неважно. Спасибо, еще раз, что пришли на помощь.
Он снова отвернулся к столу, начал перебирать подготовленные ею пластинки. Анна стояла, не зная, что делать: то ли уйти, то ли остаться. Ей хотелось поскорее исчезнуть, но она боялась, что это будет выглядеть невежливо.
— Вы, наверное, торопитесь, — произнёс он, не оборачиваясь. — Я сам закончу. Спасибо Вам.
— Да, конечно, — она попятилась к двери. — Извините ещё раз за...
— Забудьте, — бросил он. — Раствор аммиака, между прочим, прекрасный антисептик. Так что Вы даже помогли, тут давно стоило продезинфицировать.
Он снова усмехнулся, слегка повернув лицо, и Анна вдруг заметила, что у него очень светлые глаза, с лучиками морщинок в уголках. Глаза человека, который много смеялся и много смотрел вдаль.
Она выскользнула за дверь, на ходу снимая испачканный халат. Сердце билось ровно, но в груди остался неприятный осадок. Она не понимала, почему эта встреча выбила её из колеи. Наверное, потому, что она оказалась в нелепом положении, да ещё и пред известным профессором. Или потому, что в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на интерес.
В тот вечер Вересков сидел в своём кабинете допоздна. Лекция прошла хорошо, но он полностью забыл о чём говорил. Перед глазами стояла картина: невысокая стройная женщина с короткими волосами, в белом халате, который был ей слишком велик, стоит посреди его лаборатории. Она сжимала в руке колбу, и смотрела на него с таким отчаянием, словно сейчас её расстреляют. А на шее у неё необычный медальон в виде маленькой серебряной туфельки. Когда она наклонилась над столом, кулон выскользнул из-под воротника блузки и качнулся на цепочке. Почему-то эта деталь врезалась в память сильнее всего.
Он откинулся на спинку стула, потер переносицу. В кабинете было тихо, только громко тикали часы на стене. Это памятный подарок от коллег из Трансильвании, старые, с медным маятником. За окном сгущались сумерки. Город засыпал, и в этой сонной тишине его одиночество ощущалось особенно остро.
Он вдруг понял, что не помнит, когда в последний раз разговаривал с женщиной не о работе. Когда держал кого-то за руку. Когда просыпался не один. Забыл, как пахнут волосы женщины, какая помада на вкус.
Он знает несколько языков, но не знает, как сказать женщине, что она красива. Он переплывал реки, поднимался в горы, спал под открытым небом в сорокаградусный мороз. Но панически боится показаться нелепым в глазах этой скромной преподавательницы с кафедры химии.
Ветрова. Какое-то осеннее, холодное имя. Но в ней самой, в её испуганных карих глазах, в её неловкости, в этой серебряной туфельке на шее было что-то трогательное. Что-то, чего ему отчаянно не хватало.
Он поднялся, подошёл к окну. В темнеющем небе зажглись первые звёзды. Он смотрел на них и думал о том, что всю жизнь бежал от простого человеческого счастья. Он был предан науке и самозабвенно совершал подвиги во имя неё. Но теперь, в этом тихом кабинете, среди чучел птиц и заспиртованных существ, он понял, что устал. Устал от одиночества, от пустых вечеров в тишине, будто сам стал частью этой музейной экспозиции.
Он взял со стола телефон, долго держал его в ладони, глядя на тёмный экран. Ему вдруг захотелось позвонить ей. Просто услышать её голос. Но он не знал номера. И не знал, что сказать.
— Глупость, — произнёс он вслух. — Какая глупость.
Он положил телефон обратно, погасил лампу и остался сидеть в темноте, слушая, как дождь стучит по карнизу.
На следующий день Анна снова встретила его в коридоре. Она готова была сделать вид, что не заметила, но он сам остановился. Сначала почти споткнулся неловко, как будто собирался пройти мимо. Потом резко повернулся.
— Ветрова, — сказал он. — Анна... э-э...
— Викторовна, — подсказала она, чувствуя, как внутри всё сжимается от неожиданности.
— Да, простите. Анна Викторовна. Вы не заняты в пятницу вечером?
Вопрос был задан таким тоном, будто он спрашивал о расписании поездов.
— Я... нет, — ответила она, растерявшись.
— Прекрасно. В драматическом дают «Вишнёвый сад». Я, признаться, не большой театрал, но хотел бы посмотреть. Вы составите мне компанию?
Он смотрел на неё прямо и серьёзно, без тени улыбки. В его глазах не было смущения или робости. Только сосредоточенность человека, который принял ответственное решение.
Анна открыла рот, чтобы отказаться. Потому что это было неожиданно и странно. Она никак не могла предположить, что заинтересует профессора.. Но вместо этого улыбнулась и произнесла:
— Да.
Вересков кивнул, коротко и сдержанно, как будто она только что подтвердила его научную гипотезу.
—Вот и славно. Я заеду за Вами в шесть. Скажите адрес.
Анна продиктовала адрес. Профессор тщательно записал в телефон и ушёл, оставив её стоять посреди коридора с ощущением, что земля только что сделала полный оборот вокруг своей оси.
Но это было не волнение перед свиданием. Это было скорее удивление от самой себя. Зачем она согласилась? Ведь он не её типаж мужчины. Он хороший, спокойный, надёжный. Но её сердце не вздрагивает и не трепещет. В животе не кружатся бабочки и тело никак не реагирует на его присутствие. Просто он такой-же одинокий, как она. Щемящая жалость к самой себе разлилась в душе и поднялась к глазам.
«Может, это шанс?» — мелькнула мысль.
Она отогнала её. Но в мозгу копошилось сомнение: если она останется одна, то проживёт эту жизнь впустую. А этот человек может дать ей то, чего у неё нет и, возможно, никогда не будет, - стабильность. Пусть без пылающей страсти и яркой любви.
Глава3
Пятница наступила быстрее, чем Анна ожидала.
Всю неделю она жила как в тумане. Преподавала, проверяла тетради, отвечала на вопросы студентов, но мысли её были далеко. Она постоянно думала о Верескове, хотя пыталась не думать вовсе. Но где-то на краю сознания, как заноза, сидело это странное чувство: предвкушение, смешанное со смутным раздражением.
«Вишнёвый сад». Она читала пьесу ещё в школе, поэтому помнила лишь общий сюжет и несколько цитат, которыми изредка козыряла. Чехов всегда казался ей скучным: слишком много разговоров, слишком мало действия. Теперь же, глядя на афишу на тёмной витрине театра, она вдруг подумала, что эта история о людях, не сумевших удержать своё счастье, слишком похожа на её собственную жизнь. Ей стало не по себе, и она поспешно отогнала эту мысль.
В пятницу она вернулась домой и долго стояла перед распахнутым шкафом. Одежды было немного, и вся она казалась неподходящей. Слишком строгая. Слишком блёклая. Слишком... учительская. Она перебирала юбки и блузки, как будто от этого зависела её судьба.
В глубине души она понимала: от этого свидания и правда может зависеть её судьба.
Вересков был не просто профессором. Это человек с мировым именем, с положением, с весьма значительными деньгами. Анна знала это. Знала, что у него дом в престижном районе города, у реки, в тихом зелёном посёлке, где селились люди с достатком, ценящие покой. Знала, что у него уникальная оранжерея, прислуга, огромная библиотека. Что он часто ездит в заграничные поездки на конференции, симпозиумы, конгрессы. Много публикуется в зарубежных журналах. Его знают и уважают во многих странах мира. Но тем удивительнее было, что он совершенно одинок. Часто его личная жизнь была предметом досужих домыслов и сплетен. Но Вересков никого никогда не посвящал в её подробности. Тем загадочнее он выглядел. Хотя и не подозревал об этом.