Когда сгорает рассвет
- -
- 100%
- +
Кожу Охотника покрывала иная защита. Руны и обрывки молитв, нанесенные сажей и вбитые порохом, темнели на спине, ребрах и плечах. Каждая линия была отчаянной попыткой не впустить мрак, оставить хотя бы клочок души чистым.
– Господи… – Вальтер поднял на алтарь глаза, полные вековой усталости, и прошептал: – Если я ещё жив… значит, Ты позволяешь мне защищать других. Даруй мне силы не дрогнуть. Пусть мой страх падет первым.
Слова таяли в вышине, теряясь среди холодных сводов. Иногда казалось, что храм слушает его, а иногда – что он так же мертв и пуст, как и всё в этом проклятом мире. Но Вальтер возвращался. Он молился и верил не ради покоя, которого не знал, а потому что без этой веры внутри осталась бы только черная пустота.
И вот в один из таких дней, когда Охотник чувствовал, что Бог действительно слышит его, – он увидел её.
Она переступила порог почти бесшумно, но Хейл вскинул голову, будто почуял чьё-то присутствие самой кожей.
Девушка приблизилась к алтарю осторожно, словно боясь потревожить спящее в камне эхо. В её пальцах дрожала тонкая восковая свеча и прикрыв огонёк от сквозняка ладонью, она склонила голову. Пламя качнулось, высветив профиль – тонкий, точно вырезанный из кости. Бледная кожа казалась почти прозрачной, на висках ветвились едва заметные голубые жилки. Вальтеру почудилось, что любое его резкое движение, любой грубый жест оставит на ней след, как на свежем снегу.
И всё же в её осанке не было слабости. Она несла в себе тихую, уверенную мощь, как свеча, что несет свое пламя в огромном холодном зале.
Вальтер, привыкший смотреть на мир через сталь меча, не мог отвести от неё глаз. Он изучал её осторожно, почти благоговейно, ощущая в груди непонятный, непривычный трепет.
Девушка подняла голову, почувствовав его взгляд, и медленно обернулась.
Глаза её были огромными и пронзительно-ясными. Перед человеком, чьего имени боялись даже исчадия ада, она не вздрогнула. Вальтеру на миг показалось, что она видит его насквозь: каждый уродливый шрам под одеждой, каждую каплю засохшей крови на руках, всю ту свинцовую тяжесть, что годами выжигала его изнутри. Но её взгляд оставался теплым, без тени осуждения, словно она принимала его целиком, со всем его мраком.
Тяжелые белокурые пряди скользнули по плечу, отливая в полумраке бледным золотом.
– Простите… – прошептала она. Голос был тихим, но отчетливым. – Я не хотела мешать вашей беседе.
Вальтер не нашел слов. Язык онемел, как у мальчишки. Он лишь коротко кивнул, ощущая, как под ребрами разливается незнакомое тепло. Когда она закончила молитву и легкой тенью скользнула к выходу, он, ведомый глухим инстинктом, последовал за ней.
Снаружи воздух полоснул по лицу холодом. Резкий ветер с холма рвал подол её платья.
– Как вас зовут? – спросил он, нагнав девушку у кованой ограды. Голос, привыкший перекрывать рев бестий, прозвучал хрипло и надтреснуто.
Она удивленно вскинула брови и спокойно ответила:
– Камелия.
– Камелия… – повторил он, будто пробуя имя на вкус. – Позвольте, я провожу вас. Сейчас не то время, чтобы ходить в одиночку.
Девушка не ответила, лишь едва заметно улыбнулась краем губ. Они пошли вместе. Камелия ступала по влажному булыжнику почти бесшумно, словно туман приглушал её шаги. Вальтер шел рядом, подавляя привычную тревогу Охотника. Внутри него что-то властно приказывало: не выпускай это светлое создание из виду.
Ветер с гор нес плотную дымку. Она стекала в Биертэн, забивая щели между домами и превращая улицы в лабиринт. Сырость пробиралась под одежду, обволакивала кожу, каждый вдох отдавался ледяным уколом в легких.
Дома стояли угрюмыми рядами. Кое-где сквозь ставни пробивались дрожащие огни свечей, а факелы у дверей растягивали тени прохожих в уродливых длинноруких призраков. Запах гари смешивался с ароматом хвойных лесов, что окружали деревню плотным кольцом.
– Никогда не видел вас здесь раньше, – нарушил молчание Вальтер. Собственный голос казался ему слишком громким и грубым.
– Я недавно переехала, – отозвалась девушка. Она не оборачивалась, но в её тоне скользнула осторожность. – Сюда моё семейство привели дела.
Вальтер замедлил шаг, вслушиваясь в чистоту её речи. Она говорила не как местная крестьянка. В каждом слове сквозила порода, которая здесь, в трансильванской глуши, смотрелась так же неуместно, как изящная рапира в куче навоза.
– Здесь… – подбирал слова мужчина, – лучше не появляться на улицах в одиночку. Лес кишит чудовищами, и никто не знает, в какой час они решат выйти на охоту.
Он замолчал, ловя малейшую дрожь в её плечах. Но Камелия даже не сбилась с шага.
– Я знаю. Но я не боюсь, – ответила она.
Это спокойствие сбило Охотника с толку. Он не мог понять, что за ним стоит: девичье неведение, смирение или сила, которую он пока не мог распознать.
Когда они дошли до её небольшого и аккуратного дома с резными ставнями – Камелия поблагодарила его. Дверь закрылась, и сухой щелчок замка растворился в тумане. Вальтер долго стоял на пороге, глядя в пустоту. Лишь когда сырость пробрала до костей, он заставил себя уйти.
Он шел, не разбирая дороги. В груди, там, где годами выла пустота, ворочалось странное, пугающее тепло. Это было похоже на огонек на ветру: один неловкий вдох – и он либо превратится в пожар, либо погаснет навстречу вечной зиме.
На следующее утро, едва скудное солнце мазнуло по серым облакам, Вальтер снова был у её двери. В руках он сжимал тяжелую плетеную корзину: свежий хлеб, коренья, кусок отборного мяса.
Для обычного горожанина это была бы простая вежливость, но для Охотника это действие граничило с откровением.
Камелия открыла не сразу. Сначала послышался лёгкий шорох. Но когда створка наконец отворилась, на её лице мелькнуло искреннее изумление. Туманная взвесь осела на её ресницах мелкими бисеринками, делая её образ почти призрачным.
– Вы?.. – выдохнула она.
Он опустил корзину чуть ниже, словно щит, прикрывающий его неловкость.
– Решил… что припасы вам не помешают. Сейчас в деревне достать что-то стоящее непросто.
Девушка медлила. Она смотрела на человека, чьего взгляда избегали даже самые закалённые смельчаки, и видела лишь угрюмого воина с дарами в огрубевших руках. В конце концов она улыбнулась и приняла подношение.
С того дня он стал приходить каждое утро. Вальтер взял на себя всё, что требовало его силы: колол дрова до звона в ушах, таскал ледяную воду из колодца, перекрывал дранку на крыше. Он брался за любую черную работу, лишь бы иметь право задержаться в её присутствии еще на один лишний час.
А после, когда тени становились длинными и ломаными, они уходили к реке.
Горный поток ревел, разбиваясь о валуны. Вода казалась жидким свинцом – холодной и беспощадной. Но для Вальтера этот грохот уходил на задний план, стоило ему услышать рядом ровное, спокойное дыхание.
Он ловил каждый оттенок её голоса. Ему казалось, что вокруг Камелии мир подчиняется иному порядку: гул воды становился тише, колючий ветер смягчался. Даже солнце, запертое в небесной тюрьме, будто из последних сил пробивало облака, чтобы коснуться её волос.
Дни складывались в недели, а встречи стали привычкой. По мере того, как они уходили от тесных улочек, деревня затихала. Камелия говорила о простом: о вековых деревьях, о птицах, чертящих круги над бездной, о том, как несмелые лучи ласкают брюхо серых облаков. Её голос будто специально был создан для того, чтобы сглаживать острые углы этих проклятых гор. И Вальтер, привыкший различать лишь шорох затаившейся нечисти, ловил каждое её дыхание.
Сам Охотник, по привычке запирать всё внутри на засов, говорил мало. Но рядом с ней слова больше не требовали усилий. Он рассказывал о сгоревшем в памяти отчем доме, о детстве, которое теперь казалось сном, и о своей первой охоте – той самой, что оставила на его душе рубцы, которые не в силах стереть даже время.
И она слушала. Всегда спокойно, с тихим пониманием, без тени страха или осуждения.
Так их прогулки переросли в крепкую, глубокую связь, которая была очевидна им обоим. Они научились понимать друг друга без слов. Вальтер, всю жизнь проживший на войне, впервые захотел быть рядом с кем-то не ради защиты или долга. Ему просто было нужно слышать, как живое сердце Камелии бьется рядом. Она стала его светом, его душевным покоем. Она стала его запретным даром, в котором он переставал быть карателем и вновь становился человеком.
Это была любовь.
В один из дней, когда туман опустился на землю, они остановились на вершине холма. Река внизу казалась серебристой жилой, затаившей мощь под белесой пеленой. Вальтер повернулся к Камелии. Его широкие, загрубевшие ладони, привыкшие к холодной стали оружия, на этот раз едва заметно дрожали. Он вынул из-под плаща два серебряных кольца и опустился на колено. Влажная земля мгновенно пропитала ткань штанов, но он не почувствовал холода. В этот миг для него существовал лишь тихий, глубокий трепет, заполнивший всё естество.
– Камелия, пред ликом Небес клянусь тебе в своей чистой и нерушимой любви. Пусть океаны уйдут в мрак забвения, пусть погаснет огонь вековой – любовь моя не истлеет и всегда пребудет с тобой. Пусть ветры судьбы толкают к разлуке, пусть дом наш станет зыбок в песках – но союз наш скреплен не словом – любовью. И я клянусь, что так было, так есть и так будет всегда!
Мир вокруг замер. Даже река, казалось, приглушила свой яростный бег. В ясных глазах девушки не было и тени сомнения. Лишь безграничное доверие и любовь, что струилась по бледным щекам тихими слезами счастья. Глядя на неё, Вальтер ощутил такую пронзительную нежность, что она граничила с болью. Достоин ли он, смертный и грешный, такого дара?
Он взял её прохладную ладонь. Пальцы Камелии были тонкими и холодными, как лед, но, когда он надел серебряный ободок на безымянный палец, металл мгновенно налился теплом её кожи.
Это был их тайный ритуал. Без золотых алтарей, без свидетелей в тяжелых рясах и без громкого церковного хора. Только робкое прикосновение и безмолвное знание того, что их судьбы теперь сплетены в единый узел, который не разрубить ни мечом, ни временем.
Там, среди глухих трансильванских лесов, в сырости и предчувствии беды, Вальтер Хейл наконец нашел то, ради чего стоило не просто сражаться, а жить.
***
В тот день, когда тварь в облике юноши растерзала девушку на площади, Вальтер и его люди только выходили из леса. Измотанные, заросшие щетиной, покрытые хвоей и дорожной пылью, они несколько суток продирались сквозь бурелом. Они искали «тень» там, где ей полагалось быть – в сырых оврагах.
Но лес молчал.
Правда ударила под дых, едва они вступили в деревню: враг не прятался в чаще. Он был человеком. Или тем, что от него осталось.
Охотник, не слушая гомона, шагнул к телу. Лицо девушки застыло в неподвижной маске, а паника на площади вскипала черной пеной: люди метались, топтали друг на друга, оглядывались так судорожно, будто смерть уже хватала за плечи. В их глазах разгоралось то самое безумие, которое рождается в миг, когда разум затмевает первобытный страх.
Вальтер понимал: хищник, способный носить человеческое лицо, гораздо опаснее, чем они могли представить.
Среди толпы свидетелей выделялся один сухонький старик с пергаментной кожей. Его обычно не замечали, но сейчас, дребезжащий и острый голос мужчины, прорезал шум:
– Тот парень… я ведь знал его. Совсем пацаном знал.
Старик запнулся, облизал сухие губы и выдал то, от чего воздух на площади разом похолодел:
– Он ведь помер. Больше сорока лет назад в землю закопали. Гроб я сам сколачивал.
Шум оборвался. Стало слышно, как на окраине истошно лает пес. Женщины начали мелко креститься, мужчины побледнели, хватаясь за черенки кос и топоров. Над рынком поднялся нестройный, давящий хор молитв.
Вальтер дослушал старика, не сводя с него тяжелого взгляда. Затем он отдал короткий приказ, и сослуживцы притащили снаряжение: двуствольные штуцеры, смоляные факелы, мечи и тяжелые стальные лопаты.
Каждый шаг отдавался в груди Хейла гулким ударом, ибо они направлялись туда, где грань между бытием и тленом слишком прозрачна. Туда, где царит вечный покой.
Они шли на кладбище.
ГЛАВА 3. ПЕПЕЛ
Кладбище раскинулось под неподвижным свинцовым небом, давившим на плечи своей чугунной тяжестью. Кривые, потрескавшиеся надгробия тонули в сырой земле, а ледяной туман, точно живое существо, проползал между могил и впивался в кожу. Перекошенные кресты скрипели на ветру – их жалобный стон отдавался в пустоте глухим, надтреснутым эхом. Вороны, черными кляксами застывшие на ветвях, зловеще перекликались, и каждый этот звук заставлял сердце сбиваться с ритма.
Кладбище замерло под свинцовым небом. Потрескавшиеся надгробия уходили в рыхлую землю, а ледяной туман жирными полосами полз между могил. Перекошенные кресты поскрипывали на ветру и вороны, застывшие на голых ветвях черными кляксами, в тишине наблюдали за своими гостями.
Земля под сапогами подозрительно оседала, чавкая и неохотно отпуская подошвы. Пахло сыростью и прелой листвой. Старые вязы тянули к земле узловатые ветви, похожие на парализованные пальцы.
Когда Вальтер и его люди окружили заброшенную могилу, на которую указал торговец, почва под их ногами едва заметно вздрогнула. Из глубины донесся низкий, утробный стон. Мужчины замерли, переглянувшись, но, подавив дрожь, лишь крепче сжали черенки лопат. Работа началась. Сталь вгрызалась в черные, тяжелые комья, выплескивая наружу запах застарелой гнили.
И тогда кладбище ожило. Земля поддалась резким толчком, яма пошла трещинами, а туман взвился бешеным вихрем, стремясь спеленать руки и ноги Охотников. Раздался сухой, костяной хруст. В тот же миг ослепительная молния распорола небо, а гром обрушился на землю, как яростное проклятие. Казалось, погост смеется над их дерзостью, а вороны, некогда наблюдавшие за своими гостями, летали над самыми головами и были готовы выклевать глаза любому, кто осмелился нарушить покой этого места.
– Глубже! – рявкнул Вальтер, сам спрыгивая в яму. Его голос прозвучал глухо, словно из колодца. – Не останавливаться!
Земля превратилась в хлюпающее месиво. Руки скользили по потным черенкам, а невидимая тяжесть, казалось, пыталась вытолкнуть их обратно на поверхность.
Когда, наконец, лопата Вальтера с сухим хрустом ударилась о дерево, время остановилось. Гнилая крышка, изъеденная временем и червем, поддалась под ломом с протяжным, надсадным визгом.
Охотники затаили дыхание. Никто не решался заглянуть внутрь первым.
Гроб был пуст.
Ни истлевших костей, ни обрывков одежды, ни единой горстки праха. Лишь черная пустота внутри соснового ящика, зарытого здесь сорок лет назад.
– Этого… этого не может быть, – старик рухнул на колени, судорожно впиваясь пальцами в жирную грязь.
Лица Охотников осунулись, став серыми в наступающих сумерках. В глазах закаленных бойцов метался тот самый липкий страх, который не лечится сталью.
Как мертвец, нашедший покой полвека назад, может снова топтать землю, сохранив юношеский лик? Куда исчезло тело из запечатанной могилы? И как лишить жизни того, кто уже однажды перешагнул её порог?
За ответами Вальтер направился в храм.
***
Тяжёлые двери храма распахнулись с мучительным скрипом. Прихожане замерли и обернулись. Тяжелые шаги Хейла эхом разнеслись под сводами, и по рядам людей поползло липкое напряжение.
Охотник не замечал испуганных взглядов, его лицо хранило лишь мрачную решимость. Увидев священника у алтаря, он прибавил шаг. Служитель едва успел поднять глаза от Писания, как воскресная служба оборвалась на полуслове.
– Святой Отец, нам нужно поговорить. Сейчас, – голос Вальтера прозвучал как удар хлыста.
Священник нахмурил кустистые брови. Замешательство на его лице быстро сменилось недобрым предчувствием.
– Сын мой, ты… – начал он, но Охотник уже пересек границу алтаря, нарушая все каноны.
Старик, кутаясь в тяжелую рясу, заглянул в глаза Хейла и всё понял. Медленно, дрожащей рукой он закрыл книгу и коротким кивком велел следовать за собой.
В крошечную комнату, куда они вошли, свет просачивался лишь от двух огарков. Пламя билось на сквозняке, бросая на стеллажи ломаные, призрачные тени. Воздух здесь стоял неподвижный, пропитанный запахом воска, пыли и старых переплетов. Посреди комнаты темнел дубовый стол, заваленный пергаментами.
Священник тяжело опустился на скрипучий стул и жестом пригласил Вальтера сесть. Его взгляд, острый и настороженный, впился в Охотника.
– Что привело тебя сюда, сын мой?
Мужчина подался вперед, упираясь ладонями в столешницу. Дерево под его пальцами жалобно хрустнуло.
– На рынке пролилась кровь. Юноша растерзал девчонку – вонзил клыки в горло и выпил её досуха.
Он говорил ровно, почти механически, и эта отчужденность пугала.
– Один из торговцев клянется, что знал этого парня. Но тот умер сорок лет назад. Мы раскопали его могилу, вскрыли гроб. И он пуст.
Священник вздрогнул. Его пальцы судорожно вцепились в подлокотники, сминая ткань рясы.
– Как это объяснить? – настаивал Вальтер, не отводя взгляда. – Как мертвец может снова топтать землю?
Служитель вскочил так резко, что свеча едва не погасла. Он бросился к стеллажу, бормоча под нос обрывки латыни. Его сухие пальцы лихорадочно бежали по корешкам, перескакивая с одного забытого названия на другое. Наконец он замер. Дрожащей рукой старик вытянул тяжелый том в потрескавшейся коже. На мгновение он прижал книгу к груди, словно собираясь с силами, а затем сдул с обложки серый слой вековой пыли.
Вернувшись к столу, старик с глухим стуком положил фолиант перед Вальтером. Пожелтевшие страницы затрепетали под его пальцами; он листал их с той болезненной быстротой, с какой ищут выход из горящего дома. Его губы беззвучно шевелили заголовки.
Внезапно его взгляд замер. Тяжелый, надломленный выдох сорвался с губ священника. Он обмяк, бессильно роняя плечи, и несколько мгновений просто смотрел на страницу, словно там был начертан его смертный приговор.
– Что там, Святой Отец? – голос Вальтера разрезал тишину кельи.
– Это… вампир, – почти шёпотом произнёс старик. – Это не человек.
Он вгляделся в вязь латинских букв и заговорил тише, вторя тексту:
– Здесь сказано, что люди, охваченные запредельным ужасом или алчным желанием выжить, в свой последний час зовут Того, чье имя запретно. И если их зов достаточно силен… Дьявол слышит. Тогда он посылает своего черного посланника – Дракулу, Первого из Вампиров.
Священник медленно провел пальцем по пергаменту.
– Дракула – тот, кто заключил с Дьяволом древнейшую сделку и стал проводником его воли. Он приходит к умирающим и предлагает им выбор: вечная жизнь… в обмен на душу.
Он поднял глаза на Вальтера.
– Но это не жизнь, сын мой. Такой человек восстает из гроба как Прародитель Ночи. Его плоть застывает во времени, раны затягиваются на глазах, а само тело способно менять суть, принимая обличья волка, ворона или стаи летучих мышей…
Старик постучал костлявым пальцем по строке.
– Они пьют людскую кровь, ибо в ней заключена жизненная сила, которой они лишились. Без неё они – лишь пустые оболочки. Тот, кто принял этот дар, навеки становится рабом Дракулы. Вампир – не просто несчастная душа. Он – живое оружие тьмы. И если этот юноша восстал… значит, его душа принадлежит тому, кто пришел за ней.
В келье повисла вязкая тишина. Свечи исходили воском, их слабый свет плясал на суровом лице Хейла, который молча, взвешивал услышанное. Для него, видевшего изнанку мира, слова о дьяволе были не легендой, а сухой правдой.
– Значит, он продал душу, – холодно отозвался Охотник.
Священник кивнул.
– Его пробуждение – это знак. Знак того, что тьма вновь движется по земле.
Вальтер отодвинул стул и медленно поднялся.
– Как мне прикончить эту дрянь?
– Лишить жизни того, кто уже мертв… – священник опустил глаза. – Он не боится солнца, его не берет обычная сталь, а сила его превосходит любого зверя. Но способ есть.
Он снял с шеи потертую бечевку с ключом, открыл тайник в дубовом ящике и извлек шкатулку, покрытую застывшими каплями воска. Внутри, завернутый в истлевшую ткань, лежал предмет, который служитель вложил в широкую ладонь Вальтера.
– Осиновый кол, – произнес старик, глядя Охотнику прямо в глаза. – Проткни им его сердце… а затем предай это существо огню. Только так ты избавишь нас от страданий.
В ту же ночь Вальтер собрал людей в приземистом доме у сторожевой башни. В воздухе плавал едкий табачный дым и запах ружейного масла. Он говорил коротко: о сделке, о Дракуле и о том, что восставший юноша больше не принадлежит миру людей.
Мужчины слушали в молчании. Чьи-то пальцы до белизны сжали рукояти тесаков, но никто не отвел взгляда. Если Хейл сказал, что перед ними нежить – значит, так оно и есть.
План был прост: они не станут ждать новой смерти. Разделившись на группы, Охотники начали прочесывать улицы, скотные дворы и гнилые лачуги на окраине. На перекрестках они оставляли приманку – куски сырого мяса, надеясь, что жажда крови пересилит осторожность твари.
Но деревня молчала.
– Ни единого следа. Будто он парит над землей, – прошептал один из Охотников.
– Он где-то здесь. Я чувствую, – отозвался Вальтер, сжимая в кармане холодное дерево кола.
Поиски тянулись часами. Факелы захлебывались дымом и гасли, превращаясь в бесполезные головешки. Охотники двигались вслепую, ориентируясь по мертвенно-серому свету зари, едва пробивавшемуся сквозь туман. Приманки лежали нетронутыми. Ни шороха, ни запаха крови.
– Он не вышел… – выдохнул кто-то из мужчин, когда первый луч коснулся крыш.
– Значит, он либо сыт, – Вальтер хмуро всмотрелся в мглу, – либо знает, что мы пришли за ним.
Мужчины переглянулись. Усталость проступала на лицах серыми пятнами, роса на плечах стала ледяной. Ноги наливались свинцом не только от бессонной ночи, но и от давящего осознания: тварь была где-то рядом. Она, насмехаясь, наблюдала за каждым их шагом.
Бледное, выцветшее солнце наконец нехотя оторвалось от горизонта. Охотники замерли у развилки дорог.
– Разойдемся, – глухо бросил Вальтер. – Всем нужен отдых. На закате соберемся здесь же. Мы выкурим эту мразь, чего бы нам это ни стоило.
Охотники молча кивнули и растворились в просыпающейся деревне. Где-то лениво зашлась лаем собака, послышались первые шаги по утоптанной земле. Утро не принесло тепла; туман не таял, а нехотя отползал к лесу, оставляя на камнях склизкий след.
Хейл остался на перекрестке один. Его взгляд на миг задержался на пустой дороге, уходящей в серую мглу, словно он ждал знака. Но дорога молчала. Тогда он развернулся и побрел туда, где за невысокой дверью теплился единственный смысл его жизни.
Стоило ему переступить порог, как Камелия рванулась навстречу. Она прижалась к нему, и мужчина почувствовал сквозь кожаный колет, как часто и лихорадочно бьется её сердце.
– Вальтер! – выдохнула она и в этом было всё: и бессонные часы у окна, и выплаканные молитвы. Она обхватила его лицо ладонями, жадно всматриваясь в осунувшиеся черты. – Ты цел… Вы… Вы нашли его?
– Нет, любовь моя, – он накрыл её пальцы своими огрубевшими ладонями. – Но сегодня ночью мы не оставим ему шанса.
Девушка отпрянула. В её глазах на миг вспыхнуло чистое, ничем не прикрытое отчаяние.
– Я умираю от страха каждый раз, когда ты закрываешь за собой дверь, – она с силой сжала его запястья. – Прошу тебя, давай просто уедем. Скроемся там, где нас никто не найдет. Давай покончим с этим… станем обычными людьми. Без ночных дозоров, без этого запаха крови…
Вальтер отвел взгляд. Он смотрел на пол, чувствуя, как внутри него старая клятва предков входит в противоречие с желанием просто обнять эту женщину и никогда не отпускать. Он медленно провел большим пальцами по её щеке, стирая непрошеную слезинку.
– Ты же знаешь, что я не могу, – почти шепотом ответил он. – Мой род столетиями защищал жителей Трансильвании от тьмы. Это мой долг, моя кровь… Если я брошу меч и уйду, то кто защитит таких, как ты? Кто остановит мрак?
Камелия закрыла глаза. На её лице отразилась горькая обреченность. Она узнала этот тон – тон человека, который уже выбрал свою Голгофу. Переубеждать Хейла было всё равно что пытаться остановить лавину в горах.
Она еще секунду держалась за его руки, а затем выдохнула и отступила, надевая маску спокойной жены.
– Ты устал, – сказала она. – Сними плащ. Я приготовлю еду.
Камелия повернулась к очагу. Её движения были быстрыми, лихорадочными. Она раздула тлеющие угли, и по кухне поползло живое тепло. Вальтер опустился на скамью, не в силах отвести от неё взгляд. Ему нравилось, как утренний свет путается в её волосах, превращая их в бледное золото.