Кукла

Глава 1

— До свидания. Больше не болейте, — мягко произнесла я, глядя вслед уходящей девушке с её очаровательным пятилетним сыном.

Дверь тихо закрылась, и в кабинете вновь воцарилась привычная тишина. Я взглянула на часы: до конца рабочего дня оставалось около двух часов. Медленно поднявшись из-за стола, я потянулась, разминая затекшие мышцы спины и плеч. Каждое движение отдавалось лёгкой усталостью — день выдался насыщенным.

Я действительно любила свою работу. В ней было много светлого: благодарные улыбки пациентов, ощущение реальной помощи, маленькие победы над недугами. Но вместе с этим в душе неизменно тлел тихий, но настойчивый дискомфорт. Эта профессия, впрочем, как и работа - не мой выбор.

Так получилось, что папы не стало, когда мне было одиннадцать. С тех пор мама воспитывала меня одна — без поддержки, без передышки, с той негромкой, но железной стойкостью, которая появляется у женщин, когда им приходится быть и отцом, и матерью, и опорой. В силу своего характера, у неё всегда было только два мнения: своё и неправильное.

Когда я окончила школу, мечта о карьере переводчика так и осталась мечтой. Я легко схватывала языки, с удовольствием погружалась в тонкости французского и английского, могла часами разбирать тексты и чувствовать, как слова превращаются в мосты между культурами. Но мама настояла на медицине, а я чтобы продолжать быть хорошей дочерью, послушала её. Я видела, как тяжело ей было одной поднимать меня, поэтому всегда старалась быть лучшей дочерью, лучшей ученицей, лучшей студенткой. Лишь бы мама гордилась мной.

Так я отучилась шесть лет в академии, а потом ещё два года в ординатуре по специальности «Общее дело и педиатрия». Нельзя сказать, что всё было ужасно, но я чувствовала, что это не моё. Каждый день я словно надевала чужую роль — старательно, профессионально, но без внутреннего огня.

Моей отдушиной стал английский. Я начала изучать его как хобби — сначала робко, по вечерам после дежурств, потом всё увлечённее. Открывала учебники, как тайный дневник: здесь не нужно было оправдывать чужие ожидания, здесь я могла просто хотеть. Слушать подкасты британских журналистов, разбирать тексты Диккенса, записывать произношение — это было похоже на глоток свежего воздуха. В эти часы я снова чувствовала себя собой.

Когда ординатура осталась позади, я устроилась в отделение скорой помощи. Выбор казался логичным: динамичная работа, возможность сразу видеть результат, минимум бюрократии. Первые месяцы были испытанием — бессонные ночи, сложные вызовы, постоянное напряжение. Но постепенно я втянулась, научилась находить опору в рутине и даже гордилась тем, как быстро принимаю решения в экстренных ситуациях.

Именно на одном из вызовов я встретила его — Дмитрия Савельева, того за кого совсем скоро выйду замуж.

И нет, вызов был не к нему. Сотруднице его компании стало плохо — внезапно подскочило давление, началась сильная головная боль с головокружением. На вызов приехала бригада, в которой я работала.

Когда мы прибыли на место, Дмитрий уже был там. Он стоял у входа в офис, нервно поглядывая на часы. При нашем появлении заметно расслабился, но не отошёл в сторону, а сразу включился в ситуацию.

Пока мы осматривали его секретаршу, он держался неподалёку — не мешал, но и не исчезал. Время от времени задавал короткие, чёткие вопросы:

— Насколько серьёзно?

Я отвечала коротко, не отвлекаясь от работы:— Состояние стабильное, но требуется госпитализация.

Мы аккуратно переместили пациентку на носилки. Дмитрий помог открыть дверь, проводил до машины. В тот момент, когда мы уже собирались уезжать, он вдруг задержал взгляд на моём бейджике, будто запоминая имя.

На следующий день, он уже дожидался меня возле больницы.

Не скажу, что Дима сразу зацепил меня. В тот момент мои мысли занимал совсем другой человек — случайный парень, с которым я познакомилась в клубе. Подруга буквально вытащила меня туда «расслабиться», и я расслабилась… даже чересчур.

Алкоголь лился рекой, музыка грохотала, огни мельтешили перед глазами. Я помню лишь обрывки: тёплый бархат барной стойки под пальцами, чей-то смех, прикосновение чужих губ. Лицо парня так и не отпечаталось в памяти — только ощущения и ароматы.

Кофе. Миндаль. Древесина.

И его голос — хрипло-надрывный,

— Ты невероятная, вишенка!

Эти слова звенели в голове ещё долго после того, как я добралась домой. Я пыталась восстановить в памяти его черты: высокий? низкий? темноволосый? светловолосый? Бесполезно. Только запах и этот голос. И странное чувство, будто я упустила что-то важное — мимолётно, как падающую звезду.

Из воспоминаний меня выдернул резкий стук в дверь.

— Войдите! — отозвалась я, поспешно выпрямляясь в кресле.

В кабинет вошла Юля, администратор. В руках она держала аккуратно сложенный чехол с одеждой.

Она откинула в сторону свои нарощённые светлые волосы и вздёрнула нос — как всегда, когда была чем-то раздражена.

— Евгения Андреевна! — голос звучал чётко, без тени сомнения. — Я отменила вам все оставшиеся записи на сегодня. Дмитрий Николаевич ждёт вас в приёмной главного врача, и он… настоятельно просил вас надеть это.

Она протянула мне чёрный чехол и, не дожидаясь моего ответа, вышла из кабинета, хлопнув дверью. Звук удара створки о косяк эхом отозвался в тишине, словно поставив жирную точку в этом странном диалоге.

А я так и осталась стоять, сжимая в руках чехол.

Злость. Это то, что я испытывала всегда, когда Дима вёл себя так, будто вся моя жизнь должна крутиться вокруг него.

В первый раз это случилось через два месяца, как мы начали встречаться. Он настойчиво предложил мне сменить место работы — «для твоего же блага», — и я, поддавшись его уверенности, согласилась. Так я оказалась в частной клинике «ЯиСемья», принадлежавшей другу его семьи — Кормину Матвею Григорьевичу. Тогда я позволила этому случиться. А с тех пор он распланировал всю мою дальнейшую жизнь — шаг за шагом. Словно, я была его куклой.

Глава 2

— Евгения Андреевна! Да вы сегодня — просто королева! — воскликнул Матвей Григорьевич, едва я переступила порог его кабинета. Он даже встал из-за стола, театрально раскинув руки, будто представлял меня на сцене.

Дима, напротив, даже не оторвался от бумаг. Он сидел, чуть откинувшись на стуле, с привычной ленцой, будто весь мир был обязан ждать его. Его тёмно-русые волосы были идеально подстрижены. Щетина — в меру густая, с лёгкой седой проседью у висков — подчёркивала скулы, придавая лицу хищную строгость. Он выглядел так, будто сошёл с обложки журнала о стиле успешных мужчин.

— Спасибо, Матвей Григорьевич, — мягко улыбнулась я, проходя к Диме. — Очень приятно.

Положила руку на его напряжённое плечо и он наконец поднял на меня взгляд. Карие глаза были холодны, как осенний дождь. Но уголки губ дрогнули — и он усмехнулся.

— Ну что, — сказал он, — моя невеста сегодня действительно неотразима.

— Куда мы едем? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Внутри всё кипело: от его сдержанности, от этого театра, от ощущения, что я — часть декорации, а не человек.

— Матвей Григорьевич, благодарю за приём, — Дима встал, не ответив мне, и протянул главврачу руку. — Нам пора. Как вы понимаете, опаздывать на благотворительный ужин — дурной тон.

Слово «нам» он произнёс с нарочитой интонацией, будто напоминая: ты — со мной. По расписанию. По моему приказу.

Сердце сжалось. Опять. Он снова игнорирует меня, когда мне важно услышать — просто услышать.

Он обнял меня за талию — не нежно, а демонстративно. И повёл к выходу.

Я молчала. Знала: если начну сейчас, будет хуже. Он не любит сцен. А я — не люблю унижаться.

Только когда мы сели в машину, и двери с тихим щелчком закрылись, отгородив нас от мира, я спросила:

— Дима. Повторяю ещё раз: куда мы едем?

Он щёлкнул ремнём безопасности.

— Во-первых, ты сопровождаешь меня. Во-вторых, перестань хмуриться. Это портит твой образ.

Я резко обернулась. Мои тёмные прямые волосы метнулись по плечам.

— Ты опять! Опять решаешь за меня, что я должна делать, как одеваться, как себя вести! Я не кукла, которую можно нарядить и выставить на показ!

Машина тронулась. Я скрестила руки на груди, будто пытаясь удержать внутри всё, что рвалось наружу.

— Я хочу, чтобы мы выглядели достойно, — спокойно сказал он. — Ты — моя невеста. А это значит должна быть безупречной.

— Могу ли я хотя бы знать заранее, куда мы идём? Чтобы сама могла планировать день?

— Зачем? — он пожал плечами. — Один звонок — и тебя отпустят с работы. Это же не карьера, а так…

— Это моя работа — вырвалось у меня. — А ты переступаешь через мои границы, как через грязный порог!

— Дорогая, — он вздохнул, будто устав от ребёнка. — Не трать нервы. Лучше поправь макияж. Мы уже подъезжаем.

Я посмотрела на него. На этого мужчину, которого как мне казалось, любила когда-то.

Нижняя губа задрожала. Я прикусила её, чтобы не заплакать.

— Дим, — тихо сказала я, взяв его за руку. — А может… бросим всё? Поедем домой? Я приготовлю ужин… включу музыку… мы просто поговорим…

Я бросила на него взгляд — томный, почти молящий. Это был мой последний шанс. Шанс избежать вечера среди тех, кто смотрит сверху вниз, кто меряет женщин по цене платья и каратам бриллиантов.

— Евгения, — резко сказал он. — Не веди себя, как не пойми кто!

Слова ударили, как пощёчина. Щёки вспыхнули. В глазах защипало. Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Не плачь. Не дай ему увидеть, как ты сломалась. И молча отвернулась к окну.

Так мы и доехали — в тяжёлом, гнетущем молчании.

Когда мы вошли в ресторан, я бросила взгляд в зеркало в фойе.

Рыжие кудри, которые папа называл «огнём души», — исчезли. Теперь — прямые, тёмные волосы стали напоминанием о том, что моё мнение ничего не значит. Каждый месяц — уход, выпрямление, тонирование… целая ритуальная подготовка, чтобы соответствовать.

Платье — фуксия, обтягивающее, как вторая кожа. Шпильки — такие высокие, что приходится ступать, будто по лезвию. Я чувствовала себя не женщиной, а манекеном.

Два года назад я была другой. Рыжая, с зелёными глазами, в джинсах и кожаной куртке, с рюкзаком за плечом.

А теперь?

Теперь я — невеста Дмитрия Савельева. Без имени. Без голоса.

— Добрый вечер, — раздался его голос. Он уже здоровался с кем-то — с полноватым мужчиной и его спутницей, высокой блондинкой с острыми скулами и серыми, как сталь, глазами, лет тридцати пяти.

— Это моя невеста, — представил он меня, не называя имени.

— А имя-то у неё есть? — усмехнулась блондинка, прищурившись. — Или ты её по номеру называешь?

Я открыла рот — и тут же замерла.

— Илона, — холодно сказал Дима, — тебе не нужно знать её имя. У вас с ней нет причин для общения.

И, сжав мою талию, будто боясь, что я убегу, повёл дальше.

— Почему ты не сказал, как меня зовут? — прошептала я, глядя на него снизу вверх.

— Ты здесь не для знакомств, — ответил он. — Тем более с такими, как Илона Кнежина.

— Тогда зачем ты меня взял с собой? — вырвалось у меня. — Чтобы молчала? Чтобы стояла и улыбалась?

— Егор Михайлович — Дима вновь отстранился, пожимая руку новому знакомому.

Я осталась стоять. Один на один с шампанским в бокале и с злостью, что уже не умещалась внутри.

А ведь всё начиналось иначе. Когда мы познакомились, он был другим. Внимательным. Заботливым. А потом — предложение, кольцо.

И с этого момента он изменился. Отстранился. Стал грубым. Циничным. Или, может, я просто не видела этого раньше? Может, влюбленность — как туман — скрывает правду?

Я отхлебнула шампанского. Но оно уже не помогало.

Может, он и любит меня. Может, и желает добра. Но любовь, которая лишает тебя себя — разве это любовь?

Или я просто боюсь признать: я уже давно не живу. Я — существую. По его правилам. В его мире.

Глава 3

С алкоголем вчера я явно перебрала. Дима даже ушёл в гостевую комнату, бросив на прощание:

— Не ожидал, что ты, Евгения, можешь так напиться. От тебя теперь воняет, как от бутылки.

И моя надежда на приятное продолжение вечера разбилась вдребезги. В принципе, как и всегда.

— Евгения Андреевна, — послышался из‑за двери голос экономки, а следом — осторожный стук.

— Входи, Нина.

Единственным человеком, с которым мне удалось по‑настоящему подружиться в доме Димы, оказалась именно Нина. Мы с ней прошли через многое: я поддерживала её в тяжёлый период развода, делилась тем немногим, что могла дать, — вниманием, тёплым словом, чашкой чая посреди ночи. Она отвечала тем же.

Нина вошла, тихо прикрыв за собой дверь. В её взгляде читалось не любопытство, а тихая, почти материнская забота.

— Вы что, опять поругались? — спросила она, присаживаясь на край кровати.

Я пожала плечами, глядя в окно, где серое утро медленно пробиралось сквозь тяжёлые шторы.

— Вроде нет. Он просто весь вечер игнорировал меня. А я… напилась.

Нина вздохнула, но без осуждения — скорее с пониманием, от которого на душе стало ещё хуже.

— Ну, про то, что ты напилась, я уже слышала. Хозяин так громко жаловался на тебя своей матери, что, думаю, теперь об этом знают все — от дворника до консьержа. И кстати, держи. — Она протянула мне блистер шипучих таблеток от похмелья.

Я невольно улыбнулась.

— Ты моя спасительница!

Тянусь за стаканом воды, растворяю таблетку, наблюдаю, как поднимаются пузырьки. В этом простом действии — какое‑то утешение. Словно всё можно растворить, как эту таблетку: и похмелье, и обиду, и горькое ощущение одиночества в чужом доме.

— А Дима дома? — спросила я, допив воду.

— Рано утром ещё уехал. Сегодня же суббота, к родителям поехал.

Застонав, я упала на подушку, уткнувшись лицом в прохладную наволочку. Тишина комнаты вдруг стала оглушительной — будто весь мир замер, оставив меня наедине с горьким послевкусием вчерашнего вечера.

— Женечка, ты точно его любишь? — тихо спросила Нина, нежно поглаживая мои волосы. Её пальцы двигались размеренно, словно пытались убаюкать не только тело, но и растревоженную душу.

Я замерла, прислушиваясь к себе. Ответ, который раньше казался таким очевидным, теперь рассыпался на тысячи осколков, каждый из которых отражал разную правду.

— Раньше точно любила, а сейчас даже не знаю, — наконец выдохнула я. — Он сильно изменился.

— Изменился? — Нина искренне удивилась, чуть отстранившись, чтобы взглянуть мне в глаза. — Девочка моя, я Дмитрия Игоревича знаю уже десять лет. Так вот, он всегда был жёстким и властным. Ты просто не видела этого раньше — или не хотела видеть.

Она замолчала, словно подбирая слова, а потом продолжила тише:

— Вспомни, как он в первый твой день здесь повёз тебя в салон красоты. Я сначала думала, что он тебе сюрприз решил устроить. А когда увидела тебя на пороге — с красными глазами и с тёмными прямыми волосами, — искренне пожалела тебя. Ты тогда так старалась улыбаться, будто всё в порядке. Но я‑то видела, как ты дрожала.

Воспоминание заставило поморщиться.

Меня усадили в кресло, обступили мастера, а Дима, сидя в углу с телефоном, лишь изредка поднимал взгляд — холодный, оценивающий.

А потом — щелчок ножниц.

Мне выпрямили волосы, перекрасили в глубокий тёмно‑каштановый, наростили длину, которую я никогда не хотела. Каждое действие сопровождалось комментариями стилистов, одобрительными кивками Димы и моим нарастающим ощущением, будто я наблюдаю за чужой трансформацией.

Когда меня развернули к зеркалу, я не узнала себя. Чужая женщина смотрела на меня — с чужой причёской, чужим цветом, чужим выражением лица. Внутри всё сжалось, а потом рвануло наружу истеричным смехом, переходящим в слёзы.

— Что ты делаешь? — прошептала я, глядя на Диму. — Это… это не я.

Он лишь пожал плечами:

— Теперь ты выглядишь достойно. Так, как должна.

Но самое страшное ждало меня позже. Когда я, ещё не оправившись от шока, позвонила маме, чтобы получить от неё поддержку, она ответила спокойно:

— Мы с Димой давно это обсудили. Он считает, что так тебе будет лучше. И я с ним согласна.

В тот момент я словно провалилась в пустоту. Меня не просто изменили — меня договорились изменить. Без моего мнения, без моего согласия, будто я была не живой женщиной, а эскизом, который нужно доработать до идеала.

— Так что, милая, не обольщайся на его счёт. И тебе нужно привести себя в порядок. Дмитрий Игоревич выбрал тебе несколько вариантов свадебных платьев, так что у тебя сегодня примерка, — спокойно, почти буднично произнесла Нина, аккуратно складывая полотенце, и возвращая в реальность.

— Что?! — я резко вскочила с кровати, едва не опрокинув стакан с остатками воды. — То есть он даже тут хочет лишить меня права выбора?!

Схватив с комода телефон, набрала номер Димы. В трубке потянулись длинные гудки — будто отсчитывали секунды до неизбежного столкновения. Наконец он ответил, и в голосе его отчётливо слышалось раздражение:

— Слушаю!

Всё внутри вскипело. Я не смогла сдержать эмоций:

— Ты самостоятельно выбрал мне свадебные платья?! — выкрикнула я, и собственный голос показался чужим, надломленным.

— Да, — отозвался он, без тени сомнения. — Я посоветовался со своей мамой и с твоей. От тебя требуется только примерить те варианты, что мы выбрали. Фотограф скинет мне твои образы — я согласую.

Я подавилась готовыми сорваться с языка ругательствами. В висках застучало, а в груди разгорался огонь — не ярости даже, а горького, удушающего непонимания.

— Если это всё, — продолжил он, не дожидаясь моего ответа, — тогда не отвлекай меня.

Слова упали, как тяжёлый замок на дверь, за которой томилась моя последняя надежда на диалог. Слезы хлынули из глаз — горячие, злые. Я резко отвернулась к окну, стирая их с лица тыльной стороной ладони. За стеклом плыли облака, равнодушные к моей маленькой трагедии.

Нина подошла ко мне и начала поглаживать по спине — мягко, размеренно, как будто пыталась передать через прикосновение ту тишину, которой мне так не хватало.

— Ну, девочка, ты чего. Успокойся. У каждого из нас свой путь, и мы должны с честью пройти его.

Я выдохнула, чувствуя, как дрожь понемногу отпускает тело. Но горечь осталась — едкая, въедливая.

— Да, — усмехнулась я, глядя в окно. — Только мой путь постоянно кто‑то другой выбирает. Сначала мама, теперь Дима.

После обеда я всё‑таки пошла на примерку.

Первое платье явно выбирала моя мама. Оно было невероятно пышным — настоящий торт из тюля и кружева. Корсет, расшитый кристаллами, переливался при каждом движении, а рукава в том же стиле делали образ ещё более монументальным. Глядя на себя в зеркало, я невольно представила мамино восторженное: «Ты будешь как принцесса!» — и тут же почувствовала, как внутри всё сжимается от несвободы.

Второе платье словно дышало в противовес первому. Облегающее, из мягкого атласа, с открытыми плечами и деликатным декольте. Оно подчёркивало линии фигуры, но не кричало о себе — скорее шептало. В нём я вдруг увидела ту себя, которую давно прятала: не «как надо», а «как хочется».

Третье было розовым. Вот его точно выбрал Дима. И как бы моя душа ни сопротивлялась этому платью, я должна была его примерить. Пышное, со множеством слоёв, оно напоминало облако, в котором легко потеряться. Корсет безжалостно выдавливал из лёгких воздух и поднимал грудь так, что при каждом движении она рисковала вырваться на свободу. Я покрутилась перед зеркалом и невольно усмехнулась: «Ну конечно. Именно в таком меня и хотят видеть».

Тут и к гадалке не нужно ходить, чтобы понять, в каком платье я буду на своей свадьбе. Но если бы я могла решать… Я снова взглянула на второе платье, висящее на манекене. Его выбрала моя будущая свекровь, Светлана Максимовна. У неё действительно был очень утончённый вкус — ни капли лишнего, ни намёка на вычурность.

— Женечка, ты великолепна в каждом платье, — раздался от двери голос Нины.

Она стояла на пороге гостиной, держа в руках мой телефон. В её взгляде не было притворства — только тёплое, искреннее участие.

— Угу, — буркнула я, беря телефон.

На экране висел пропущенный звонок от Киры и сообщение от Даши в общем чате.

Смахнув значок в мессенджере, я открыла нашу переписку.

«Ждём тебя в нашем месте. Отказ не принимаем».

Я невольно улыбнулась. Эти слова — словно пароль из другой жизни, где всё было проще, честнее, где мы были просто тремя девчонками с большими мечтами, а не взрослыми женщинами с грузом обязательств.

Вздохнув, я убрала телефон, но мысли уже унеслись вдаль — туда, где мы втроём, ещё студентки, сидели в крошечной кофейне возле академии. Та самая, с потертыми стульями и запахом свежемолотого кофе, которую мы прозвали «наш штаб».

С Дашкой и Кирой мы дружили уже почти десять лет. Всё началось с общего волнения перед вступительными экзаменами, потом — бессонные ночи за учебниками, первые практические занятия, первые победы и первые разочарования. Мы вместе поступали в медицинскую академию, и поначалу казалось, что так будет всегда: три врача в белых халатах, три подруги, три судьбы, сплетённые воедино.

Только вот доучились до конца только я и Кира.

Дашка… Дашка всегда была другой. Через год обучения она просто собрала вещи, посмотрела на нас своими огромными глазами и сказала:

— Я не могу. Это не моё.

И ушла. Не в никуда — в МГУ, на факультет психологии. Мы тогда переживали, думали, что дружба рассыплется, как карточный домик, если мы больше не будем видеться каждый день. Но вышло наоборот: Дашка стала нашим компасом. Она учила нас слушать себя, не бояться менять курс, если чувствуешь — не туда.

Мы с Кирой продолжали учиться вместе до самой ординатуры. Но и наши пути разошлись: я выбрала лечебное дело, а она — патологоанатомию. Кто бы мог подумать, что тихая, застенчивая Кира, которая в институте боялась даже смотреть на трупы, станет одним из лучших специалистов в своём деле? Но она нашла в этом своё призвание — разбираться в тайнах человеческого тела, искать ответы там, где другие уже сдались.

Несмотря на то, что наши профессиональные дороги разошлись, дружба со временем лишь крепла. Мы научились ценить каждую встречу, каждое сообщение, каждый смех сквозь слёзы. Потому что знали: неважно, кто мы сейчас и где мы — мы всё те же три девчонки из «штаба», которые могут всё.

За все свои 27 лет жизни я смогла отстоять лишь фамилию отца и своих подруг. И как бы мама ни ругалась на меня, как бы ни противилась общению с Дашей и Кирой, я не поддалась. Мне хотелось бы всегда проявлять ту твёрдость характера, что я обнаружила в этих случаях, но… нет. Для этого я была слишком труслива и неуверенна в себе.

Всё началось через несколько месяцев после смерти папы. Мама всегда отличалась сложным нравом, но, сломленная потерей, она словно превратилась в другого человека — каждый день выливала на меня потоки гнева и обиды.

Тот день я помню до мельчайших деталей. Мама вернулась со школьного собрания. Учитель биологии сообщила ей, что я стала слишком рассеянной, и за четверть у меня выходит четвёрка, а не пятёрка. Начался скандал. А когда мама заявила, что записала меня на дополнительные курсы по биологии, во мне что‑то щёлкнуло — впервые в жизни я посмотрела ей в глаза и твёрдо сказала: «Нет!»

В тот же миг её лицо исказилось от ярости. Она схватила армейский кожаный ремень — папин ремень, который хранился в шкафу как память. Удары сыпались один за другим, а я кричала, плакала, умоляла прекратить. Но она будто оглохла, не слышала меня. Пока пряжка не врезалась в ребро — и я почувствовала острую, пронизывающую боль.