Когда сгорает рассвет

Женщина чуть отстранилась, мягко приподнимая лицо дочери. В золотистых бликах её глаза сияли первозданной чистотой.

— За что ты просишь прощения, дитя?

— Это… это я… — Лили задыхалась, размазывая слезы по щекам; голос дрожал под грузом многолетней, невысказанной вины. — Ты умерла из-за меня. Я — причина твоей смерти.

— О, глупое моё сердце... — Мать печально улыбнулась. Её пальцы, пахнущие весенним дождем и сухими цветами, бережно убрали прядь волос за ухо Лили. — Если бы я знала тогда, что цена твоей жизни — моя смерть... неужели ты думаешь, я бы колебалась хоть секунду?

Лили замерла.

— Ведь у меня есть ты, — тихо, но твердо продолжила женщина. — Моя прекрасная, моя сильная девочка. Я вижу каждый твой шаг. Я никогда не оставляла тебя одну.

— Правда? — выдохнула девушка, и в этот миг она снова стала той маленькой сиротой, дрожащей от холода в пустых залах.

— Конечно… — Женщина коснулась губами её лба, но в нежном голосе вдруг прорезалась ледяная нота. Она отстранилась. — Но помни, Лили... Не впускай тьму в свое сердце. Если ты позволишь ей поглотить себя, я больше не смогу тебя видеть. Путь ко мне будет закрыт навсегда.

— Но, мама… — голос сорвался, — я не могу… я…

— А теперь иди. Мое время вышло, — женщина решительно отняла руки. Её изумрудное платье, еще секунду назад пахнувшее розами, вдруг подернулось серым налетом пепла. Она развернулась и стала быстро уходить вглубь сада, прочь к каменной арке, которая казалась лишь бледным наброском на фоне гаснущего неба.

— Нет, не уходи! Только не снова! — закричала Лили, бросаясь следом.

Райский сад вокруг начал рассыпаться. Золотистая пыльца обратилась в колючую ледяную крошку, а сладкое щебетание птиц сменилось надрывным, предсмертным карканьем ворон. Лили бежала, но каждый шаг давался ей с мучительным трудом, словно она продиралась через вязкое, засасывающее болото.

— Мама! Остановись!

Она рвалась вперед, сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, но фигура матери неумолимо таяла в сумерках. Сухие, корявые ветви роз, точно живые костлявые пальцы, начали обвиваться вокруг лодыжек, цепляясь за одежду. Длинные шипы с хрустом впивались в плоть, превращая прекрасный сад в капкан.

— Мама! — выкрикнула она.

Инстинкт выживания, вбитый в Лили годами крови и боли, сработал мгновенно: рука сама рванулась к рукояти клинка. Она была готова разрубить колючие путы, вырвать себе свободу силой, как делала это уже тысячи раз… Но внезапное осознание, словно разряд тока, прошило её тело, заставив оцепенеть. Она вспомнила, где находится. Вспомнила цену этого жеста.

Пальцы замерли на рукояти, белея от напряжения. Ей оставалось лишь с разрывающим грудь отчаянием наблюдать, как морок, эта милосердная и жестокая ловушка, медленно забирает у неё единственное тепло, которое сам же ей и подарил.

Райский сад ускользал, таял в издевательском мареве. Она смотрела, как стираются черты материнского лица, как гаснет медное сияние волос, и вновь, с еще большей яростью, переживала тот самый первобытный страх. Страх одиночества, от которого ей, по всей видимости, не было спасения ни в этом, ни в грядущем мире.

В это время Вальтера, которого морок захлестнул так же беспощадно, как и Лили, видел совершенно иную картину.

Небо над его головой налилось свинцом, а воздух стал настолько колючим, что каждый вдох вскрывал легкие, словно бритва. Сырые стены пещеры бесследно растворились, уступив место исполинским вековым дубам. Их черные, обнаженные ветви переплетались в вышине так плотно, что казались сводами проклятого собора. Сама тьма здесь обрела волю: она клубилась у подножий стволов, шептала тысячью вкрадчивых голосов и, казалось, тянула к нему склизкие, невидимые пальцы. Вдали, там, где горизонт исходил багровой желчью, высился замок Дракулы. Его узкие бойницы светились мертвенным, кровавым огнем, словно глаза зверя, затаившегося в ожидании жертвы.

Вальтер замер, чувствуя, как сердце в груди зашлось в тяжелом, сбитом ритме. Прямо перед ним, на зыбкой границе света и тени, стояла она.

— Камелия… — выдохнул он, и его голос показался ему чужим. — Что ты здесь делаешь? Беги! Это логово самого дьявола!

Жена не отвечала. Её огромные голубые глаза смотрели на него с той самой невыносимой тоской, что изводила его в лихорадочных снах. Мужчина шагнул ближе, и его обдало могильной стужей. На бледной шее Камелии, там, где пульсировала жилка, отчетливо проступили две багровые точки.

— Камелия… — голос Охотника сорвался на хрип, в горле застрял ком из ярости и бессилия.

Внезапно в лесу с пушечным треском лопнул сук. В гуще теней, между мертвыми стволами, началось движение. Вальтер мгновенно заслонил жену собой, прикрывая её широким плечом.

— Не бойся, — прошептал он, лихорадочно выискивая врага в колышущемся сумраке. — Всё будет хорошо. Я здесь.

И тогда из чащи вышел он. Тот самый парень. Убийца. Тварь медленно приближалась, растягивая губы в хищном оскале, обнажающем белоснежные клыки. Вампир шел не таясь, уверенно, почти лениво — так идет хозяин к накрытому столу, смакуя каждую секунду чужого ужаса.

— Убирайся в ту дыру, из которой выполз… — процедил Охотник. Рука сама собой нашла меч, пальцы до белизны суставов сжали рукоять.

Вампир ответил коротким, сухим смешком, от которого по лесу поползло эхо.

— Он не тронет тебя. Слышишь? Я обещаю, Камелия… — Вальтер, не сводя глаз с твари, пятился, увлекая жену за собой в гущу теней. Она следовала за ним безвольно, точно бесплотный дух, не издавая ни звука.

Внезапно затылок обожгло ледяным предчувствием и Охотник резко обернулся.

Прямо перед ним стояла Лили.

Её кроваво-красное платье билось на ветру, а тяжелые пряди темных волос змеились, липко цепляясь за кору деревьев. На бледном , без эмоциональном лице девушки лежал лишь тяжелый, выпивающий душу взгляд.

— Лили, прочь! Уходи! — хрипло выкрикнул Хейл, всё еще пытаясь закрыть собой Камелию.

Но Лили лишь едва заметно качнула головой. Медленным, тягучим движением она приподняла подол алого шелка. Вальтер похолодел: вокруг её щиколоток, впиваясь в бледную кожу босых ног, мертвой хваткой сомкнулась кованая железная цепь. Ржавые звенья уходили глубоко в мерзлую землю.

Мужчина рухнул на колени. С глухим рычанием он вцепился в металл.

Мышцы на его руках вздулись, он тянул цепь со всей первобытной яростью, на которую был способен человек, надеясь сокрушить оковы одной лишь волей. Тщетно. Холодное железо даже не дрогнуло.

И пока Охотник, припав к земле, бессильно рвал звенья, из-за ствола, покрытого трупными пятнами, бесшумно выступил второй.

Снежно-белые волосы вампира выделялись на фоне черного леса. Красота его лица была мертвой, застывшей, как маска на лице покойника. Тонкие губы искривились в брезгливой усмешке, а в глазах цвета плескалась вековая, сытая скука. Он не спешил. Он смаковал момент.

Морок сгустился, превращая лес в клетку. Вальтер замер, чувствуя, как пространство сжимается, превращая его в центр дьявольских весов. Ловушка захлопнулась.

Слева, под сенью мертвой ели, темноволосый убийца рывком дернул к себе Камелию. Его когтистые пальцы грубо впились в её плечи, заставляя женщину запрокинуть голову, подставляя шею. Справа, у подножия покрытого лишайником валуна, светловолосая тварь в синем камзоле перехватила Лили.

— Нет! Не трогайте их! Сволочи, оставьте их! — исступленно закричал Вальтер. Голос сорвался на хриплый, надрывный лай, беспомощно гаснущий в равнодушных кронах.

Тварь слева, обнажив желтоватые клыки, медленно, почти любовно склонилась к шее Камелии. Мужчина, не помня себя, рванулся к ней. Сапоги скользили по обледенелой хвое, сердце колотилось о ребра так сильно, что перед глазами поплыли черные пятна. Еще рывок — и он успеет, он вцепится врагу в глотку, заслонит её своим телом…

Но стоило ему сократить дистанцию, как хищник замер. Вампир остановился в волоске от кожи Камелии и насмешливо, с ледяным превосходством, глянул на Охотника через плечо.

В ту же секунду справа полоснуло ледяное шипение. Хейл резко обернулся: светловолосый парень в синем камзоле уже прижал зубы к бледной пульсирующей жилке на шее Лили. Девушка даже не вскрикнула — она лишь смотрела на Вальтера, и в её глазах было столько тоски, что у него перехватило дыхание.

— Нет! Лили! — Вальтер развернулся и побежал к ней.

Расстояние таяло, он уже видел каждую складку на камзоле блондина, уже протянул руку, чтобы сорвать его с места, но… и тот застыл. Тварь превратилась в неподвижное изваяние, продолжая удерживать Лили на краю бездны.

Вальтер замер посередине, жадно хватая ртом воздух. Легкие горели, а рассудок плавился от невозможного, дьявольского выбора. Стоило ему качнуться влево — и Лили была обречена. Бросался вправо — Камелия оказывалась под ударом.

Он метался взглядом между голубым шелком жены и кроваво-красным подолом Лили. Свинцовое небо над лесом начало наливаться гнилой багряной синевой, а окна Замка Дракулы вдали вспыхнули яростным пламенем, будто сам Граф с наслаждением наблюдал за этой пыткой.

— Выбирай, Вальтер... — прошелестел лес тысячью голосов. — Что ты похоронишь сегодня? Своё прошлое... или своё будущее?

Охотник метался, точно загнанный в яму зверь. Каждое мгновение этой пытки выжигало на его душе клеймо: он не мог, не имел права снова потерять Камелию. Но и бросить Лили, позволив её жизни оборваться под этим проклятым небом, означало навсегда утонуть в новом, непосильном грузе вины.

Воздух в лесу сделался густым и тяжелым; небо окончательно ослепло. Хейл кричал, пока связки не превратились в кровавое месиво. Его разум начал крошиться. И в этот миг оба хищника — темная тварь слева и бледный справа — синхронно, с тошнотворной медлительностью приоткрыли пасти над беззащитными шеями.

— Нет! — сорвалось с губ Вальтера вместе с хрипом и пеной.

Запрет Лили, здравый смысл, предупреждения — всё обратилось в прах перед лицом неминуемой смерти. Рука рванула эфес и сталь вышла из ножен со свистящим, пронзительным звоном.

Холодный блеск меча на мгновение разрезал сумрак, но вместо спасения Вальтер почувствовал, как по рукояти в его ладонь ударил ледяной, мертвящий разряд. Мир вокруг вздрогнул. Лица вампиров исказились в торжествующих, нечеловеческих оскалах, а замок вдали отозвался на звон меча издевательским хохотом каменных стен.

Вальтер совершил то, чего нельзя было делать. Он обнажил свой гнев там, где требовалось смирение.