Ковчег

Глава 2. Лишние

Антресоль начиналась на высоте пяти метров над полом склада, и Джеймс поднимался к ней вдоль стены, перебирая руками по профилю обшивки, чтобы не взбить ластами ил со стеллажей. Луч фонаря шёл впереди. В луче плавало всё, что склад копил семь лет: хлопья раскисшего картона, волокна, мелкая слепая живность, которая разлеталась от света и снова собиралась за спиной. Банки на полу внизу лежали рядами, где их не тронул обвал, и на каждой проступала сквозь ржавчину бумажная этикетка, давно ставшая серой кашей. В них, наверное, были персики. Или фасоль. Теперь это было неважно.

Настил антресоли оброс бурой бахромой. Перила погнулись в одном месте, и сквозь пролом можно было пролезть, не трогая лестницу. Джеймс пролез. Над головой, в двух метрах, висела граница — плоская, серебряная, неподвижная, и под ней темнела дверь конторки, наполовину в воде. Верхняя половина двери была стеклянной. Нижняя — металлической, с табличкой, на которой осталась одна буква.

Он всплыл.

Голова вышла из воды в темноту, и первым был запах. Плотный, кислый, тяжёлый, и дышать им было всё равно что дышать через мокрую тряпку, которой мыли пол. Джеймс не стал вынимать загубник. В таком воздухе голова начинает болеть через минуту, а через десять перестаёт соображать. Он повёл фонарём.

Конторка была маленькой. Стол, придвинутый к стене, над ним — полка, на полке папки, вздувшиеся, как хлеб. Батарея под окном. Стулья плавали вверх ножками. Над водой оставалось меньше метра, и потолок был низкий, рыжий от ржавчины, весь в каплях.

На столе лежал человек. Рядом с ним, на коленях, прямо на столе, потому что больше было негде, стояла женщина с ломиком в руке. Ломик был поднят. Мальчишка, тощий, лет четырнадцати, стоял по грудь в воде у батареи и держался за трубу обеими руками.

Луч фонаря попал женщине в лицо. Она не зажмурилась. Смотрела на Джеймса поверх света, прищурившись, и ломик не опускала.

Джеймс вынул загубник.

— Ковчег, — сказал он. Голос в тесноте прозвучал глухо, как в бочке. — Судно наверху. Я вас выведу. По одному.

Женщина смотрела на него ещё секунду, потом опустила ломик.

— У тебя один баллон, — сказала она.

— Два. Один запасной регулятор.

— Нас трое.

— По одному.

Она кивнула, словно именно это и хотела услышать, и повернулась к мальчишке.

— Тим. Ты первый.

— Я не пойду, — сказал мальчишка. Голос у него сорвался на втором слове. — Я его не оставлю.

— Пойдёшь.

— Лея…

— Тим.

Мальчишка замолчал. Он смотрел на человека на столе. Тот лежал на спине, лицо серое, мокрое, глаза закрыты, и дышал часто и мелко, как собака в жару. Правая нога у него была обмотана чем-то тёмным, и обмотка до колена пропиталась ещё темнее. Джеймс видел такие ноги. Ногу придавило, а потом её долго вытаскивали.

— Стеллаж? — спросил он.

— Стеллаж, — сказала женщина. — Баллон под ним остался. У нас был один, старый, на троих. Мы зашли через ворота. Набрали банок. Он пошёл последним, и стеллаж поехал. Пока я его вытаскивала, баллон… — Она мотнула головой. — Мы еле доплыли сюда. Это было вчера. Или позавчера. Тут не поймёшь.

Джеймс посмотрел на часы, потом на манометр и на мальчишку.

— Иди сюда.

Мальчишка отпустил трубу и подошёл, неуклюже, по грудь в воде, держа руки над водой, чтобы не пачкать ладони. Джеймс взял его за плечо. Плечо было тонким и дрожало.

— Плавать умеешь?

— Умею.

— Нырять?

— Немного.

— Это неважно. — Джеймс вытянул из-за спины запасной регулятор на длинном шланге и сунул мальчишке в руку. — Держи зубами. Губами обхвати. Дышишь медленно. Вдох. Выдох. Как во сне. Пузыри идут — значит, всё правильно. Второй рукой держишься за мой пояс и не отпускаешь, что бы ни было. Если что-то не так, дёргаешь два раза. Понял?

— Понял.

— Повтори.

— Медленно. Пояс. Два раза.

— Глаза можешь закрыть. Смотреть там всё равно не на что.

Он надел на мальчишку старую маску, ту, что с треснувшим ремешком, затянул ремешок как мог. Маска сидела криво. Мальчишка дышал в регулятор слишком часто, со свистом.

— Медленнее, — сказал Джеймс.

Мальчишка задышал медленнее.

Женщина смотрела на них со стола. Она так и стояла на коленях рядом с раненым, держа руку у него на груди. Джеймс заметил, что на руке у неё нет двух ногтей. Сорваны. Наверное, когда стеллаж разбирала.

— Он дойдёт? — спросила она. Она не уточнила, про кого.

— Дойдёт, — сказал Джеймс и вставил загубник.

Мальчишка дёрнулся, когда вода сомкнулась над головой, и пальцы на поясе Джеймса сжались так, что пряжка врезалась в бок. Но регулятор он не выпустил. Джеймс подождал, пока пузыри от него пойдут ровно, и повёл его вниз, к пролому в перилах, потом вдоль антресоли к дальней стене, где ещё с прошлого раза запомнил дыру в обшивке: лист профиля отогнуло, и за ним открывалась синева, светлее, чем внутри склада. Он пропустил мальчишку вперёд, сам протиснулся следом, порвав рукав костюма о край листа, и они оказались снаружи.

Здесь было светло. После склада этот тусклый вечерний синий казался полднем. Мальчишка открыл глаза. Джеймс видел, как он смотрит сквозь кривую маску вниз, на автостоянку с рядами грузовиков, на бетонный забор, на вывеску с осыпавшимися буквами, обросшими водорослями, и как дыхание у него снова сбивается. Джеймс положил руку ему на затылок и развернул голову вверх. Туда, где серебро. Мальчишка посмотрел вверх и задышал ровнее.

Они пошли наверх медленно, медленнее пузырей. Джеймс держал мальчишку за ворот и считал про себя. Пятнадцать метров. Двенадцать. Свет становился ярче. Десять. Восемь. Лучи, тени от волн на поверхности. Пять.

Над ними была тень. Небольшая, вытянутая, с вёслами по бокам.

Джеймс не сразу понял, что это. Потом понял. Шлюпка «Ковчега». Та, которую Марта не давала спускать на воду без её личного разрешения, потому что шлюпка была одна, а уключина у неё треснула ещё весной.

Они вынырнули в метре от борта.

Наверху был ветер. Ветер, серое небо, плеск, и сразу — голоса. Нико перегнулся через борт шлюпки, протянул руки. Сайрус сидел на вёслах и смотрел на Джеймса с лицом человека, которому есть что сказать и который заранее знает, что не скажет. Нико ухватил мальчишку под мышки и втянул в шлюпку, как мешок. Мальчишка сел на дно, сорвал маску, и его вырвало прямо себе на колени.

— Сколько ещё? — спросил Сайрус.

Джеймс вынул загубник.

— Двое. Один раненый.

— Марта сказала: двадцать минут.

— Знаю.

— Она сказала: шлюпку назад через двадцать минут, с тобой или без тебя.

Джеймс посмотрел на «Ковчег». Судно стояло в полусотне метров, тёмное, ржавое, неподвижное, и на мостике, за плёнкой разбитого окна, он видел маленькую фигуру у тумбы телеграфа.

Он вставил загубник и ушёл вниз.

Второй раз было проще. Он знал дорогу, знал, где лист обшивки, где пролом в перилах. Женщина ждала его уже в воде, у двери конторки, по грудь. Старая маска осталась наверху, у мальчишки, и Джеймс вынырнул с пустыми руками.

— Маски нет, — сказал он, выплюнув загубник. — Глаза закроешь.

— Я не первый раз под водой, — сказала она.

— Тогда тем более закроешь.

Она посмотрела на стол, где лежал раненый.

— Его зовут Бекет, — сказала она. — Это мой муж. Если он не дойдёт, ты скажешь мне, как это было. Не потом. Сразу.

— Он дойдёт.

— Ты не знаешь.

Джеймс не стал спорить. Он протянул ей регулятор.

Она дышала правильно. Медленно, ровно, без паники, как дышат те, для кого это работа. Джеймс вёл её тем же путём, через пролом, вдоль стены, к дыре в обшивке, и на всём пути она ни разу не сжала его пояс сильнее, чем нужно, чтобы держаться. Только у самой дыры, когда край листа задел её по бедру и разрезал штанину, она дёрнулась, и Джеймс почувствовал рывок: раз. Он остановился. Второго рывка не было. Она махнула рукой: дальше.

Наверху её втащили в шлюпку за руки. Она села рядом с мальчишкой, обняла его одной рукой и посмотрела на Джеймса. Мокрые волосы облепили лицо, на скуле кровь, по ноге из разреза текло, смешиваясь с водой на дне шлюпки.

— Иди, — сказала она.

Сайрус смотрел на часы.

— Восемнадцать, — сказал он.

Джеймс посмотрел на манометр. Стрелка подходила к красной черте. Он прикинул, сколько надо на дорогу туда, на дорогу обратно с человеком, который тяжелее его и не может грести ногой, и на подъём, и ещё на лодку, которая стояла на дне у ворот склада с открытым нижним люком.

Выходило не очень.

— Подожди, — сказал он Сайрусу.

— Сколько?

— Сколько сможешь.

Он ушёл вниз раньше, чем Сайрус ответил.

Третий спуск шёл тяжелее. Мышцы гудели, порванный рукав костюма пропускал холод, и холод уже добрался до локтя. Он плыл к складу, стараясь дышать реже, и думал не о раненом, а о воздухе. О том, сколько вдохов осталось на стрелке. О том, сколько вдохов сделает человек, которого надо тащить, когда очнётся под водой и поймёт, где он.

Бекет был в сознании. Это было плохо.

Он лежал на столе, приподнявшись на локте, и смотрел на Джеймса, когда тот вынырнул. Глаза у него были мутные, с лихорадочным блеском, и в этих глазах Джеймс прочитал всё сразу: что тот понял, что остался один, что тот считал минуты, что тот уже решил: за ним не вернутся.

— Я не умею, — сказал Бекет хрипло. — Под водой. Я не умею. Лея умеет. Я нет.

— Неважно.

— У меня нога…

— Вижу.

Джеймс подтянул его к краю стола. Бекет был тяжёлым, крупным, и когда Джеймс перетягивал его ногу через край, тот закричал. Крик в тесной конторке ударил по ушам. Джеймс подождал, пока крик кончится.

— Слушай меня. — Он взял Бекета за подбородок и повернул к себе. — Под водой будет темно, холодно и страшно. Ты захочешь вдохнуть носом. Не вдыхай. Ты захочешь всплыть. Не всплывай, тут потолок. Ты захочешь схватиться за меня. Хватайся за пояс. Только за пояс. Если схватишь за шланг или за маску, мы оба утонем. Понял?

— Понял.

— Повтори.

— Пояс, — сказал Бекет. — Только пояс.

— Дыши медленно.

Он сунул ему регулятор. Бекет вцепился в него зубами.

Первые метры прошли хорошо. Джеймс тянул его за собой, Бекет держался за пояс и даже пытался помогать здоровой ногой, неуклюже, мимо такта, но хоть как-то. Пролом в перилах. Антресоль. Стена. Джеймс видел впереди светлое пятно дыры в обшивке и считал метры.

На полпути Бекет открыл глаза.

Джеймс почувствовал это по рывку: Бекет дёрнулся всем телом, пальцы на поясе разжались, рука пошла вверх, к лицу, к регулятору, к шлангу. Джеймс развернулся. В луче фонаря он увидел лицо Бекета, белое, с выпученными глазами, и пузыри, которые шли изо рта не ровно, а рваной очередью, и руку, которая шарила, искала, нашла — его, Джеймса, маску.

Маска сорвалась.

Вода ударила в глаза, в нос, мир стал мутным, зелёным, бесформенным. Джеймс не видел ничего. Он почувствовал, как его тянут вниз, как чужая рука сжимает шланг его собственного регулятора, тот, что во рту, как шланг натягивается и загубник едет из зубов. Он сжал зубы. Нашёл в мути запястье Бекета, сжал так, что услышал под пальцами хруст, и отвёл руку от шланга. Потом нащупал его лицо, ладонью накрыл глаза, второй рукой прижал запасной регулятор к его губам и держал.

Он держал так, пока не почувствовал, что пузыри от Бекета пошли ровнее.

Потом отпустил его лицо и на ощупь нашёл свою маску, болтавшуюся на ремешке у шеи. Натянул, продул носом. Мир вернулся, синий, мутный, с плавающим илом, поднятым вознёй. Бекет висел перед ним с закрытыми глазами, держался обеими руками за его пояс и дышал. Медленно, ровно.

Джеймс посмотрел на манометр.

Стрелка лежала на красном.

Он развернулся и поплыл к дыре, таща Бекета за собой. Через обшивку. Наружу. Вверх. Медленно, хотя всё в нём рвалось к серебру. На двенадцати метрах регулятор начал тянуть туго, и каждый вдох приходилось вырывать у баллона силой. На восьми Джеймс понял, что на двоих не хватит. Он вынул изо рта загубник и оставил то, что было в баллонах, Бекету.

Он выдохнул в воду всё, что было в груди, длинной цепочкой пузырей и пошёл вверх на выдохе, держа Бекета за ворот.

Шлюпка была на месте. Сайрус не ушёл.

Они вынырнули у самого борта, и Джеймс вдохнул воздух, настоящий, холодный, солёный, с запахом дыма, и закашлялся. Нико и Лея схватили Бекета за руки и потянули, и шлюпка накренилась так, что черпнула бортом. Бекета втащили, уложили на дно, и Лея наклонилась над ним, расстёгивая куртку.

Джеймс висел в воде, держась за борт, и дышал.

— Ну что, — сказал Сайрус. — Двадцать четыре минуты.

— Лодка, — сказал Джеймс. — Внизу.

— Знаю. Подождёт.

— Она с открытым люком.

— Подождёт, — повторил Сайрус. — Ты на себя посмотри.

Джеймс посмотрел на свою руку на борту шлюпки. Рука была белой, сморщенной, пальцы не гнулись. Он попробовал разжать их и не смог.

Сайрус перегнулся и разжал их сам, палец за пальцем, а потом ухватил Джеймса за пояс и втянул в шлюпку.

За Бочкой он вернулся через час: нырнул с новым баллоном, забрался в шлюзовую камеру, закрыл нижний люк, продул камеру, перебрался в сферу и повёл лодку к «Ковчегу». Под иллюминатором проплывал склад, потом автостоянка, потом бетонный забор. Он смотрел на всё это и не видел.

Когда он поднялся на палубу, там уже собрались все.

Люди стояли вдоль борта, сидели на ящиках, на свёрнутых канатах, на крышке трюма. Шестьдесят три человека, может, больше — Джеймс не знал точно, потому что никогда их не считал. Считала Марта. Сейчас все шестьдесят три смотрели не на море и не на гавань, а на корму, где на расстеленном брезенте лежал Бекет.

Ему сделали перевязку. Кто-то принёс одеяло, сухое, серое, с прожжённой дырой посередине. Лея сидела рядом, держа его руку, и мальчишка, Тим, стоял у неё за спиной. Мокрые, все трое, в чужих куртках, которые им накинули на плечи. У Бекета на шее, на цепочке, висел металлический жетон. Куртку расстегнули, когда откачивали, и жетон лежал теперь у него на груди, на виду у всех.

Жетон был квадратный, грубо вырезанный из листа, с выбитыми цифрами и знаком. Знак Джеймс знал: якорь, перечёркнутый крюком.

— Крюковский, — сказал кто-то в толпе.

Голос был мужской, низкий. Джеймс нашёл его глазами: Хольт. Бывший докер, крупный, с бородой, в которой застряли чешуйки от сушёной рыбы. С ним на борту были жена и двое сыновей, и Хольт считался на «Ковчеге» кем-то вроде старшего по трюму, потому что громче всех кричал, когда что-нибудь было не так.

— Крюковский, — повторил Хольт громче. — Это из его людей. Пайковый жетон. Я такие видел, когда мы в доках стояли. У них у каждого такой, по нему паёк дают.

Лея не подняла головы.

— У них жетоны, — сказал кто-то ещё. — Значит, он с флота.

— Я и говорю, — сказал Хольт. — С флота. Мы его подняли со дна. Он нас продаст.

Шёпот пошёл по палубе, от кормы к носу. Джеймс стоял у трапа, с которого только что поднялся, в мокром костюме, с которого текло на палубу. Холод сидел у него в локте и уходил вверх, к плечу.

— Он раненый, — сказала Рут. Она сидела на своём перевёрнутом ведре в стороне, и рядом с ней сидела девочка, та, что спрашивала про убежище. — У него нога. Он никого не продаст. Он до гальюна не дойдёт.

— Дойдёт, когда заживёт.

— Когда заживёт, тогда и поговорим.

— Когда заживёт, — сказал Хольт, — будет поздно. Крюк ищет его. Крюк ищет нас. А мы его везём.

Лея подняла голову.

— Он не с флота, — сказала она. Голос у неё был ровный, негромкий, и все замолчали, чтобы расслышать. — Он ушёл. Мы ушли. Три недели назад.

— Дезертир, — сказал Хольт. — Ещё лучше. Крюк за своих дезертиров знаешь что делает?

— Знаю, — сказала Лея. — Поэтому мы и сидели на складе.

Она смотрела на Хольта, не мигая, и Хольт, крупный, бородатый, громкий, первым отвёл глаза.

На мостике хлопнула плёнка, натянутая в окне, — ветер переменился. Марта спустилась по трапу. Она шла медленно, держась за поручень, и люди расступались перед ней, хотя она никого не просила. Подошла к брезенту, посмотрела на Бекета, на жетон, на Лею, на мальчишку, потом на Джеймса.

— Ты знал? — спросила она.

— Нет.

— Узнал бы — оставил?

Джеймс промолчал. Марта подождала, кивнула, словно получила ответ, и повернулась к палубе.

— Говорите, — сказала она. — Сейчас. Потом будет поздно говорить.

И они заговорили.

Говорили долго, и Джеймс слушал этот разговор так, как слушал шум винтов через гидрофон: не слова, а общий гул, в котором иногда прорезалось что-то отдельное. Хольт хотел высадить троих на крышу ближайшего дома, что торчала из воды у берега, оставить им воды на два дня и уходить. Кто-то соглашался. Кто-то кричал, что у них ребёнок, мальчишка, четырнадцать лет, как можно. Кто-то спрашивал, сколько у нас еды, и все разом замолчали, потому что знали, сколько. Женщина с младенцем на руках, Нора, сказала, что если Крюк узнает, он не станет разбираться, кто кого прятал, и посмотрела на своего ребёнка. Старик с костылём сказал, что Крюк и так всё знает, у Крюка везде глаза, и что если бы Крюк хотел, он бы давно нас пустил на дно. Хольт сказал, что тогда тем более. Кто-то засмеялся.

Джеймс смотрел на Тима. Мальчишка стоял за спиной сестры и смотрел на палубу у себя под ногами, и Джеймс видел, как у него ходят желваки, и как он сжимает кулаки в рукавах чужой куртки, и как стоит, не двигаясь, с тем лицом, с каким стоят, когда тебя обсуждают, а ты делаешь вид, что не слышишь.

Девочка рядом с Рут встала. Взяла с ящика кружку с водой, подошла к брезенту и поставила кружку рядом с головой Бекета. Потом вернулась на место и села.

Хольт замолчал на полуслове.

— Ида, — сказала Рут, не глядя на девочку. — Сиди.

— Я сижу, — сказала Ида.

Марта стояла посреди палубы и слушала. Её лицо ничего не выражало. Когда все наконец замолчали, выговорившись, она подождала ещё, словно проверяла, не скажет ли кто-нибудь последнее слово. Никто не сказал.

— Джеймс, — сказала она. — Ты их привёл.

Все повернулись к нему.

Он стоял у трапа, и с костюма у него на палубу натекла лужа. Шестьдесят с лишним лиц, которые он не считал. Хольт с крошками в бороде. Нора с младенцем. Рут. Ида. Лея, которая смотрела на него снизу, держа руку мужа. Тим, который смотрел на палубу.

— Они стучали, — сказал Джеймс.

Больше он ничего не сказал.

Марта смотрела на него ещё секунду, потом повернулась к палубе.

— Они остаются, — сказала она. Шёпот пошёл было снова, и она подняла руку, и шёпот смолк. — На моих условиях. Он, — она кивнула на Бекета, — рассказывает нам всё, что знает о флоте. Всё. Где у Крюка мины, где катера, кто кому подчиняется, кто такой Адмирал, сколько у них нейтрита, что они едят. Если он хоть раз соврёт, я узнаю. Она, — кивок на Лею, — работает. На камбузе, в трюме, у насоса, где скажут. Мальчишка тоже. Еды им — как всем. Не больше. Места — где найдём. Если Крюк придёт за ним, я решу, что делать, тогда. Не сейчас.

— Марта… — начал Хольт.

— Шестьдесят шесть, — сказала Марта. — Сайрус, запиши.

Сайрус, стоявший у двери в машинное, вытащил из нагрудного кармана огрызок карандаша и сделал пометку на обороте какой-то бумажки. Джеймс видел этот лист раньше. Там столбиком шли цифры, и каждая была зачёркнута, кроме последней.

Марта поднялась на мостик. Палуба ещё постояла и стала расходиться. Медленно, кучками, переговариваясь вполголоса. Хольт ушёл в трюм первым и громко хлопнул люком.

Лея подняла голову и посмотрела на Джеймса. Она ничего не сказала. Он тоже.

Ночью «Ковчег» стоял на якоре у остова баржи, в той самой точке, где Нико утром подстрелил мину. Огней не зажигали. Над гаванью висела низкая облачность, без луны, без звёзд, и темнота была такой плотной, что борт угадывался только по плеску. Где-то на берегу, за мёртвыми деревьями, горел костёр, и его отражение дрожало в чёрной воде, красное, далёкое. Чей это костёр, никто не знал.

Бекета перенесли в рубку. В трюме для него не нашлось места, которое не было бы чьим-то, и Марта сказала: в рубку, у неё там есть угол. Его уложили на сложенных одеялах у переборки, под картой гавани, нарисованной от руки карандашом на куске фанеры. Лея сидела рядом. Тим спал, свернувшись у её ног. Сайрус принёс фонарь, закрыл его с трёх сторон тряпкой, чтобы свет не уходил за плёнку окна, и поставил на пол.

Марта сидела на табурете у штурвала. Джеймс стоял у двери, прислонившись к косяку. Сухой, в свитере, в куртке, и в нагрудном кармане изнутри лежал пропуск. Он не трогал его. Он просто знал, что он там.

Бекет говорил медленно, часто останавливаясь, чтобы перевести дух. Лихорадка отступила к ночи, глаза прояснились, и говорил он связно, хоть и тихо. Лея иногда поправляла его: число, название, имя. Он кивал и продолжал.

Он рассказал про Крюка. Крюк держит порт и четыре катера, у каждого катера по пулемёту и гарпунная пушка, переделанная из китобойной. Мины Крюк снял с затопленного военного склада у северного мола, их там ещё много, полный пакгауз, и каждую неделю его люди ставят новые. Он перекрыл главный выход из гавани полностью, три линии, а за линиями, в проливе, стоят два катера на якорях и ждут. Крюк знает про «Ковчег». Крюк знает, что у «Ковчега» исправный реактор. За исправный реактор Адмирал обещал Крюку место во флоте поближе к флагману.

— Это что значит? — спросила Марта.

— Пайки, — сказал Бекет. — Чем ближе к флагману, тем больше пайков. Тем теплее. Тем меньше шансов, что тебя оставят.

— Оставят где?

— Где угодно. — Бекет помолчал. — На крыше. На льдине. В воде. Адмирал ведёт флот на юг. Флот большой. Не все дойдут. Все это знают. Все хотят быть поближе к флагману.

Сайрус присвистнул в темноте.

— Ты видел его? — спросила Марта. — Адмирала.

— Никто его не видел. Ну, почти никто. Он редко выходит. Говорит по радио. У него голос… — Бекет поморщился, подбирая слово. — Спокойный. Вежливый. Он со всеми на «вы». Даже с теми, кого оставляет.