Хранители Гильдии

Глава 1

Я стояла у раскрытого шкафа, в котором царил идеальный порядок, и гипнотизировала взглядом аккуратные стопки белья. Пальцы сами тянулись к черному кружеву — выбор был очевиден. На мне должно быть что-то, от чего у мужчины перехватит дыхание, но при этом я должна чувствовать себя богиней, а не дешевой куклой. Взяла два комплекта: один — с жестким корсетным лифом и поясом для чулок, тонкие бретели которого лягут на ключицы соблазнительной паутиной; второй — мягче, из эластичного шелка, на всякий случай. Чулки — только черные, с широким кружевным краем. Других у меня вообще не было. Почему-то мне всегда казалось, что на бледной, почти фарфоровой коже только черный цвет смотрится по-настоящему эротично, подчеркивая контраст невинности и греха.

Рядом с бельём уже лежали два легких платья: одно — коктейльное, глубокого синего цвета, другое — простой сарафан черного цвета, который можно набросить после... всего. В сумку полетели босоножки на тонких ремешках, косметичка с любимыми духами, маленький шелковый халат. Сердце колотилось где-то в горле, но я старалась не думать о том, что на самом деле меня ждет впереди.

— Вилия, ты уже собралась? — голос мамы ворвался в комнату вместе с легким сквозняком из коридора. Она заглянула, и я тут же почувствовала на себе её фирменный рентгеновский взгляд — такой бывает только у матерей, которые знают своих детей лучше, чем те сами себя. Она окинула меня быстрым взглядом с ног до головы, задержалась на моих руках, нервно теребящих кружево, и на полуоткрытой сумке, где в беспорядке перемешались платья и белье. — Ты точно на работу едешь, а не в тайный отпуск с любовником?

Я заставила себя улыбнуться. Легко, расслабленно, как и положено опытной лгунье.

— Точно, мамуль. Меня не будет две недели. Может, чуть дольше — как пойдут переговоры. Сама знаешь, подписание договора — дело непредсказуемое.

Врать матери я научилась давно. Сначала по мелочам, потом — всё больше. Казалось бы, за столько лет эта ложь должна была отскакивать от зубов, как семечки, но каждый раз, встречаясь с её доверчивым взглядом, я чувствовала, как внутри что-то неприятно сжимается. Особенно сейчас, когда на самом деле я понятия не имела, когда вернусь и вернусь ли вообще.

Мама не стала допытываться. Вместо этого она подошла ко мне и просто обняла. Крепко, по-хозяйски, как умеют только матери. Я уткнулась носом в её плечо, вдыхая знакомый с детства запах ванили и свежего хлеба — она всегда пекла по утрам.

— Дорогая, будь осторожна, — прошептала она, и я почувствовала, как её руки чуть дрогнули. Она закрыла глаза, медленно выдыхая, словно пыталась выдохнуть всю свою тревогу за меня. — Мне не очень нравится твоя работа... Может, уйдешь оттуда? Вечные твои разъезды. В прошлый раз тебя не было месяц. Целый месяц я не могла до тебя дозвониться, не знала, жива ли ты, сыта ли. Я так переживаю, моя девочка. Сердце не на месте.

Голос у неё дрогнул на последних словах, и у меня внутри всё перевернулось. Я обняла её в ответ, прижимая к себе так сильно, будто это было в последний раз. В висках застучало: «Прости, прости, прости...».

— Мамуль, ну ты же знаешь, в те районы, куда я езжу, нет нормальной связи. Это новые кварталы, наша фирма их отстраивает с нуля, там даже вышек сотовых пока нет, — затараторила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Зато платят столько, что мы с тобой можем ни в чем себе не отказывать. И никогда не задерживают зарплату. Ни разу.

— Никакие деньги не стоят того, чтобы мать каждую ночь не спала, ворочалась и слушала тишину, — тихо ответила она и, мягко отстранившись, заглянула мне в глаза. В её зрачках стояла такая тоска, что мне захотелось немедленно всё рассказать. Но я не могла. — Ты уже взрослая, доченька. Кем работать и где — тебе решать. Я просто хочу, чтобы ты знала: я всегда за тебя переживаю. Всегда.

Она натянуто улыбнулась — той самой улыбкой, которой мамы улыбаются, когда отпускают детей во взрослую жизнь, и вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Я перевела дух и глянула на часы. Чёрт! Метнулась к шкафу, на автомате схватила две пары чулок, пояс с кружевным лифчиком — первое, что попалось под руку, — и кинула в сумку поверх платьев. Туда же полетели вторые босоножки, косметичка с самым необходимым. Молния заела, пришлось с силой дёрнуть. Готова.

— Мам! — крикнула я уже из прихожей, натягивая балетки. — Звонить бесполезно! Я сама буду писать смс, когда смогу! Но ты знаешь, связи почти не будет! Постараюсь через две недели быть, но не обещаю! Через месяц — точно буду! Люблю, целую!

На кухне что-то звякнуло, и мама выскочила в коридор, вытирая мокрые руки о фартук. Волосы выбились из пучка, на щеке — мука.

— Уже так скоро? — растерянно спросила она. — Может, хоть поешь на дорогу? Я пирожков испекла, с картошкой...

— Мамуль, прости, я безумно опаздываю! Самолёт через час, я просто не успею! — чмокнула её в лоб, на ходу поправляя лямку сумки, и вылетела за дверь.

Лестница встретила меня гулкой прохладой подъезда. Я бежала вниз, перепрыгивая через ступеньки, а сзади, в открытой двери квартиры, стояла мама и не закрывала её, глядя мне вслед. Краем глаза я увидела, как её рука поднялась и медленно перекрестила воздух. Меня. На удачу.

Последняя ступенька. Тяжёлая дверь подъезда. И мысль, которую я гнала от себя всю дорогу: «А если я больше никогда её не увижу?».

Я запретила себе думать об этом. Вдох-выдох.

Я бежала по переулкам, путаясь в собственных мыслях и то и дело спотыкаясь о выщербленную брусчатку. Петербург в этот час был прекрасен и одновременно опасен: золотые огни набережной манили туристов, а тёмные подворотни дышали сыростью и чем-то нехорошим. Но выбора не было — короткий путь к светофору лежал именно через эти кривые улочки старого города.

Я очень торопилась. Мы договорились с Риданом встретиться ровно в двадцать один ноль-ноль у того светофора, где кончается пешеходная зона и начинается проспект. Ридан не любит, когда опаздывают. Особенно — его хранители. А я теперь одна из них.

— Что за красотка ходит одна? — голос, липкий и низкий, выплыл из темноты раньше, чем фигуры.

Из-за угла, где горел только один фонарь и тот с перебитой лампой, вышли двое. Я сразу поняла: не просто пьяные. Таких взглядов не бывает у случайных прохожих.

Они двигались бесшумно, как тени, и в этой бесшумности чувствовалась страшная, хищная грация. Тот, что шёл первым, был высок, под два метра, с длинными сальными волосами, стянутыми в хвост на затылке. Лицо — словно вырублено из камня грубым инструментом: тяжёлая челюсть, глубоко посаженные глаза, почти без белков, и тонкий шрам, рассекающий верхнюю губу, отчего казалось, что он постоянно скалится. Одет в чёрную кожаную куртку, на груди — тусклая цепь, пальцы украшали дешёвые перстни, но под рукавом я заметила край татуировки — какой-то тёмный символ, похожий на клеймо. От него пахло потом, дешёвым табаком и ещё чем-то металлическим, будто кровью.

Второй был ниже, но шире в плечах, с бритой головой и маленькими злыми глазами, которые смотрели на меня так, словно я уже лежала перед ними голая и беспомощная. На скуле у него красовался свежий синяк, костяшки пальцев были сбиты в кровь. Одет в спортивные штаны и грязную майку-алкоголичку, под которой угадывалась массивная фигура борца. Он поигрывал ножом-бабочкой — лезвие то выскальзывало из рукояти, то пряталось обратно, щёлкая с мерзким металлическим звуком.

Я сделала вид, что не слышу, и попыталась обойти их, прижимая сумку к груди. Сердце заколотилось где-то в горле.

— Эй, я к тебе обращаюсь! — первый шагнул вперёд и грубо схватил меня за локоть. Пальцы впились в кожу так сильно, что я вскрикнула. Боль пронзила руку, отдаваясь острым импульсом в плечо. Он дёрнул меня к себе, и я чуть не упала, каблук балетки соскользнул с мокрого камня.

— Пустите! — выдохнула я, пытаясь вырваться.

— Тебя что, не учили, что не отвечать на вопросы неприлично? — прошипел он, наклоняясь к моему лицу. Изо рта разило перегаром и будто гнилью.

— Шлюха хочет строить из себя недотрогу? — оскалился лысый, подходя ближе. Нож в его руках замелькал быстрее. — Смотри, какая чистая, беленькая... Таких мы любим.

— Красотка, пошли с нами, — сальный потянул меня в сторону тёмного проулка, где даже фонарей не было. — Будь послушной девочкой — и мы тебе ничего не сделаем. Ну, почти ничего, — он хрипло засмеялся, и лысый подхватил этот смех.

Меня затрясло. Страх ледяной волной прокатился от затылка до пяток, но где-то глубоко внутри, там, где жила та самая Вилия, что согласилась стать хранителем Гильдии, закипала злость. Нет, я не позволю.

Я резко дёрнулась, пытаясь вырвать руку, вцепилась свободной ладонью в его пальцы, царапая ногтями. Он взвыл, но хватку не ослабил, наоборот, сжал так, что я услышала хруст собственных костей. Боль взорвалась под кожей, отдаваясь тошнотой в животе.

— Ах ты сука! — взбесился он и размахнулся.

Удар пришёлся в скулу. Мир на мгновение погас, сменившись миллионом искр перед глазами. Я пошатнулась и, если бы он не держал меня за руку, упала бы на грязную брусчатку. Голова загудела, во рту появился металлический привкус крови, щеку обожгло огнём — наверное, рассек кожу своим перстнем.

— Шлюхи не сопротивляются, — лысый оказался рядом и, схватив меня за волосы, с силой прижал спиной к холодной шершавой стене какого-то дома. Я ударилась затылком, в глазах снова потемнело. Он навалился всем телом, прижимая меня к кирпичам так, что стало трудно дышать. От него несло потом и дешёвым одеколоном, смешанным с запахом крови с разбитых костяшек.

Я попыталась крикнуть, но он зажал мне рот ладонью — грубой, пахнущей железом и грязью. Второй рукой, той самой, с ножом, он провёл лезвием по моей шее, не разрезая, но пугая холодом стали. Я замерла, боясь дышать.

— Будешь орать — перережу горло, — прошептал он мне в ухо, и его язык скользнул по мочке. Меня передёрнуло от омерзения.

Первый тем временем подошёл с другой стороны и поднял подол моего платья вверх. Ткань жалобно треснула, я почувствовала, как холодный воздух коснулся голых бёдер. Его пальцы, грубые и нетерпеливые, впились в кожу, сжимая ягодицы, сминая плоть. Я дёрнулась, пытаясь ударить лысого коленом, но он лишь рассмеялся и сильнее вжал меня в стену.

—Люблю таких, — выдохнул он.

Но вокруг была только темнота, запах гнили и чужие руки, жадно ощупывающие моё тело.

Стена впилась в спину холодом и шершавой крошкой кирпича. Лысый прижимал меня грудью к этой стене, и его колено грубо раздвигало мои ноги, не давая сомкнуть бёдра. Я чувствовала каждой клеткой его потное, тяжёлое тело, вонь перегара и грязной одежды. Лезвие ножа всё ещё холодило кожу у горла, но уже не так плотно.

Он рванул резинку трусиков с такой силой, что тонкая ткань впилась в бедро, обожгла кожу. Я услышала противный треск — кажется, кружево не выдержало. Его пальцы, грубые, с обломанными ногтями, скользнули под ткань, сжимая ягодицу, сжимая кожу. Из горла вырвался сдавленный всхлип, который тут же утонул в его ладони, зажимавшей мне рот.

— Какая же ты сладкая, — прохрипел он мне в ухо, и его язык снова скользнул по мочке, оставляя липкую слюну. — Сейчас мы тебя хорошо повеселим.

Второй, тот, что с хвостом, стоял сбоку и расстёгивал ширинку, довольно скалясь ртом. В свете одинокого фонаря его лицо казалось маской из ночного кошмара — глубокие тени провалились в глазницы, шрам на губе дёргался в такт учащённому дыханию.

— Держи её крепче, — бросил он лысому. — Я первый.

Меня затрясло. Не от холода — от животного, первобытного ужаса, который затопил всё нутро ледяной водой. Я дёрнулась, пытаясь вырваться, вцепилась ногтями в руку, зажимающую рот, но лысый лишь рассмеялся глухо и сильнее вжал меня в стену, так что затылок стукнулся о кирпич.

— Брыкайся, детка, мне так даже больше нравится, — выдохнул он, и его пальцы, оставив ягодицу, поползли ниже, туда, куда я даже думать боялась.

Я зажмурилась. Молиться? Кому?

И вдруг — тишина.

Не та тишина, которая бывает между ударами сердца, а мёртвая, звенящая, будто мир замер.

— Оставьте девушку.

Голос. Знакомый. Низкий, спокойный, с ледяной сталью в интонациях. Голос, который не терпит возражений, который привык, что ему подчиняются с первого слова.

Я распахнула глаза и повернула голову.

Лезвие полоснуло по шее.

Острая боль — и что-то тёплое побежало по ключице, затекает за воротник платья. Лысый, отвлёкшись, дёрнул руку с ножом, но было поздно — лезвие уже оставило свой след.

Но я не смотрела на кровь. Я смотрела туда, откуда пришёл голос.

Ридан.

Он стоял на границе света и тьмы, там, где тусклый фонарь выхватывал из темноты лишь часть фигуры. Чёрная рубашка, тёмные брюки, тяжёлые ботинки. Лица почти не видно — только глаза. Эти глаза цвета грозового неба, которые сейчас казались чёрными, бездонными и горели такой лютой, ледяной яростью, что у меня перехватило дыхание.

Он стоял неподвижно, как статуя, но в этой неподвижности чувствовалась пружина, готовая распрямиться со скоростью молнии.

— Парень, уходи отсюда, — лысый всё ещё пытался сохранить спокойствие, но голос его дрогнул. Он чуть отодвинул нож от моего горла, видимо, заметив кровь и испугавшись, что зарезал меня раньше времени. — Не видишь, мы развлекаемся? Вали, пока цел.

— Я предупреждаю всегда один раз, — сказал Ридан.

И всё.

Я не успела моргнуть.

Секунда — и лысого рядом не было. Просто исчез. Только что стоял, вжимая меня в стену, и вдруг — пустота. Я пошатнулась, теряя опору, и упала бы на колени, если бы меня не поддержала стена. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли круги.

А когда зрение прояснилось, оба лежали на земле.

Лысый — метрах в трёх от меня, скорчившись в позе сломанной куклы. Голова вывернута под неестественным углом, рука, та самая, что только что шарила по моему телу, сломана в локте так, что кость прорвала кожу и белела в темноте влажным осколком. Он не двигался. Вообще.

Сальный — лежал ниже, лицом в лужу. Из-под головы медленно расползалась тёмная жижа, густая и блестящая. Возле его правой руки, которая ещё минуту назад расстёгивала ширинку, валялся нож-бабочка, раскрытый и бесполезный.

И тишина. Только капли — то ли дождя, то ли крови — мерно стучали по брусчатке.

Ридан стоял между ними. Даже не запыхался. На рубашке — ни пятнышка. Он смотрел на меня, и в его взгляде что-то изменилось. Ярость ушла, спряталась глубоко внутрь, осталась только странная, напряжённая сосредоточенность.

— Спасибо, — прохрипела я.

Голос прозвучал чужим, сиплым, будто не моим. Я поднесла руку к горлу — пальцы мгновенно стали липкими и влажными. В тусклом свете увидела на подушечках тёмные капли. Кровь. Моя кровь. Порез саднило, пульсировало болью.

Ридан сделал шаг, другой — и оказался рядом. Так близко, что я снова ощутила его запах — древесный, такой знакомый, такой родной, что на глаза навернулись слёзы. Слёзы облегчения, ужаса, боли — всего сразу.

— Ты когда-нибудь научишься действовать без приключений? — спросил он, и в голосе не было упрёка. Скорее усталая насмешка, за которой пряталось что-то тёплое.

Он сунул руку в карман брюк и протянул мне платок. Белый, идеально сложенный квадрат ткани — такие носят только те, кто привык к порядку во всём.

Я взяла дрожащими пальцами, прижала к шее. Ткань мгновенно пропиталась алым, прилипла к порезу. Руки тряслись так сильно, что я боялась — выроню.

Ридан смотрел на меня. Взгляд скользнул по лицу, по крови на ключице, спустился ниже — на разорванное платье, на голые бёдра, на трусики, которые теперь безнадёжно испорчены и висят лоскутами. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, опасное, но он ничего не сказал. Только сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки.

Потом медленно, очень медленно, поднял руку и коснулся моего подбородка. Пальцы — горячие, несмотря на ночную сырость — чуть сжались, заставляя запрокинуть голову. Он отвёл платок, осмотрел порез. Я замерла, чувствуя его дыхание на своей коже, чувствуя каждую линию его ладони на моём лице.

— Глубокая? — прошептала я.

— Нет, — ответил он, и голос его прозвучал глухо. — Царапина. Заживёт.

Он отпустил меня и, развернувшись, подошёл к моей сумке, которая валялась влуже, раскрывшись. Косметичка, платья, чулки, пояса — всё перемешалось с грязной водой. Ридан наклонился, быстрым движением собрал вещи обратно, не глядя, что берёт, застегнул молнию и вернулся ко мне.

— Накинь, — он протянул мне куртку, сняв с себя, набросил мне на плечи.

Тяжёлая, тёплая, пахнущая им. Я зарылась лицом в воротник, вдыхая этот запах, пытаясь унять дрожь. Куртка скрыла разорванное платье, спрятала меня от мира, от этих двух тел на земле, от всего ужаса этой ночи.

— Идти можешь? — спросил Ридан.

Я сделала шаг, и ноги подкосились. Если бы он не подхватил меня под локоть, я бы рухнула прямо на труп сального.

— Вилия.

Его голос у самого уха, низкий, вибрирующий. Я почувствовала, как его рука обхватывает мою талию, прижимая к себе. Твёрдая, надёжная, единственная реальность в этом кошмаре.

— Я держу, — сказал он. — Опирайся.

Я опёрлась. И мы пошли.

Медленно, шаг за шагом, мимо двух тел, мимо лужи, в которой отражался тусклый фонарь, мимо стены, к которой меня прижимали. Ридан нёс мою сумку, поддерживал меня, и я чувствовала, как его пальцы чуть сжимаются на моей талии — то ли проверяя, не упаду ли, то ли просто... просто не отпуская.

— Как ты здесь оказался? — спросила я, когда мы вышли из переулка на набережную. Голос всё ещё дрожал, но уже не так сильно.

— Ты кричала, — коротко ответил он. — Мысленно. Так громко, что я услышал.

Я промолчала. Только сильнее прижалась к нему, вдыхая его запах, чувствуя тепло его тела. И думала о том, что, наверное, это и есть то самое — чувствовать себя в безопасности. Даже когда вокруг тьма. Даже когда только что тебя чуть не убили. Даже когда тот, кто держит тебя сейчас, — самая большая опасность в моей жизни.

Глава 2

Я шла рядом с ним, кутаясь в его куртку, и чувствовала, как кровь на шее засыхает, стягивая кожу. В голове — одна мысль: что будет дальше?

Мы подошли к светофору. Там уже ждал чёрный внедорожник — тонированные стёкла, хищный силуэт. Ридан открыл передо мной дверь.

— В театр? — спросила я, забираясь внутрь. Голос хриплый, чужой.

— Сначала заедем в одно место, — он сел за руль. — Тебе нужно обработать рану.

Двигатель взревел, и нас вдавило в кресла. Ридан влетел на красный, проскочил в миллиметре от несущейся справа машины. Я вцепилась в ремень, лихорадочно защёлкивая его.

— Ты всегда так лихачишь, или сегодня особый случай? — спросила я, прижимая платок к шее. Кровь всё ещё сочилась, ткань промокла насквозь.

— Мы опаздываем, — бросил он, не отрывая глаз от дороги.

Я смотрела в окно на проносящиеся огни Питера и старалась не думать о переулке. Не получалось.

— Вилия. Дыши ровнее. Сейчас гипервентиляцию поймаешь.

Сделала глубокий вдох. Выдох.

— Прости.

— Не за что извиняться. Ты в порядке. Ты со мной.

Эти два слова согрели лучше любой куртки.

Он остановился у круглосуточной аптеки, вышел и через минуту вернулся с белым пакетом.

— Пока не доберёмся до Гильдии, обработай сама. Дальше в Империи возьму заживляющую мазь.

Я достала перекись, вату. Крышка поддалась с хрустом. Налила на диск, поднесла к шее. Шипение, адская боль.

— Да сядь ты. Дай сюда.

Он выхватил вату, развернул меня к себе и начал аккуратно промокать рану. Осторожно. Почти нежно. Пальцы горячие, лицо близко-близко. Я замерла, боясь дышать.

— Больно?

— Терпимо.

— Врёшь, — усмехнулся он, но движения стали мягче.

Он обработал порез, потом провёл диском по ключице, стирая кровь. Вата скользнула по ложбинке между грудей — я почувствовала, как щёки заливает жаром.

— Готово. Синяк будет знатный.

Я смотрела в приборную панель, не зная, куда девать глаза.

— Таблетки выпей, — кивнул он на пачку. Я проглотила две, запила водой из бутылки.

— На заднем сиденье чёрный плащ. Мой и твой.

Я потянулась назад, нащупала ткань. Два длинных балахона с глубокими капюшонами. В таком можно закутаться с головой — и никто не увидит ни лица, ни разорванной одежды.

Ридан снова рванул с места. Мы мчались сквозь ночной город, и это уже было не просто нарушение — искусство. Он обходил машины, выныривал на встречную полосу ровно настолько, чтобы проскочить, и снова нырял в свой ряд.

В центре свернул в тёмный переулок. Здесь не было фонарей. Только мокрая брусчатка и облупившиеся стены.

Пошёл дождь.

Я передала Ридану его плащ, накинула свой.

Мы вышли. Дверь машины хлопнула. Я подняла глаза.

Заброшенный театр.

Огромный, тёмный, молчаливый. Окна забиты досками, штукатурка облупилась. Но я знала, что под ним — портал в Имерию.

Ридан стоял рядом — чёрный силуэт в плаще с капюшоном. От него исходила опасность, как жар от печи.

— Готова?

— Да.

Он протянул руку, в другой держал мою сумку. Мы двинулись к чёрному ходу. Дверь поддалась с протяжным скрипом. Внутри пахло сыростью, плесенью и чем-то древним. Ридан включил фонарик на телефоне.

Мы спустились в подвал. Каменные ступени стёрлись, перила сгнили. Я держалась за стену, чтобы не оступиться.

Внизу, в центре зала, светился слабый синеватый контур. Портал.

— Красиво, — прошептала я.

— Это просто дверь.

Он откинул мой капюшон. Пальцы задержались на ткани, потом скользнули к волосам, убрали прядь с лица. Я замерла.

— Там, за порталом, начинается твоя настоящая жизнь, — сказал он тихо. — Ты готова?

— С тобой — да.

Он улыбнулся — впервые за эту ночь тепло, по-настоящему.

— Тогда идём, хранительница.

Он взял моё лицо в ладони и поцеловал в лоб. Просто. Легко. У меня подкосились колени.

А потом он взял меня за руку, и мы шагнули в сияние.

Мир взорвался светом.

— Вы опо

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.