Когда сгорает рассвет
- -
- 100%
- +
Но морок не отпустил его разум.
Вальтер рухнул лицом в снег, судорожно хватая ртом морозный воздух. Лили пыталась оттащить его от края обрыва, но мужчина был подобен камню. Он всё еще был там, с ней.
– Не оставляй меня… – срывался он на надрывный стон.
Вальтер слепо шарил руками по грязному насту, пытаясь ухватить ушедшую тень. Пальцы, покрытые лопнувшими пузырями ожогов, дрожали и кровоточили.
– Камелия, постой… Прошу… – он зарылся лицом в холодную крошку, и его могучие плечи затряслись в беззвучном рыдании.
Лили замерла. Она никогда не видела его таким. На грязном снегу, среди вони жженого сахара, валялся раздавленный мужчина, у которого только что во второй раз вырезали сердце.
– Вальтер, ее здесь нет! – закричала девушка, хватая его за плечи и пытаясь перевернуть. – Это морок! Слышишь? Пустота!
Но Охотник только сильнее вжимался в землю.
– Вальтер! – Лили упала рядом на колени.
Она коснулась его шеи и тут же отпрянула. Кожа Охотника пылала, а под ней, словно чернильные черви, начали пульсировать темные вены. Скверна ведьмы, нащупав брешь в его душе, теперь пожирала его изнутри
– Проклятье, Хейл! Только попробуй сдохнуть! – прошипела Лили сквозь зубы.
Она вскочила на ноги, схватила его тяжелый меч и принялась с остервенением рубить еловый лапник. Связав ветви обрывками кожаных ремней, она попыталась перетащить его на колючую волокушу. Но Вальтер был огромен; в нем было семь пудов мертвого веса. Лили упиралась ногами в снег, ее лицо побагровело, а ногти обломались до мяса, когда она дюйм за дюймом затаскивала бесчувственное тело на еловую постель.
– Какой ты… тяжелый… – прохрипела она, утирая со лба ледяной пот.
Привязав жерди волокуши к седлу коня, она взяла животное под уздцы. Конь храпел и пятился, чуя запах гнили, исходящий от хозяина, но Лили силой рванула поводья, и зверь подчинился.
Когда в сумерках показались огни деревни, девушка уже едва соображала, где находится. Лили ворвалась на окраину, таща за собой коня и хрипящего Охотника.
Крестьяне, увидев их, пятились к заборам и крестились, но Лили не смотрела на них. Она вела коня прямо к дому знахарки. Ударив ногой в дверь, она закричала:
– Старуха! Выходи! Если он умрет – я спалю эту дыру до последнего бревна! Слышишь?!
Дверь распахнулась. Знахарка замерла на пороге, глядя на почерневшего Вальтера и на растрепанную Лили.
Почуяв неладное, старуха свистнула паре мужиков и те, подхватив Охотника под мышки, затащили его в дом. Как только Вальтера бросили на кровать, знахарка резким жестом указала на дверь.
– Вон! Обоим! – каркнула она, и мужики вылетели наружу.
Старуха швырнула в котел пригоршню корней. Те зашипели, извиваясь в кипятке, точно ошпаренные черви; по хижине пополз тяжелый, маслянистый пар. Лили стояла у стены, вжимаясь лопатками в холодные бревна. Она не могла отвести глаз от Вальтера: лицо его блестело, волосы свалялись от пота. Он то метался, комкая в кулаках серые простыни, то вдруг затихал, жадно глотая воздух.
– Подойди, – знахарка помешивала варево. – Держи его.
Лили, пересилив тошноту, шагнула к кровати. Она прижала ладони к его горящим плечам, и под ее пальцами кожа Охотника заходила ходуном от судорог. Вальтер был неподъемным, как поваленный дуб, и Лили приходилось наваливаться на него всем весом, чтобы он не скатился на пол.
Старуха поднесла к его губам чашу.
– Пей, дурень. Или здесь и подохнешь, – проскрипела знахарка, силой вливая зелье ему в рот.
Вальтер судорожно дернулся, захлебываясь. На мгновение его веки дрогнули, обнажив белки глаз, залитые пленой. Затем он обмяк. Голова тяжело, с глухим стуком упала на подушку. Черные пятна на лице не исчезли, но перестали пульсировать, застыв на скулах жирной копотью.
Знахарка вытерла ладони о засаленный передник и медленно повернулась к Лили.
– Ночь будет долгой, – глухо бросила она. – Травы лишь ослабили хватку. Если до рассвета он не выберется из своих видений, его кровь превратится в черную воду.
Оставив на столе обрубок свечи, знахарка добавила:
– Нам остается только ждать.
И вышла из дома.
Лили опустилась на табурет, чувствуя, как мелко дрожат колени. Девушка посмотрела на свои руки: сбитые костяшки, грязь под ногтями, бурые пятна чужой крови и внутри нее заклокотала ядовитая, черная досада.
– Идиот… Непроходимый, благородный идиот, – прошипела она в бесчувственное лицо Охотника. – Мы могли быть уже в верстах отсюда. План был прост, Вальтер. Ты должен был вести меня к замку, а не лежать здесь и пускать слюни.
Она с силой провела ногтями по дубовой столешнице, оставив глубокие борозды.
– Мы должны были искать серебряный кол, – ее голос сорвался на злой шепот. – А вместо этого я тащила твою тушу через овраги, как забитого кабана. Из-за тебя, из-за этой нищей деревни и этой полоумной ведьмы я теряю драгоценные дни! Если я не дойду до замка, Вальтер, я лично вырою тебя из могилы и убью еще раз.
Цинизм Лили был её единственным щитом. Она злилась на него за то, что он оказался слабым. За то, что он заставил её – девушку, которая никогда ни о ком не заботилась, – обдирать руки в кровь, спасая его жизнь.
Внезапно пальцы Вальтера дернулись. Обожженные, почерневшие кисти впились в одеяло, раздирая ткань.
– Камелия…
В этом имени было столько неприкрытой боли, что Лили осеклась.
Мужчина медленно повернул голову. Его веки дрожали, обнажая белки глаз. Он не видел Лили. На него смотрела жена.
– Ты вернулась… – выдох Вальтер. – Прости меня, любимая. Прости…
Он с трудом выпростал руку из-под одеяла. Почерневшие пальцы, покрытые лопнувшими пузырями и сукровицей, коснулись щеки Лили с такой отчаянной нежностью, что у нее перехватило дыхание. Она хотела ударить его, отпрянуть, выплеснуть в лицо ушат ледяной воды, но горло перехватило спазмом.
– Любимая… – прохрипел он и потянул ее на себя. Девушка, вопреки всякой логике, не стала сопротивляться. Она подалась вперед, склоняясь над ним, как над открытой раной. Вальтер прижал ее ладонь к губам. Поцелуй был сухим, обжигающим.
Он уткнулся лбом в ее плечо и простонал:
– Пожалуйста…
Лили почувствовала, как за ворот рубахи скатилась горячая, тяжелая слеза.
– Не уходи. Только не снова. Я не справлюсь… не вынесу…
Девушка медленно, будто ее ладонью двигал кто-то чужой, прижала его голову к себе, чувствуя, как колючая щетина царапает кожу. Вальтер вцепился в нее с такой силой, что ребра Лили жалобно хрустнули. Он не замечал своей мощи. Он зарывался лицом в изгиб ее шеи, и рыдал, словно раненый зверь.
– Я люблю тебя… – сорвалось с его губ вместе с мучительным стоном. – Мое сердце сгорело в том доме. Я не живу, Камелия… Не живу…
Охотник захлебывался словами, и девушка чувствовала на своих ключицах его соленую влагу.
– Умоляю… забери меня. Я устал бороться… Я вижу тебя в каждой женщине. Слышу в каждом шорохе. Забери… Я хочу, чтобы всё закончилось. Просто дай мне уйти с тобой.
Вальтер вжался в ее плечо, заглушая крик. Перед Лили был человек, который за десять лет так и не научился заращивать раны. Он предлагал свою жизнь призраку, он был готов шагнуть в могильную яму прямо сейчас, лишь бы эта сосущая пустота в груди наконец перестала рвать его душу.
Девушка чувствовала, как под ладонями ходит ходуном его мощная спина. Каждый его всхлип отдавался в ее теле физическим толчком. Весь ее цинизм, всё ее желание выставить его дураком рассыпались в прах.
– Пожалуйста… – в последний раз выдохнул он, прежде чем жизнь начала его оставлять. – Забери…
Вальтер обмяк и его голова тяжело упала ей на грудь.
Лили кожей чувствовала, как он уходит. Он перестал бороться. В памяти всплыл скрипучий голос знахарки: «Если до рассвета не вынырнет – кровь станет черной водой».
Лили резко перехватила его за подбородок и с силой встряхнула, заставляя его голову приподняться.
– Вернись, Хейл! – ее голос ударил сталью. – Слышишь меня? Вернись!
Мужчина продолжал тыкаться лицом в ее ладони, вымаливая забвение. Лили стиснула зубы и почти закричала ему в самое ухо:
– Ты не можешь уйти сейчас! Слышишь, Охотник? У тебя нет на это права! Ты не можешь просто сдохнуть и оставить всё как есть. Твое место здесь!
Черные вены на его шее пульсировали, словно пытались перекричать ее слова.
– Посмотри на свои руки! – Лили схватила его за обожженную, сочащуюся кисть, безжалостно сжимая ее. – Чувствуешь? Это боль, Вальтер! Это жизнь! Ты нужен этой проклятой деревне. Ты нужен… – она на секунду запнулась, но тут же хлестнула словами еще жестче: – Ты нужен мне, чтобы дойти до конца! Если ты уйдешь за ней, ты дашь ведьме победить. Ты хочешь, чтобы эта тварь смеялась над твоим трупом?
Вальтер вздрогнул. Его хрип на мгновение прервался.
– Камелия умерла, Вальтер! – безжалостно, в упор выкрикнула Лили. – Ее нет! Поэтому не смей оставлять меня одну в этом дерьме!
Она прижала ладонь к его груди, прямо над сердцем, чувствуя, как оно колотится о ребра.
– Живи, Вальтер. Живи… Живи ради своей мести, если не можешь ради чего-то другого!
Слова падали на него, как удары плети. Мужчина застыл, вытянулся в струну, а в следующую секунду из его груди вырвался долгий, надтреснутый стон. Тёмные пятна на его лице вмиг побелели, и он вдруг обмяк, будто из него разом выдернули хребет.
Лили откинулась на спину, тяжело дыша. Девушка смотрела на него, содрогаясь всем телом от пережитого, и понимала: она только что вытащила его из пасти самой смерти.
ГЛАВА 12. БЕЗ БРОНИ
Сознание возвращалось медленно, словно Вальтер выплывал из вязкого черного дегтя. Первое, что он ощутил – нестерпимый холод, исходящий от собственной кожи. Казалось, под ключицами и на скулах застыли осколки льда.
Мужчина попытался открыть глаза, но веки налились свинцом. В черепе гудело, на языке осел отчетливый, тошнотворный привкус полыни. Память выдавала обрывки: удушливая сладость жженого сахара в овраге, муть перед глазами и… лицо. Золото волос, голубые глаза. Камелия.
Сердце полоснуло короткой болью, но в ту же секунду в сознание ворвался сорванный, почти истеричный крик.
– …мое терпение лопнуло! – Каспар не просто злился, он был в ужасе, и этот страх сочился из каждого слова. – Ты только посмотри на него! Он притащил в Бойцу заразу. Эти пятна на его роже… Это же метка! Он одержим!
Вальтер заставил себя разомкнуть веки. Потолок хижины плыл, углы двоились. Попытка опереться на локти отозвалась вспышкой боли и ожоги под грубой повязкой запульсировали с новой силой.
– Ты сам просил его о помощи, – голос Лили звучал глухо. – Он пошел в лес ради вас.
– И принес нам погибель! – взревел староста и Вальтер услышал, как кулак с грохотом впечатался в стол. – С тех пор как вы объявились, всё пошло прахом. До полнолуния три дня. Три! Если ведьма останется жива, деревня спалит эту лачугу вместе с вами. Нам не нужен «защитник», который сам превращается в тварь!
Хейл стиснул зубы так, что челюсти скрипнули. Он предпринял еще одну попытку подняться, но собственное тело казалось чужим, неподъемным. Охотник опустил взгляд на ладони, белеющие из-под обрывков повязок. По коже, забираясь от кистей к самым предплечьям, ветвились тонкие черные трещины. Теперь это больше походило не на вены, а на разломы в старом камне.
«Метка…» – мысль обожгла изнутри.
В этот момент дверь с грохотом влетела внутрь, ударившись о стену.
– А ну пошел вон! – каркнул надтреснутый голос знахарки. – Разорался тут! Смерти ищешь? Так я тебе её в похлебку подсыплю, рука не дрогнет!
За стеной послышалась возня, хлопок двери и тяжелое, хриплое дыхание Каспара, которое быстро стихло на улице. В хижине повисла тишина, нарушаемая лишь мерным бульканьем варева в котле. Вальтер замер, вслушиваясь в каждый звук. Он ждал, что Лили вот-вот войдет, что он прочитает в ее глазах правду о том, что случилось там, в овраге. Но вместо этого до него долетел сухой, безжалостный приказ старухи:
– А ты чего застыла, девка? Думаешь, раз вытащила его, так теперь святая? Вон из моего дома! Ступай, подыши, глядишь – дурь из башки и выветрится.
– Но… – начала было Лили.
– Иди, кому сказано!
Короткие, быстрые шаги, скрип петель – и девушка скрылась в тумане.
Знахарка вошла в комнату не сразу. В руках она сжимала глиняную чашу, от которой поднимался тяжелый, маслянистый пар, пахнущий болотом.
– Очнулся, горе-воитель? – старуха подошла к Вальтеру и бесцеремонно, как тушу на рынке, вздернула его голову за затылок. – Пей. И не вздумай выплеснуть – на эту бурду у меня последний корень аконита ушел.
Мужчина подчинился и жидкость отозвалась невыносимой, выламывающей зубы горечью. Боль в руках притупилась. Старуха отставила пустую чашу и принялась узловатыми пальцами перебинтовывать его руки, втирая пахнущую хвоей мазь.
– Черноту на коже не трогай, – бросила она, не поднимая взгляда. – Это не грязь. Это ведьмино клеймо. Теперь она будет дергать за эти ниточки, пока ты не обернешься послушной куклой.
Вальтер хмуро уставился на свои забинтованные кисти.
– Где Лили?
Старуха лишь хмыкнула, с силой затягивая узел на повязке.
– Ты лучше о себе думай. У тебя три дня, Охотник. Если к полной луне ты не вырвешь ведьме сердце, твоя кровь станет черной водой, и ты сам придешь к ней на поклон.
***
Холодное утреннее солнце Бойцы висело над горизонтом мутным, белесым бельмом. Лили стояла на крыльце, её дыхание вырывалось изо рта рваными, колючими облачками пара. Сзади с грохотом захлопнулась тяжелая дверь, отсекая густой, удушливый запах трав.
– Стерва костлявая, – прошипела девушка, кутаясь в плащ. – Чтоб тебе этот аконит поперек глотки встал.
Лили прошлась вдоль улицы. На площади уже вовсю кипела работа: звон топоров мешался с хриплой бранью и злыми выкриками – деревня лихорадочно готовилась к Колинде. Замерев у края площади, девушка наблюдала, как мужики вколачивают в мерзлую землю тяжелые шесты, обмотанные еловым лапником и красными лентами.
Повсюду сновали ряженые в вывернутых овчинных шкурах. Они натягивали на себя шубы и громоздкие маски козлов и оленей с длинными, птичьими клювами и пугали детей. Один из них, подскочил к Лили и с сухим стуком клацнул челюстью маски прямо перед ее носом. Но девушка даже не дернулась. Она лишь посмотрела в пустые глазницы-дыры с ледяным презрением и парень поспешно отошел в сторону.
Крестьяне верили в этот жуткий балаган так же сильно, как в Бога. Они плясали и выли каждую зиму, с отчаянным упрямством надеясь, что Колинда защитит их от нечистой силы.
– Эй, красавица! – звонкий голос окликнул Лили.
К ней подскочила молодая крестьянка в аляпистом платке. В руках она сжимала грубые, наспех обтесанные маски – козьи морды с пустыми глазницами.
– На, держи, – девушка сунула одну Лили прямо в руки. – Надень, укройся. Если дьявол не признает в тебе человека – мимо пройдет. Дерево его обманет, душу твою сбережет.
Лили глянула на уродливую морду и молча отпихнула руку крестьянки. Та испуганно отшатнулась, а Лили, не оборачиваясь, зашагала прочь, к опушке, подальше от бестолкового шума и клацанья клювов.
У самого леса туман сделался таким плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. Лили замерла. В чаще стояла давящая тишина. Девушка достала карту: чернильные линии, ведущие к замку, налились чернотой, но вокруг Бойцы расплывалось жирное, пульсирующее пятно.
– Ты ведь слышишь меня, да? – прошептала она, обращаясь то ли к пергаменту, то ли к лесу. – Тебе нужен Охотник.
Вместо ответа тишину вспорол издевательский смешок, донесшийся из самого нутра чащи. Туман пополз между стволов, свиваясь в длинные, серые петли.
– Глупая девчонка… – прошелестело в воздухе. – Его сердце уже в моих руках. А ты лишь греешь чужую могилу.
Лили вскинула голову. Из серого марева проступил силуэт женщины. Иссиня-черные кудри тяжелыми волнами рассыпались по плечам, а её тяжелое платье было сшито, словно из самой ночи.
Ведьма начала медленно обходить Лили, едва касаясь подолом мерзлого наста.
– Глупая девчонка… – снова прошелестела она. – Ты ведь знаешь, кто ты на самом деле? Ты плохая девочка, Лили. Совсем плохая.
Ведьма зашлась диким, захлебывающимся хохотом и на мгновение замерла за спиной девушки, обдав её затылок могильным холодом. Затем продолжила круг, не сводя с неё тяжелого, придавливающего к земле взгляда.
– Зачем он тебе, дитя? Зачем ты цепляешься за эту выжженную дотла душу?
Лили молчала, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость. Пальцы сами скользнули под плащ, нащупывая холодную рукоять кинжала.
Ведьма замерла прямо перед ней, почти вплотную. Она медленно склонила голову набок, и её губы тронула тонкая, змеиная усмешка. Тяжелый взгляд глубоко впился в лицо Лили, словно пытаясь выскрести всё сокровенное из самой глубины её существа.
– Отдай его мне, – выдохнула ведьма. – Детские сердца хороши, они питают мою молодость, дают силу. Но такое… такое суровое и жестокое сердце, до краев налитое болью и яростью. Сердце Охотника, рожденного в субботу, сердце человека, отмеченного предназначением, – оно стало бы отличным украшением моей коллекции.
В этот миг Лили сорвалась. Резким движением она рванула кинжал из-под плаща. Лезвие свистнуло в морозном воздухе, описывая широкую дугу, и с силой рубануло ведьму прямо в грудь, туда, где под глухим платьем должно было биться сердце.
Сталь прошла сквозь плоть так легко, словно резала густой дым.
Ведьма даже не вскрикнула. Вместо этого она запрокинула голову и зашлась громким, торжествующим хохотом, который эхом отразился от стволов деревьев. Её тело на глазах начало распадаться, осыпаясь грязными клочьями тумана.
– Три дня, Лили! – её голос доносился отовсюду. – Всего три дня! Посмотри, как чернеет его сердце!
Через мгновение опушка опустела. Девушка осталась стоять одна, тяжело дыша и сжимая рукоять кинжала, на лезвии которого не осталось ни капли крови.
Лили возвращалась в Бойцу, когда солнце окончательно утонуло за зубчатым лесом, уступая место сумеркам. В деревне повсюду вздымались костры. Их рыжее, злое пламя плясало на бревенчатых стенах изб, вытягивая из углов уродливые, ломаные тени. Гул стоял невообразимый – сотни деревянных клювов ритмично клацали, сливаясь с пьяным гоготом и надсадными выкриками.
В этом шуме Лили чувствовала себя костью в горле, ибо разговор с ведьмой оставил на душе склизкий, тошнотворный осадок.
Девушка прибавила шагу, подошла к дому знахарки. Но не успела она дотянуться до ручки, как тяжелая дубовая дверь распахнулась сама.
На пороге стоял Вальтер.
Он выглядел паршиво: лицо осунулось, под глазами залегли темные провалы, а по бледной скуле, выбираясь из-под ворота рубахи, вырисовывалась тонкая черная трещина. Охотник тяжело навалился плечом на косяк, дыша часто и неровно, но взгляд его был непривычно острым – туман бреда наконец рассеялся.
– Ты… – сухо прохрипел он, увидев Лили. – А я уж подумал, что тебе наскучила эта дыра и ты в одиночку отправилась на поиски серебряного кола.
– Слишком много чести – оставлять тебя на попечение этой старой карги, – девушка попыталась вернуть себе привычный ядовитый тон, но голос предательски дрогнул. – Куда ты собрался? Ты же на ногах едва стоишь.
Вальтер медленно, через силу оттолкнулся от двери. Лили заметила, как дернулась его челюсть от резкой боли в обожженных кистях.
– Я ничего не ел, – он кивнул в сторону площади, откуда вместе с гарью доносился густой дух жареного жира и дешевого кислого вина. – Если не добуду хоть кусок нормального мяса, сдохну раньше, чем ведьма соизволит за мной явиться.
Лили окинула его коротким, оценивающим взглядом. Охотник был слаб – каждое движение давалось ему так, словно он состоял из битого стекла.
– Ты хоть понимаешь, что тебя там ненавидят? – негромко спросила девушка, кивнув на ряженых. – Каспар во всеуслышание обещал пустить нас на растопку.
– Значит, пусть любуются, как «чудовище» ужинает, – Хейл выдавил кривую усмешку и тяжело, почти неподъемно, опустил ладонь ей на плечо.
Лили и Вальтер двинулись к площади. Крестьяне расступались перед ними неохотно, угрюмо; сухой стук деревянных клювов на мгновение затих, сменяясь змеиным шепотом.
Охотник шел с вызовом, расправив плечи, вопреки дрожи в коленях.
Костры на площади полыхали с неистовой силой, плотный дух жареного жира мешался с кислым воем дешевого вина и едким, дурманящим дымом можжевельника. Лили чувствовала, как Охотник тяжелеет с каждым шагом, как рука его едва заметно подрагивает от запредельного напряжения.
Староста медленно вскинул тяжелый взгляд на незваных гостей. Его глаза на мгновение зацепились за черные трещины, хищно ползущие по скуле Вальтера, а затем переметнулись на Лили.
– Глядите-ка, – отчеканил Каспар. – Охотник и его верная подруга решили почтить нас своим присутствием, – в голосе старосты сквозила ядовитая торжественность.
Вальтер замер, не убирая руки с плеча Лили. Она почувствовала, как под ее ладонью каменеют его мышцы – Хейл внутренне подобрался, готовясь к удару, словно перед прыжком зверя.
– Мы пришли за едой, Каспар, а не за твоими проповедями, – хрипло отозвался Охотник.
Староста медленно поднялся, придерживая на коленях громоздкую маску козла. Он окинул их долгим взглядом, а затем неожиданно указал на свободное место у самого края огня.
– Садитесь, – буркнул он. – Колинда – праздник честный. Старики говорили, что в эту ночь ни одна тварь не вынесет жара нашего костра. Если в человеке пригрелся бес, пламя выжжет ему глаза. А если вы и впрямь те чудовища, которыми вас кличет деревня… что ж, тогда Колинда сама вас вытравит.
Лили почувствовала, как пальцы Охотника чуть расслабились и осторожно помогла ему опуститься на бревно.
Яростный жар костра ударил в лица, опаляя кожу. Вальтер сидел неподвижно и девушка невольно скользнула взглядом по его профилю. Острые скулы, окаменевшая линия челюсти – сейчас он снова казался тем суровым Охотником, который привык бороться со скверной. Но Лили не могла развидеть иное. Она помнила, как всего несколько часов назад эти пальцы, сейчас вцепившиеся в край скамьи, судорожно сминали её плечи. Как он, лишенный брони, памяти и гордости, утыкался лицом в изгиб её шеи, рыдал звал ту, другую…
– Слишком пристально смотришь, – не поворачивая головы, глухо обронил Вальтер. Голос его, сухой и тяжелый, вырвал её из плена мыслей. – Ждешь, что я начну чернеть прямо здесь, у костра?
– Боюсь, что ты рухнешь в это пламя, и мне снова придется тащить твою тушу, – огрызнулась она, пытаясь вернуть себе привычное равновесие.
Вальтер резко повернул голову. Их взгляды столкнулись, и Лили не успела спрятать жалость в своих глазах.
Охотник замер. В его зрачках, отражавших пламя, промелькнуло нечто острое, как удар. До этой секунды он верил, что просто очнулся в хижине после приступа лихорадки. Он не знал, что Лили была там, в самом пекле его агонии. Но сейчас, вглядываясь в её лицо, он всё понял.
Она видела его на коленях. Она слышала его крики. Она держала его, когда он перестал быть Охотником, превратившись в изломанного, скулящего от горя зверя.
Желвак на его челюсти дернулся с такой силой, что черные трещины на скуле, казалось, налились дурной кровью от ярости и жгучего стыда. Вальтер хотел отшатнуться, отгородиться привычным ледяным холодом, но вместо этого медленно, словно преодолевая сопротивление самой кости, качнулся к ней. Их плечи соприкоснулись.
– Ты… – тихо произнес он. – Ты всё видела.
Это был не вопрос. Это было горькое признание.
Лили не отвела глаз и чуть плотнее прижалась своим плечом к его, молча делясь тем теплом, которое он так отчаянно вымаливал в тумане бреда.
– Я видела человека, Вальтер, – ответила она, и её голос впервые не сочился ядом. – Человека, который умеет не только убивать, но и захлебываться собственной болью.
Вальтер судорожно выдохнул, и Каспар, наблюдавший за ними сквозь рваные языки пламени, закашлялся.
– Чего притихли, как мыши? – пробасил он. – Пейте. Ночь Колинды тягучая.
Охотник отвел взгляд и его глаза скользнули по беснующейся толпе.
Там, чуть поодаль от общего стола, сидел мальчишка.
Ребенок не смеялся, не клянчил сладостей. Он сидел совершенно неподвижно, если не считать жутковатого, мерного раскачивания всем телом – из стороны в сторону, как маятник.
Мальчик смотрел на них исподлобья. В его глазах была настороженность затравленного зверька, а его зрачки казались неестественно большими.
Вальтер застыл. Что-то в этом монотонном движении и диком взоре отозвалось в нем гулким эхом.
– Кто это? – не оборачиваясь, хрипло выдавил Вальтер.
Каспар, проследив за его взглядом, помрачнел и смачно сплюнул в огонь.