Ковчег

Глава 1. Пустошь

Мина висела в шести метрах над крышей синего фургона и поворачивалась на тросе: пол-оборота влево, пол-оборота обратно. Течение шло с севера, со стороны бывшего шоссе, и все мины поворачивались одинаково, разом, как головы в зале. Джеймс насчитал восемь, пока вёл луч прожектора слева направо. Ржавые шары, рожки, каждый на своём минрепе. Мины были старые. Поставили их недавно: скобы на минрепах блестели свежим металлом, а якоря ещё не успели уйти в ил, лежали сверху, квадратные, тяжёлые, с цифрами, выведенными белой краской.

Кто-то закрывал выход из гавани. Джеймс догадывался кто.

Он сбросил ход до нуля и повис.

В сфере стало тихо. Двигатель стоял, насос балласта молчал, вентилятор скруббера гудел на самом низком режиме, и этот гул Джеймс давно не слышал, как не слышат собственного пульса. Перед лицом был иллюминатор, толстый, исцарапанный, с жёлтым пятном в нижнем углу, которое не отмывалось ничем. За иллюминатором начинался синий цвет. Ближе к поверхности он светлел до молочного, и в нём косо стояли лучи, широкие, медленные, они смещались вслед за волной наверху и ложились на дно бледными полосами, которые ползли по крышам, по капотам, по илу и снова уходили вверх. Глубже синий густел, переходил в серое, а серое переходило в дно.

На дне лежал пригород.

Улица уходила вперёд и вниз, под пологим уклоном, и вдоль неё стояли дома, одноэтажные, с двускатными крышами и верандами. Заборы повалило почти везде, кроме одного, кирпичного, который держался непонятно на чём. У домов стояли машины. Многие так и остались у бордюров, все носами в одну сторону, словно хозяева вышли на минуту за хлебом. Стёкла у большинства уцелели, только изнутри их затянуло бурой плёнкой, и заглянуть в салон было нельзя. На ближайшей крыше торчала спутниковая тарелка, обросшая серыми губками, мягкими даже на вид. Через два дома начиналась детская площадка: горка, качели на одной цепи, песочница. Песка в песочнице видно не было, его сровняло илом, и деревянный бортик торчал из дна пустой квадратной рамкой.

Джеймс разглядывал всё это ровно столько, сколько требовалось, чтобы запомнить, где что стоит. Синий фургон под первой миной, кирпичный забор справа, горка левее, столб с оборванными проводами, которые висели в воде и шевелились, как длинные волосы. Если придётся уходить быстро, лучше знать заранее, обо что ударишься.

Потом снял с крючка микрофон.

— «Ковчег», здесь Бочка. Вижу заграждение. Восемь штук, может, больше. Стойте на месте.

Ответ пришёл не сразу. Гидроакустика превращала любой голос в голос из консервной банки, и слова доходили с опозданием, растянутые, словно вода жевала их по дороге.

— Стоим, — сказал Сайрус. — Марта спрашивает, сколько тебе нужно.

— Час.

— Марта говорит, у тебя сорок минут.

Джеймс посмотрел на заряд аккумуляторов. Выходило пятьдесят пять минут работы с запасом на возвращение: гидравлика манипуляторов ела аккумуляторы быстрее винта. Спорить он не стал. Марта всегда давала меньше, чем было на самом деле, и всегда оказывалась права, потому что что-нибудь всегда шло не так.

— Понял, — сказал он и повесил микрофон.

Тронул рукоять. Винт за спиной провернулся с тихим всхлипом, и лодка пошла вперёд на самом малом, опустив нос, чтобы прожектор смотрел вниз. Свет выхватил из синевы первый якорь, белые цифры, натянутый минреп, уходящий вверх. Джеймс поднял луч вдоль троса и нашёл мину.

Вблизи она оказалась больше, чем казалась издали. Ржавчина облезала с неё слоями, и под ржавчиной проступала старая серая краска, а под краской снова ржавчина. Рожки торчали во все стороны, пять штук, на каждом свинцовый колпачок. Один колпачок был смят. Джеймс смотрел на него и думал, что внутри стеклянная ампула с электролитом, и что ампула, возможно, уже треснула, а возможно, нет. Узнавать это не хотелось.

Коридор для «Ковчега» нужен был метров сорок шириной. Джеймс прикинул: из восьми мин на курсе стоят четыре. Остальные можно оставить, пусть висят. Флажки потом.

Он подвёл лодку к первому якорю, развернулся бортом к течению и выпустил манипулятор.

Правая рука у Бочки была своя, родная, от портового батискафа: гидравлическая, в три сустава, с кусачками на конце, рассчитанными на трос толщиной в палец. Левую Джеймс приварил сам полгода назад, сняв её со списанного дока, и она слушалась хуже, дёргалась на втором суставе, но держала крепко. Левой он прихватил минреп у самого якоря, чтобы трос не играл. Правой зашёл снизу.

Кусачки сомкнулись. Трос поддался не сразу, скрипнул так, что звук прошёл по корпусу и Джеймс услышал его спиной. Потом лопнул.

Мина пошла вверх.

Она поднималась быстро, освобождённая, и минреп свистел за ней, извиваясь змеёй, а вода вокруг вспухала мутным облаком ржавчины. Джеймс сдал назад, отводя лодку от троса. Мина вылетела в светлый слой, на секунду повисла там чёрным пятном среди лучей и пробила поверхность. Он не видел, как она выскочила наверх, но видел, как дрогнула граница между водой и воздухом, серебряная, перевёрнутая, и как по ней разбежались круги.

— Одна пошла, — сказал он в микрофон. — Северо-восток от вас, метров триста. Течение несёт к вам. Пусть Нико ждёт, пока отнесёт к остову.

— Нико ждёт.

Джеймс подвёл лодку ко второму якорю.

Работа под водой шла медленно, и это было в ней лучшее. Здесь нельзя было торопиться, потому что каждое лишнее движение поднимало ил, а ил садился долго и забирал видимость на минуты. Здесь нельзя было махнуть рукой, нельзя было крикнуть. Можно было только подойти, взять, сделать. Наверху всё было наоборот: там всё всегда горело, всё всегда было срочно, и люди орали друг на друга, потому что от этого им становилось легче. Джеймс так и не научился.

Вторая мина ушла чисто. Третья тоже, хотя на третьей левый манипулятор дёрнулся на втором суставе и Джеймс на полсекунды перестал дышать, глядя, как трос ведёт в сторону, к рожкам. Трос не дошёл. Кусачки щёлкнули. Мина ушла вверх.

На поверхности бахнуло.

Звук пришёл не через воздух, а через всё сразу: через воду, через корпус, через кресло, через позвоночник. Глухой удар, как кулаком в дверь соседней квартиры. Иллюминатор дрогнул, лучи сверху качнулись и разошлись, и пригород на секунду поплыл. Потом всё успокоилось. Лучи сошлись обратно. С крыши ближайшего дома снялась стайка серебристой мелочи и ушла за угол.

— Первая, — сказал Сайрус. Даже через жестянку было слышно, что он доволен. — Нико попал со второго.

— Скажи ему, чтоб с первого.

— Сам скажи.

Джеймс подвёл лодку к четвёртому якорю.

Четвёртый лежал неудачно, вплотную к столбу с проводами. Провода висели в воде длинными чёрными петлями и шевелились по течению, и минреп проходил прямо сквозь них. Джеймс долго смотрел на это, держа лодку на месте короткими толчками винта. Потом посмотрел на часы. Двадцать шесть минут из сорока.

Он зашёл с другой стороны, туда, где провода висели реже, и выпустил кусачки на всю длину.

Трос лопнул с тем же скрипом, мина пошла вверх, и на третьем метре её минреп захлестнуло петлёй провода. Мина дёрнулась и встала. Повисла в воде, качаясь, на половине пути между дном и светом. Течение толкнуло её, провод натянулся, столб наклонился и заскрипел у основания, и мина пошла по дуге. Медленно, неторопливо, прямо на Бочку.

Джеймс дал задний ход. Винт взбил ил, облако поднялось снизу и закрыло прожектор, и он остался в бурой мути, ничего не видя, с миной где-то впереди и выше, которая шла на него по дуге и которую он больше не видел.

Он остановил винт.

Сидел и слушал. Под водой слышно было много: скрип столба, далёкий звон, глухой стук, с которым что-то металлическое касалось чего-то металлического. Корпус «Ковчега» над гаванью, наверное. Или фургон. Собственное дыхание. Муть медленно оседала. Стала из бурой серой, из серой голубоватой, и сквозь неё проступил чёрный круг, огромный, с отростками.

Рожок смятым колпачком смотрел ему в иллюминатор. Между колпачком и стеклом было метра полтора.

Мина покачивалась. Провод держал её. Течение толкало вперёд, провод тянул назад, и она висела в равновесии, как весы, у которых на обеих чашках одинаково.

Джеймс не стал отходить. Отход опять поднял бы ил. Он медленно, очень медленно, выдвинул левый манипулятор, тот, что дёргался, и повёл его не к мине, а ниже, к натянутому проводу под ней. Второй сустав подрагивал. Он вёл руку так, как когда-то вёл электрод вдоль шва в холодной воде, когда пальцы не чувствуют держака и чувствуешь только запястьем, и когда шов либо есть, либо его нет. Клешня дошла до провода. Сомкнулась.

Теперь мина держалась на его руке.

Он выдвинул правую, с кусачками, и завёл её за провод, выше захвата. Мина качнулась, рожок прошёл в ладони от стекла, и Джеймс увидел, что на свинцовом колпачке нарос мелкий белый рачок, и что у рачка шевелятся ножки.

Кусачки щёлкнули. Провод лопнул.

Мина ушла вверх, свободная, и захлёстнутый минреп свистнул мимо иллюминатора, ударил по корпусу, раз, другой, и тоже ушёл вверх, вслед за ней, к лучам.

Джеймс выдохнул. Посмотрел на заряд, потом на часы. Тридцать четыре.

— Четыре ушли, — сказал он в микрофон. Голос оказался хриплым, и он откашлялся. — Коридор чистый. Ставлю флажки. Остальные висят на месте, обходить левее на двадцать. Глубина под килем десять.

— Принял. — В жестянке зашуршало. — Марта спрашивает, что у тебя там было.

— Ничего.

— Она слышала, что ты замолчал.

— Флажки, — сказал Джеймс и повесил микрофон.

Флажками служили пустые канистры из-под масла, выкрашенные в оранжевый, на тонком тросе с грузилом. Он поставил их по краям коридора, восемь штук, по четыре с каждой стороны, и каждая канистра уходила вверх и повисала у поверхности, покачиваясь яркой точкой на фоне светлого слоя. Сверху их будет видно с мостика. Снизу они выглядели как воздушные шарики, которые дети отпустили и которые застряли, не долетев.

Детская площадка оказалась прямо под последним флажком. Джеймс опустил груз рядом с горкой и, отводя лодку, развернул прожектор, чтобы проверить, лёг ли груз ровно. Луч прошёл по горке, по качелям, по песочнице. В песочнице, в иле, по самое горлышко, стояло синее пластмассовое ведёрко.

Он выключил прожектор и пошёл вверх.

Всплытие начиналось с давления. Сначала оно уходило из ушей, мягко, с тихим щелчком. Потом уходил синий: с каждым метром становилось светлее, лучи становились ярче и уже, и в какой-то момент вода над иллюминатором переставала быть водой и становилась потолком, серебряным, рябым, живым, в котором колыхались тени.

Одна тень была огромной.

«Ковчег» висел над ним, и снизу его днище закрывало полнеба. Длинный, тёмный, обросший бородой зелёных водорослей от ватерлинии до киля, с ржавыми потёками у швов, с винтом на корме, который сейчас стоял, и с рулём, на котором сидели мидии гроздьями. Когда-то это было рыболовное судно, потом грузовое, потом ещё что-то. Теперь это было то, что было. Под килем, ближе к середине корпуса, темнел квадрат, обведённый белой краской: шлюз. Джеймс сам варил его раму, в доке, полтора года назад, и сам наносил краску, потому что ночью снизу шлюз иначе не найти.

Он поднял лодку под квадрат, выровнял по меткам, дал балласт. Бочка пошла вверх последние два метра, и её верхний люк вошёл в раму шлюза с глухим лязгом, от которого по корпусу «Ковчега» прошла дрожь. Потом захваты. Сверху, из нутра корабля, кто-то затянул их ломом, и Джеймс услышал, как по железу стучат сапоги.

Он отвинтил люк.

Первым пришёл запах. Солярка, дым, сырое железо, капуста, люди. Шестьдесят с лишним человек, которые жили в трюме, где раньше хранили рыбу, и которые неделями не мылись пресной водой. После скруббера этот воздух бил в лицо тёплой мокрой тряпкой.

Потом пришёл звук.

Кто-то кричал наверху. Кто-то стучал молотком. Ребёнок плакал, и женщина пела ему, не попадая в ноты. Генератор рычал в машинном отделении, и его рык шёл по всему корпусу, сквозь все переборки. Над головой, на палубе, бегали. Гремела цепь.

Свет был жёлтым. Лампы на проводах, по одной на десять метров, и между ними темнота.

Джеймс вылез из лодки, сел на край шлюза и посидел так, пока ноги вспоминали, что такое вес.

— Живой, — сказал Сайрус.

Сайрус был механиком, а ещё радистом, а ещё тем, кто сидит у шлюза, когда Джеймс внизу. Худой, рыжий, с руками, которые никогда не отмывались до конца. Сейчас он стоял над шлюзом с ломом на плече и смотрел на правый манипулятор Бочки, на котором висел клок провода.

— Это что?

— Провод.

— Я вижу, что провод. — Сайрус присел и отцепил его. — Это ты из-за него молчал?

Джеймс промолчал, поднялся и пошёл к трапу.

На палубе было светло, и свет резал глаза после трюма. Ветер, соль, серое небо низко, серая вода во все стороны. Гавань раскрывалась вокруг «Ковчега» полукругом, и на краях полукруга из воды торчали крыши. Крыши, верхушки деревьев, мёртвых, белых, без листьев. Фонарные столбы. Справа, ближе к берегу, верхние этажи какого-то здания, с выбитыми окнами, в которых сидели чайки. Дальше, за гаванью, начинался город, и там из воды поднимались небоскрёбы, серые, слепые, похожие на зубы. Над ними висел дым.

Нико стоял на баке с винтовкой и смотрел на воду, туда, где в сотне метров от борта плавала последняя мина, медленно уходящая в сторону остова баржи.

— Не стреляй пока, — сказал Джеймс, проходя мимо.

— Знаю, — сказал Нико.

Ему было лет шестнадцать. Он стрелял лучше всех на борту, и все об этом знали, и он знал, что все знают, и поэтому иногда мазал.

Марта стояла на мостике. Мостиком это называлось по старой памяти: рубка со снятыми дверями, с выбитым стеклом слева, затянутым плёнкой, со штурвалом и тумбой машинного телеграфа, у которой осталась одна ручка из двух. Марта держалась за эту ручку, как за чью-то ладонь.

Она была ниже Джеймса на голову и старше лет на десять. Седые волосы стрижены коротко, неровно, сама себе стригла, ножом, наверное. Куртка с чужого плеча, свитер под горло. Лицо обветренное, в мелких морщинах вокруг глаз, и глаза светлые, водянистые, в которых ничего нельзя было прочитать. Джеймс знал её полтора года. За полтора года он так и не научился угадывать, о чём она думает.

— Тридцать восемь минут, — сказала Марта.

— Уложился.

— Впритык. Я считала. — Она смотрела не на него, а вперёд, на оранжевые точки флажков. — Левее на двадцать?

— Да. Там ещё четыре висят. Если левее, пройдём.

— А если нет?

— Пройдём.

Она кивнула. Двинула ручку телеграфа. Где-то внизу звякнул ответный звонок, и рык генератора изменился, стал ниже, тяжелее, и под ногами пошла дрожь. «Ковчег» тронулся.

Шли медленно. Джеймс стоял рядом с Мартой и смотрел, как первая пара флажков проходит по бортам, оранжевая, весёлая. Он смотрел вниз, на воду, и знал, что под водой сейчас проходит синий фургон, и площадка, и ведёрко. Сверху вода была просто серой.

— Мины чьи? — спросила Марта.

— Свежие скобы. Якоря не просели. Поставили на днях.

— Значит, Крюк.

— Значит, Крюк.

Марта помолчала, потом сказала:

— Он закрывает гавань не от нас. Он закрывает её для себя. Всё, что выходит отсюда на юг, пойдёт мимо его причалов. Или не пойдёт вообще. — Она перевела взгляд на Джеймса. — Он знает, куда мы идём.

— Все знают, куда мы идём.

— Все думают, что знают.

Джеймс не стал отвечать. За стеклом рубки, на палубе, сидели люди. Человек двадцать вылезли из трюма подышать и сидели вдоль борта на ящиках, на свёрнутых канатах, на корточках. Старики, женщины, дети. Мужчин мало. Те, что были, смотрели на воду с одинаковым выражением, которое Джеймс видел у многих с тех пор, как вода поднялась: так смотрят на собаку, которая уже один раз укусила.

Старуха Рут сидела ближе всех к рубке, на перевёрнутом ведре, и чистила картошку. Картошка была мелкая, сморщенная, проросшая. Рут резала ростки ножом и бросала их за борт, и чайки хватали их на лету.

— А там правда тепло? — спросил кто-то из детей. Девочка, лет семи. Она сидела рядом с Рут и смотрела на рубку снизу вверх, прямо на Джеймса. — В убежище?

Рут шикнула на неё. Девочка не отвела глаз.

Джеймс посмотрел на Марту. Марта смотрела вперёд.

— Там теплицы, — сказала Рут, не поднимая головы. — Помидоры круглый год. Мне сосед рассказывал, у него брат там работал. Реактор, свет как днём, и помидоры.

— А до него далеко?

— Далеко, — сказала Рут. — Чисти давай.

Она сунула девочке нож и картофелину. Девочка взяла, но смотрела всё ещё на Джеймса. Он отвернулся.

Рука сама нашла нагрудный карман куртки изнутри. Пальцы нащупали через ткань пластиковый прямоугольник с закруглёнными углами, жёсткий, с трещиной по одному краю. На месте. Он убрал руку.

Марта это видела. Она видела всё. Ничего не сказала.

— Сколько нейтрита осталось? — спросил он.

— Сайрус говорит, недели на полторы полного хода. Если на половинном — на три. — Марта поморщилась. — На половинном мы до шельфа не дойдём раньше, чем Крюк нас найдёт.

— На шельфе есть руда.

— На шельфе есть промзона. Где-то в промзоне есть руда. Где-то рядом с рудой есть то, что на неё сползается. — Она посмотрела на него снова. — Ты пойдёшь.

Это был не вопрос, и Джеймс не стал отвечать на него как на вопрос.

Последняя пара флажков ушла за корму. «Ковчег» вышел из пригородного мелководья на открытую воду гавани, и дно под ним пошло вниз, Джеймс почувствовал это по тому, как изменилась качка, стала длиннее и мягче. Справа и слева в серой воде торчали остовы. Брошенные суда, лодки, баржи: одни затонули наполовину, другие легли на бок, от третьих над водой осталась только мачта с обрывком флага. Над одним из остовов кружили чайки.

Нико на баке поднял винтовку.

Выстрел был сухим, коротким, и почти сразу за ним с воды пришёл второй звук, гулкий, тяжёлый, от которого задребезжала плёнка в окне рубки. Над водой у остова баржи встал белый столб, постоял секунду и осел, и по гавани пошла волна, кругами, к берегу, к крышам, к мёртвым деревьям. Чайки с криком снялись все разом.

На палубе кто-то зааплодировал. Нико опустил винтовку и, не оборачиваясь, поднял над головой руку с растопыренными пальцами.

— С первого, — сказал Сайрус в дверях рубки. Он поднялся следом за Джеймсом и стоял теперь, привалившись к косяку, с ломом всё ещё на плече. — Ты слышал? С первого.

— Слышал.

— Скажи ему.

Джеймс не сказал. Он смотрел туда, где оседал столб воды, и прикидывал, далеко ли в такой воде разошёлся удар и что он поднял со дна.

— Мне нужно вниз, — сказал он Марте. — До выхода из гавани. Если Крюк ставил мины на входе, он мог поставить и дальше.

— Заряд?

— Хватит.

— Заряд, Джеймс.

— Сорок минут.

Марта посмотрела на него долго. Потом кивнула.

— Тридцать.

Он спустился в трюм.

Второй спуск всегда давался легче первого: Бочка была уже тёплой, скруббер разогнался, на иллюминаторе изнутри не стояла роса. Сайрус задраил шлюз над ним, стукнул дважды ломом по раме, на удачу, и Джеймс отдал захваты.

Лодка пошла вниз, и наверху остались крики, запах, жёлтый свет. Звук ушёл почти сразу, срезанный водой, и остался только гул скруббера и плеск за бортом, а через минуту и плеска не стало. Синий сомкнулся над ним.

Джеймс выдохнул. Плечи опустились сами.

Он пошёл впереди «Ковчега», в двадцати метрах от его носа, на глубине, где ещё было достаточно света, чтобы не включать прожектор. Дно здесь было глубже, метров восемнадцать, и на нём стояли уже не дома, а промзона пригорода: склады, ангары, забор из бетонных плит с колючей проволокой поверху, поваленный в двух местах. Автостоянка с ровными рядами грузовиков. Погрузочная рампа. Вывеска на крыше длинного ангара: буквы, наполовину осыпавшиеся, из которых складывалось название какой-то фирмы. Буквы обросли бурыми водорослями, и водоросли тянулись вверх, к свету, и колыхались, как пламя в замедленной съёмке.

Мин не было.

Джеймс включил гидрофон, чтобы слушать дальний шум. В наушниках зашипело. Шипение воды, щелчки креветок, сухие, частые, как дождь по жести. Низкий ровный гул «Ковчега» позади. Далеко, на пределе слышимости, глухое ворчание: чьи-то моторы, за выходом из гавани. Крюк, наверное. Или ещё кто-то.

И стук.

Он не сразу понял, что это стук. Он был тихим, на фоне креветок почти неразличимым. Три удара, перерыв, снова три. Металл о металл.

Джеймс остановил лодку.

Три удара, тишина, снова три.

Он повернул голову, хотя гидрофон был на корпусе и головой поворачивать было бесполезно. Покрутил ручку направленного приёма, медленно, по кругу, и на северо-западе стук стал громче.

Три. И ещё три.

Это не было случайностью. Течение могло стучать чем-нибудь о что-нибудь, но течение не считает до трёх.

— «Ковчег», здесь Бочка, — сказал он. — Стоп машина.

— Что там? — Сайрус.

— Стоп машина.

Он развернул лодку на северо-запад и пошёл на звук.

Стук шёл от длинного складского корпуса, того самого, с вывеской. Джеймс обошёл его вдоль стены, двигаясь медленно, с выключенным прожектором, в рассеянном синем свете, который здесь, на восемнадцати метрах, уже был тусклым, как вечер. Стены ангара были из профилированного металла, местами промятые, местами прорванные. Сквозь прорывы было видно чёрное нутро. Погрузочные ворота на торце были распахнуты, и одна створка сорвалась с петель и висела наискось. Внутри было темно.

Джеймс включил прожектор.

Внутри был склад. Стеллажи в три яруса, высокие, до потолка, многие обрушились и легли друг на друга, как костяшки домино. Коробки, раскисшие в кашу. Банки, тысячи банок, рассыпанные по полу, ржавые, вздутые. Погрузчик лежал на боку. Луч пошёл вверх, вдоль стены, и остановился.

Под потолком, на высоте метров пяти над полом, тянулась антресоль. Металлический настил, перила, лестница вниз, которая теперь обрывалась на середине, потому что нижняя часть отломилась и лежала на полу. Антресоль шла вдоль всей дальней стены, а над ней, под самой крышей, было что-то ещё. Застеклённое помещение. Конторка, офис, бытовка. Стёкла целы, Джеймс видел, как луч отражается от них.

А над стёклами, под потолком, была граница.

Он узнал её сразу. Серебряная, рябая, перевёрнутая. Та же граница, что над ним в гавани, только маленькая, в тесном пространстве под крышей, плоская и неподвижная. Воздух. Где-то под крышей склада остался воздух, и верхний край застеклённой конторки был в нём, над водой.

Снова три удара.

Звук шёл оттуда. Кто-то стучал по трубе, по батарее, по перилам. Кто-то, кто был в конторке, в воздухе, под крышей затопленного склада на дне гавани.

Джеймс подвёл лодку ближе. Луч прошёл по стёклам конторки, и за одним из них мелькнуло что-то. Движение. Лицо, бледное, мокрое, прижатое к стеклу. Потом второе. Глаза, большие, в свете прожектора неестественно светлые.

Двое. Нет, трое. Третий лежал на полу, и над ним кто-то склонился.

— «Ковчег», — сказал Джеймс. — Здесь люди.

Тишина в жестянке. Потом голос Марты, не Сайруса. К гидрофону она подходила редко.

— Сколько?

— Трое. В воздушном кармане, на складе. Под крышей.

— Как они туда попали?

Джеймс осветил вход. Нижняя часть лестницы валялась на полу, рядом — приставная, алюминиевая. Проход от ворот перегородил рухнувший стеллаж со свежей царапиной; под ним раскрытая сумка, банки рассыпались.

— Пришли за консервами, — сказал он. — Через крышу, наверное. Или с лодки нырнули. Стеллаж упал. Отрезало.

— Сколько у них воздуха?

Он посмотрел на конторку. На границу воды над ней. Тесный объём, бытовка метра три на четыре, может, пять, и сколько-то под крышей. Трое человек.