Когда сгорает рассвет
- -
- 100%
- +
В котел отправилась морковь, ломтики репы и щепотка сушеных трав.
– Ты не спал всю ночь, – произнесла она, не оборачиваясь к нему. – Я узнаю это по твоим шагам. Когда ты измотан, они становятся тяжелее.
Вальтер едва заметно усмехнулся, но промолчал. Камелия принялась резать хлеб; нож в её пальцах мелко подрагивал, выбивая дробь по доске.
– Я готовлю тебе завтрак каждое утро, – прошептала она, не поднимая глаз, – и каждое утро боюсь. Боюсь, что однажды ты просто не вернешься, чтобы его съесть.
Она поставила перед ним миску с дымящимся рагу и кружку настоя. Запах был простым, до боли домашним. Он дразнил его мечтой о жизни, которой у них никогда не будет: без вони пороха, без вечного ожидания удара в спину, в мире, где единственной заботой был бы урожай и тепло очага.
Вальтер перехватил её руку и сжал в своих ладонях.
– Я всегда буду возвращаться. Клянусь тебе.
Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой и ломкой. Страх никуда не ушел – он просто затаился в голубизне её глаз.
– Молоко закончилось, – спохватилась она, убирая выбившуюся прядь за ухо. – Сбегаю к соседке, её корова недавно отелилась.
– Я провожу, – Вальтер уже начал подниматься, но Камелия мягко толкнула его обратно на скамью. В её взгляде мелькнула тень прежней нежности.
– Ну куда ты, Охотник? Соседка живет через два дома. Ничего со мной не случится. Отдыхай, тебе ночью снова на службу.
Она накинула плащ, на мгновение задержалась в дверях, глядя на него, и вышла.
Кухня погрузилась в ватную, давящую тишину. Вальтер замер с ложкой в руке. И в эту тишину, точно каленое шило, вонзилось дурное предчувствие. Липкая тревога комом подступила к горлу.
– Камелия… – выдохнул он в пустоту. Собственный голос показался ему сиплым и чужим.
Ему понадобилось всего одно мгновение – один удар сердца, чтобы сорваться с места. Мгновение, которое стоило вечности.
У соседского плетня замерла смерть. Вампир держал на весу мальчишку – худенького восьмилетнего ребенка. Он, словно птичка, бился в железной хватке, отчаянно царапая ногтями мертвенно-бледные руки. Улица была пуста, все прятались за ставнями.
Существо склонилось к тонкой детской шее. Клыки влажно блеснули в утреннем свете, губы раздвинулись в хищном оскале, когда…
Глухой, костный удар обрушился на затылок монстра.
Тварь дернулась, зашипела и медленно, с неестественной, тягучей грацией, повернула голову.
В двух шагах стояла Камелия. Бледная как известняк, с растрепанными волосами, она обеими руками сжимала тяжелую сучковатую палку. Её грудь ходила ходуном от ужаса, но взгляд был прикован к лицу мертвеца.
Вампир зашипел и коротким, небрежным движением отшвырнул мальчика. Ребенок с криком ударился о мерзлую землю и затих.
Камелия, не выпуская палки, начала пятиться. Она отступала вслепую, не отрывая взгляда от монстра. Споткнувшись о высокий порог соседского дома, она, цепляясь за косяк, ввалилась внутрь и попыталась захлопнуть тяжелую дверь.
Но мертвец был быстрее.
Его рука – белая, как обглоданная кость – вклинилась в щель. Пальцы намотали на кулак золотистые волосы девушки. Камелия вскрикнула, когда её рывком дернули обратно. Она повалилась на доски, а тварь уже нависла сверху, перекрыв свет. Глаза вампира горели черным голодом, рот перекосило в спазме.
В следующее мгновение клыки с сухим хрустом вошли в её горло.
Тело Камелии выгнулось. Пальцы судорожно царапнули его плечи, пытаясь оттолкнуть неизбежное, а затем бессильно опали. Вампир пил жадно, взахлеб, всем телом вжимаясь в жертву.
Когда девушка затихла, и последний выдох сорвался с её губ, тварь медленно подняла голову. Его лицо выражало извращенное, пьянящее наслаждение. Он прикрыл глаза и длинным языком слизал тонкую алую струйку, стекающую по подбородку. Но голод лишь разгорался.
Схватив безвольную руку Камелии, монстр с хищной яростью вгрызся в запястье. Раздался отвратительный влажный хруст дробимых костей. Не отрываясь от раны, из которой толчками била кровь, он одним резким движением разорвал рукав её небесно-голубого платья и двинулся выше, оставляя на бледной коже дорожку рваных укусов.
Кровь медленно собиралась под телом девушки в темное, густое озеро. Её некогда светлые, волнистые волосы, рассыпавшиеся вокруг головы лёгкой вуалью, напитались багровой влагой и прилипли к полу.
Когда Вальтер ворвался в дом, дверь жалобно скрипнула, ударившись о стену. Он замер на пороге – и мир вокруг него перестал существовать.
– НЕТ!
Крик Охотника, полный нечеловеческой, звериной боли, разорвал тишину. Казалось, от этого звука должны были содрогнуться сами Небеса.
Воздух в груди Вальтера превратился в битое стекло. Каждый вдох обжигал гортань, а на месте сердца зияла дыра – такая глубокая, что в ней разом утонуло всё его прошлое. Он рухнул на колени. Пальцы скребли половицы, выламывая ногти о щели. В глазах закипела мутная пелена – последние слезы человека, которым он был минуту назад.
Перед ним, в растекающемся багровом озере, лежала Камелия. Бледная, изломанная, она походила на куклу, которую бродячие псы разодрали и бросили в грязь. А над ней возвышалось оно. Вампир замер, его подбородок и пальцы были залиты еще теплым алым глянцем. Почувствовав взгляд Охотника, тварь медленно выпрямилась. На лице, испачканном кровью Камелии, расплылась сытая, торжествующая ухмылка.
И в этот миг первобытная и черная ярость затопила разум Вальтера.
Издав утробный, рвущий глотку рык, Хейл вскочил и обрушил кулак в оскаленную морду врага. Раздался сухой, мерзкий хруст – это лопались кости на пальцах самого Охотника.
Тварь даже не пошатнулась. Она стояла неподвижно, точно могильная плита, и этот бессильный человеческий гнев лишь забавлял её. Сжав зубы до скрежета, Вальтер продолжал бить. Снова и снова. Он не чувствовал, как раздробилась кисть, как брызжет сукровица из содранных костяшек. Его удары бесполезно гасли в мертвой плоти.
Только когда рука Вальтера скользнула к поясу и на свет показалось дерево, тварь переменилась в лице. Вампир зашипел, точно гадюка, под которую сунули факел, и молниеносно отпрянул. Его движения стали смазанными тенями. Он закружил вокруг, пробуя воздух когтями, стремясь впиться в горло тому, кто посмел достать оружие против хозяев ночи.
Адреналин жгучей волной мешался с болью. Каждая рана горела, легкие свистели, но ярость вела его руку. В отчаянном замахе Вальтер попытался достать сердце врага, но мертвец ударом наотмашь отшвырнул его. Охотник пролетел через комнату и с грохотом снес настенную полку. Свечи опрокинулись прямо на пуховое одеяло.
Перья вспыхнули мгновенно. Комната за секунды наполнилась едким, жирным дымом. Вальтер поднялся на ноги, шатаясь и отплевываясь от сажи. Глаза резало от гари, огонь уже вовсю лизал стропила, превращая дом в преддверие ада. Вампир, почуяв скорую победу, медленно сокращал дистанцию для последнего прыжка.
Но Вальтер не отступил. Когда тварь оказалась на расстоянии удара, он резким движением смахнул со стола горсть горячего пепла прямо в глаза чудовищу. Ослепленный вампир взвыл. В это мгновение Вальтер, вложив в удар весь свой вес, всю свою ненависть и всю свою жизнь, вогнал осиновый кол глубоко в его грудную клетку.
Истошный, нечеловеческий крик перекрыл гул пожара. Тварь забилась в конвульсиях, и тогда Охотник последним рывком толкнул её в самый центр горячего пламени. Шипение плоти и треск костей утонули в гуле огня и бледная фигура мгновенно превратилась в багровый факел.
Стирая с лица копоть, Вальтер бросился к Камелии. Огонь уже жадно грыз её платье, превращая голубую ткань в черные ошметки. Мужчина попытался подхватить её, вытянуть из этого пекла, но жар плавил сам воздух, обжигая руки до волдырей.
Внезапно двери рухнули, и внутрь ворвались его сослуживцы. Они набросились на Вальтера, перехватывая за плечи, и силой поволокли к выходу. Он рвался назад, хрипел, пытался выкрикнуть её имя, но из сожженного горла вырывался лишь натужный, надломленный хрип.
Он почти перестал осознавать реальность. Пламя с ревом поднималось над крышей, выбрасывая в серое утреннее небо снопы искр. Обжигающий, плотный воздух заполнил всё пространство, вытесняя жизнь. Сердце Вальтера разлеталось на осколки: ярость, удушающая вина, безысходность и боль – всё это сплавилось в один неподъемный груз, под которым медленно угасал его разум.
Перед глазами стоял единственный образ. Камелия.
Безжизненная. Растерзанная. Сгоревшая в огне.
В ту минуту, глядя на рушащийся дом, Вальтер понял: если Бог – это любовь, то он только что обратился в пепел. И этот пепел медленно оседал на его руках.
ГЛАВА 4. СТАРЫЙ ЩИТ
– Повтори! —выплюнул Хейл и тяжелая деревянная кружка с грохотом припечатала липкую столешницу, выплеснув остатки мутной жижи.
Женщина за стойкой лишь презрительно цокнула языком.
– Деньги вперед, – бросила она не глядя.
Порывшись в глубоком кармане засаленных штанов, Хейл выудил две потускневшие монеты. Он молча толкнул их в сторону трактирщицы. Та, ловко смахнув деньги в передник, наполнила кружку кислым вином.
Вальтер припал к краю и выпил всё до капли. Бурда обжигала горло, стекала по всклокоченной бороде темными струйками, но он не вытирал их. Мужчина давно перестал замечать собственный облик. Тело казалось ему лишь гниющей клеткой, недостойной ни заботы, ни чистого белья.
После смерти Камелии жизнь Вальтера Хейла рухнула в пропасть. Он потерял не только женщину – он утратил Божий взор. Тот свет, которым Господь, как твердили в храмах, ведет праведников сквозь туман, обошел его стороной. Сердце Вальтера огрубело, покрывшись толстой коркой из ярости и вины, а душевные раны, напитавшиеся тьмой, кровоточили ежедневно, не давая надежды на искупление.
Как считал Хейл, то в тот день, когда Камелии больше всего нужна была защита, Бог промолчал.
Он не сошел с Небес, не вложил предостережение в уста священника, не послал ангела, чтобы перегородить ей дорогу. Он остался глух, когда Вальтер, захлебываясь криком, умолял забрать его собственную жизнь – грешную и привыкшую к крови – взамен её чистой души.
И тогда Хейл отказался от веры. А следом – и от меча.
Как он мог защищать Трансильванию от ночных кошмаров, если сам был оставлен Творцом? Какое право он имел хранить чужие жизни, если собственная была признана недостойной спасения? Если он не сумел уберечь единственную искру света, ради которой жил? Сражение с тьмой утратило смысл. Он ушел из клана, не желая возвращаться к ремеслу убийцы.
Теперь его существование превратилось в затянувшуюся казнь. Он понял: ад не под землей, он здесь – в тесном пространстве между ребрами. Он спас сотни незнакомцев, но оказался бессилен на пороге собственного дома.
Каждый день он винил себя. За то, что отпустил её руку. За те лишние мгновения тишины. За то, что не пошел следом. Если бы он просто встал со скамьи на минуту раньше – она бы сейчас напевала что-то у очага, а не была бы горстью пепла, развеянного ветром над пепелищем.
Каждую ночь он звал её. Шептал в темноту, кусая губы до крови:
«Болезнь вины пожирает меня изнутри, и ранам моим нет числа. Приди, Камелия… Приди и утоли эту боль, ведь никто не касался моей души так, как ты».
И она приходила.
Всегда тихая, почти прозрачная. В её голубых глазах не было упрека – только бесконечная, застывшая печаль. Сердце Вальтера рвалось на части при виде этого призрака. Он не смел протянуть к ней руку, не смел даже дышать в её сторону, боясь, что его оскверненное касание развеет её светлую тень.
Каждое сновидение был для него судом. Каждое пробуждение – напоминанием о том, что искупление невозможно. Его жизнь стала тяжелым, грубо сколоченным крестом, который он был обязан тащить до последнего хрипа.
Шмыгнув носом, Хейл вытер рот рукавом, размазывая по лицу вчерашнюю грязь, и с силой впечатал пустую кружку в стол. Дерево отозвалось коротким треском.
– Повтори, – хрипло бросил он. – И не жалей этого кислого пойла.
Трактирщица, увидев пустые ладони Охотника, уперла руки в бока. Глаза её недобро сузились.
– Деньги, Хейл! Я тебе не боярыня, чтоб в долг наливать.
Вальтер долго шарил в дырявых карманах, нащупывая лишь свалявшуюся шерсть и пустоту. Он тяжело, со свистом выдохнул и начал подниматься. Гнилые доски пола под ним словно ожили, уходя из-под ног. Покачнувшись, он задел соседний стол, едва не перевернув чужую похлебку.
Он выбрался на середину зала и, задрав голову к закопченному потолку, выкрикнул:
– Кто пойдет со мной в грязь?!
Трактир захлебнулся хохотом. Крестьяне переглядывались, толкали друг друга локтями; кто-то демонстративно сплюнул под ноги Охотнику. Язык Вальтера заплетался, взгляд блуждал в полумраке, а ноги, когда-то не знавшие усталости, теперь едва держали его огрубевший скелет.
– Эй вы, скоты! Свиньи! – Хейл обвел зал мутным взором. – Оглохли?! Кто здесь еще мужчина?!
– Да врежьте ему уже кто-нибудь, чтоб заткнулся! – выкрикнули из угла, и новый приступ смеха прокатился по рядам.
Один из мужиков – с руками, поросшими густым черным волосом – лениво встал из-за стола. На его лице играла сытая, дурная усмешка.
– Ну что ж… Пойдем в грязь, Охотник. Раз уж ты так соскучился по родному стойлу.
Вальтер моргнул, будто слова доходили до него сквозь слой ваты. Он неловко развернулся и побрел к выходу. Толпа, почуяв кровь и дешевое зрелище, гудящим потоком хлынула следом. Всем не терпелось увидеть, как «Охотник на Нечисть» захлебнется в жиже.
Зловоние ударило в лицо у самого порога. Грязь, перемешанная с навозом и гнилой соломой, жадно чмокнула под босыми ногами. В воздухе висела удушливая вонь скотного двора. Крестьяне растянулись полукольцом у свинарника, как на ярмарке.
Когда Вальтер стоял на ногах твердо, драться с ним выходили лишь безумцы. Но в дни, когда легенда пахла перегаром и рвотой, избивать его стало народной забавой. Ставки сделали быстро – и в этот раз никто не поставил на Хейла.
Противник шагнул вперед. Короткий, тяжелый удар в челюсть – и Вальтер мгновенно потерял опору. Мир перевернулся, и мужчина с хлюпаньем рухнул в черную жижу. Склизкая масса облепила лицо, забиваясь в рот и нос.
Толпа зашлась в восторженном вое.
Охотник дернулся. Раз – ладони скользнули по слизи. Два – локоть подогнулся, возвращая его лицом в навоз. Он замер, хрипло втягивая воздух через забитый нос. Оставив попытки, он просто остался лежать в грязи, глядя в равнодушное, серое небо.
– Посмотрите на него! – выкрикнул крестьянин, победно возвышаясь над поверженным воином. – Наш доблестный Охотник! Вот там тебе и место – среди дерьма!
Больше ударов не последовало. Бить того, кто не встает, было скучно. Крестьяне начали расходиться, теряя интерес. А Вальтер лежал и чувствовал, как холодная жижа вытягивает из него последние крохи тепла. Мысли его были пусты.
Он не ощущал вони, не чувствовал, как едкая навозная жижа жжет воспаленные глаза.
Ему было всё равно.
Хрипя и отплевываясь от соломы, Хейл всё же выполз на четвереньках на твердую землю. Силы кончились. Он перевернулся на спину, подставляя лицо холодной измороси, и закрыл глаза. В голове гудело. Он надеялся, что этот мрак наконец утянет его к Камелии, но тишину нарушил звук, которого не должно было быть в его персональном аду.
– Вальтер?
Голос был сухим, надтреснутым, как старая кожа.
– Вальтер… Неужели это ты?
Послышался неровный шаг. Тяжелый деревянный наконечник костыля глухо стукнул о камень. Незнакомец склонился над ним, вглядываясь в грязное, избитое существо под своими ногами так, словно его разум отказывался верить глазам.
– Дружище… Господи, что же с тобой сделали?
Это был Габриэль.
Человек, который когда-то шел за Вальтером в самое пекло. Сослуживец, чьи руки – тогда еще крепкие и надежные – вырвали Хейла из огня того проклятого дома. В его памяти Габриэль остался атлантом: широкоплечий, с крепкими, мозолистыми ладонями и глазами цвета молодой листвы, в которых горел фанатичный огонь долга.
Теперь перед Вальтером стоял надломленный старик в теле сорокалетнего мужчины. Сила испарилась из его плеч, движения стали осторожными, болезненными. От прежнего Охотника остались лишь те самые зеленые глаза, но вместо огня в них плавало горькое сострадание.
Когда Вальтер бросил клан, ноша лидерства придавила Габриэля к земле. Охотники, не видя в нем той самой ярости, что вела Хейла, начали разбредаться. Вера рассыпалась, и некогда великий орден просто перестал существовать.
Габриэль уехал в Валахию. Там он купил домик, завел хозяйство, нашел женщину и попытался просто дожить свой век. Но последние полгода в Валахии были неспокойными.
Все началось с исчезновения скота. Сначала у соседей, а потом беда добралась и до его двора. Овцы, свиньи, кролики пропадали один за другим. Остались лишь две пугливые коровы и три овцы.
Несколько ночей подряд мужчина сидел в стойле. Сжимая арбалет, он прислушивался к каждому шороху, надеясь встретить вора. Но тот был не просто хитер. Он был разумен. Он не приходил, словно знал, что его ждут.
И стоило Габриэлю, измученному бессонными ночами, уступить усталости и вернуться в дом, как вокруг стойла начинали скользить тени. А утром мужчина вновь недосчитывался одной овцы.
В конце концов Габриэль и пара добровольцев отправились в лес. Однако вместо хитрого вора на них вылетело само безумие.
Голодный зверь, чья шкура висела грязными клочьями, смял Габриэля в одно мгновение. Клыки с мерзким хрустом вошли в голень, дробя кость. Мужчина бился в прелой листве, чувствуя, как огонь боли пожирает ногу, как тело перестаёт ему подчиняться.
Отбить Габриэля у волка успели в последний момент, но ногу спасти не удалось – хищник превратил колено в кашу из костей и сухожилий. Зверя закололи, но беда из Валахии не ушла.
Однажды утром Габриэль, выковыривая костылем ямки в промерзшей земле, вышел во двор и замер. Две его коровы лежали в загоне. Тяжелые, бездыханные туши, остекленевшие глаза, устремленные в пустое небо. Он подошел ближе, стараясь не поскользнуться на инее, и увидел на шее одной из них две аккуратные ранки.
Укус.
Воздух застрял где-то в горле. Мир вокруг сузился до этих маленьких точек на шкуре. Он уже видел подобное десять лет назад, в Трансильвании. Ошибиться было невозможно: в Валахию пришла не просто беда. Пришла смерть.
В тот же день Габриэль собрал узлы и потащился в Биертэн – искать единственного человека, который тогда сумел положить конец кошмару, обрушившемуся на румынские земли.
Но то, каким он увидел своего товарища – своего некогда командира, – заставило тусклую надежду смениться на жалость.
– Вальтер… слышишь? Это я. Габриэль, – он схватил Хейла за плечо и с силой тряхнул.
Охотник мотнул головой, выплевывая липкое марево перегара. Мутный взгляд с трудом зацепился за фигуру калеки.
– Вставай… – Габриэль подставил плечо, помогая другу принять вертикальное положение. – Я приехал за тобой.
– Что с ногой? – хрипло выдавил Вальтер, игнорируя помощь.
– Волк, – коротко отрезал мужчина, усаживая друга на кривую скамью у стены.
– Хах… – выдавил Вальтер подобие смеха. – Чудовищ резал, а с плешивым псом не сладил. Посмотри на нас… Клан великих героев. Один – обрубок, другой – кусок дерьма в навозной куче. Славный финал.
– Вальтер, слушай меня! – Габриэль вцепился в его грязный ворот, и в его глазах вспыхнула старая решимость. – В Валахии творится неладное. Тьма вернулась…
– МНЕ ЧТО С ТОГО?! – вдруг взревел Хейл, срываясь на крик и отшвыривая руки друга. Лицо его перекосило от ярости. – Пусть Валахия сгорит! Пусть вся Трансильвания захлебнется кровью! Я больше не Охотник! Я – никто! Оставь меня гнить там, где я лежу!
Габриэль замер. Его грудь тяжело вздымалась под ветхой рубахой. Он смотрел на этого опустившегося человека и искал в нем хотя бы тень того командира, за которым шел в огонь.
– Вампиры вернулись на наши земли, Вальтер, – заговорил он тише. – Пока они убивают скот, но я уверен – скоро они придут и в наши дома.
– Мне нет до этого дела, – отчеканил Хейл. Голос его стал сухим, как треск старой кости. – Убирайся, Габриэль. Валахия далеко, а я слишком пьян для твоих сказок.
Он поднялся и, не оглядываясь, побрел к дверям трактира. Грязь на его ногах уже подсыхала, превращаясь в серую корку. Габриэль, стиснув зубы от боли в суставе, похромал следом.
– Люди говорят, что по ночам в замке на краю большого утеса зажигаются огни! – крикнул он в сгорбленную, широкую спину. – Говорят, Дракула поселился там, на границе! Они пришли не просто ради охоты, Вальтер! Они хотят сделать нас своими рабами!
Хейл не замедлил шага. Каждый выкрик Габриэля был для него лишь шумом.
– Ты уже сражался с ними! Ты знаешь их повадки! Ты единственный…
– Мне не за что воевать, Габриэль! – Вальтер резко развернулся. Его пустые и темные глаза, блеснули в свете трактира. – Мне плевать, сдохну ли я сегодня в канаве или завтра меня найдут с перекушенным горлом. Мне плевать на этот народ и на то, кто из них захлебнется кровью, а кто – дешевой брагой.
Он шагнул вплотную к калеке и выдохнул прямо в лицо:
– Я потерял всё. И никому. Ничего. Не должен.
– Ты должен Камелии…
Это имя вошло в грудь Вальтера, как зазубренная стрела, смоченная в яде. Мужчина пошатнулся. Лицо пошло белыми пятнами, а рука сама собой дернулась к поясу, где когда-то висел меч.
– Заткнись! – прорычал он.
– Ты должен Камелии! – с надрывом повторил Габриэль, не отступая. – Ты должен отомстить за неё! Вампир оставил от твоей жены лишь пепел! Ты даже на могилу к ней прийти не можешь!
– ЗАТКНИСЬ! – Вальтер вонзил пальцы в спутанные волосы, будто пытался выдрать из головы все воспоминания.
Он развернулся и бросился прочь от сослуживца.
– Я буду ждать тебя завтра у храма! – донеслось в спину. – Смой этот пепел кровью тех, кто его сотворил! Стань снова человеком, Хейл!
Тяжелая дверь трактира захлопнулась, отсекая крики и холодный воздух. Оказавшись внутри, Вальтер рухнул за первый попавшийся стол в углу. Слова друга крутились в голове, точно стервятники над падалью.
Десять лет назад у него была цель. Был долг. Была вера в то, что заточенная сталь может остановить мрак. Тогда у него была Камелия – его рассвет, его единственная тихая гавань. Теперь он знал истину, которую не понимал Габриэль: тьма всегда возвращается, она просто меняет маски.
Вальтер медленно разжал кулаки. Дышать стало трудно. Не в силах больше выносить вонь вина и гомон пьяных голосов, он поднялся и вышел наружу.
Он шел, не разбирая дороги. Ноги сами вели его прочь от домов, взгляд затянуло мутной пеленой. Ледяной воздух царапал кожу, но Хейл был выжжен изнутри настолько, что холод не находил, за что зацепиться.
Лес сгущался. Сухие ветви скрипели, точно старые кости. Внезапно под ногами раздался тонкий, жалобный хруст.
Вальтер замер. Перед ним, среди темного провала леса, расстилалась безмолвная гладь озера, тускло мерцавшая в свете луны. У берега лед был хрупким, испещренным сеткой мелких трещин. Ближе к середине он темнел, наливаясь тяжелой, плотной синевой. Лед переливался серо-стальными бликами под желтушным светом. Вокруг царила такая тишина, что Хейл слышал лишь свист в собственных легких.
Разбив ступней ломкую прибрежную корку, Вальтер всмотрелся в темную воду. Из глубины на него глянул чужак: обросший щетиной, испитый мужик с глазами, в которых осталась лишь звенящая пустота. В этом отражении не было ни былой стати, ни ярости – только тупое безразличие приговоренного, который слишком долго ждал палача.
Вальтер провел ладонью по зеркалу воды, дробя ненавистное лицо на тысячи осколков, и сделал шаг вперед.
Ледяная вода полоснула по щиколоткам, затем охватила бедра и грудь. Мышцы, сведенные судорогой, мгновенно окаменели. Конечности начали неметь, точно их заковали в чугун. Дыхание вырывалось из горла рваными толчками, зубы выбивали мелкую дробь.
Он закрыл глаза и позволил телу соскользнуть в черную бездну под ледяным панцирем.
Вальтер не сопротивлялся. Холодное течение подхватило его, увлекая на дно. Сознание начало гаснуть, сворачиваясь в тугой узел, как вдруг сквозь толщу воды и ватную тишину прорезался звук. Тихий, отчетливый, как звон серебра.
– Не смей умирать…
Этот голос он узнал бы из тысячи. Это была Камелия.
Сознание вспыхнуло ослепительной искрой. Горло обожгло водой. Движимый первобытным ужасом, Вальтер рванулся вверх. Он отчаянно бил руками, пытаясь разорвать жидкие путы.
Но вместо воздуха лоб встретил твердую преграду. Лед. Холодная крышка сомкнулась над ним, не выпуская добычу. Легкие сжало железным обручем, в носу полыхнул огонь, а тысячи игл впились в плоть, добираясь до костей.
– Не сейчас… – снова шепнула она.