Что остаётся от отца? Отсутствующие отцы нашего времени

© ООО Издательство «Питер», 2025

© 2011, Raffaello Cortina Editore

© Перевод на русский язык ООО «Прогресс книга», 2025

© Издание на русском языке, оформление ООО «Прогресс книга», 2025

Предисловие

Книга «Что остается от отца?» подхватывает и расширяет тему испарения отца, заданную Лаканом, которая стала отправной точкой для моих углубленных размышлений о современной психопатологии в более ранней работе «Человек без бессознательного»[1]. Возвращение к этой теме обусловлено желанием выйти за рамки простой констатации факта испарения отца, его непоследовательности, слабости, потери им символического авторитета, а также многочисленных последствий для общественной и частной жизни, к которым это испарение привело. В этой небольшой книге вопрос поставлен по-другому: что остается от отца в эпоху его испарения?[2] Именно этот вопрос занимал меня не только как психоаналитика, но и как отца: что остается от фигуры отца в момент ее исчезновения? Во времена, когда отцовский авторитет и его нормативная сила, кажется, полностью себя исчерпали. Должны ли мы теперь избавиться от всего отцовского? Не пора ли нам сказать «хватит с нас этих отцов»? Констатировать их безнадежное коматозное состояние? Признать, что отец является пережитком патриархальной культуры и должен быть безвозвратно отправлен на свалку истории, не вызывая ностальгии? Неолиберальный характер времени, в котором мы живем, кажется, не оставляет сомнений: речь идет о немедленном устранении отца как невыносимого более ограничителя нашей свободы и безудержной воли к наслаждению. В этом смысле наше время, по сути своей, является временем отцеубийства. Если фигура отца выступает прежде всего той фигурой, которая стоит на страже смысла невозможного, то главенствующая сегодня социальная заповедь вопреки всем отцам гласит, что все возможно, открывает путь к свободе, отвергает всякий опыт границ и недостаточности.

На фоне этого отклонения, которое, очевидно, характерно не только для психоанализа, но и для всего нашего общества, я хотел бы выразить свою точку зрения. Не только стремясь избежать общего хора, воспевающего смерть отца (то, что «король голый», в конце концов, является очевидным для всех фактом), но и отказываясь быть среди тех, кто ностальгически оплакивает его отсутствие (в моих глазах нет ничего более ненавистного, чем патернализм и его производные), я все же сделал попытку переосмыслить отцовскую функцию. Каким образом? Что в самом деле остается от отца? Речь идет о том, чтобы пересмотреть этот образ не с высоты былой славы, непогрешимости и могущества, а, наоборот, перевернув его с ног на голову (подобно молодому Марксу, заявившему, что диалектика Гегеля стоит на голове). В чем заключается суть этой небольшой, но получившей широкий успех книги: переосмыслить фигуру отца «с ног до головы». Замечу сразу, что я вовсе не собирался отрекаться от самой фигуры отца, а лишь отказался от его вертикальной позиции Идеала, Хозяина, непогрешимого вождя, авторитета, за которым всегда остается последнее слово о смысле жизни и смерти, о добре и зле, о том, что истинно и ложно. Я сделал попытку исправить патриархальное представление об отце. Какая идеологическая база лежит в основе этого представления? Отец с усами или бородой, мужественный, строгий, самец, достойный супруг хранительницы очага, отец – кладезь мудрости, за которым всегда остается последнее слово, символ Закона, который подавляет желание, питаясь при этом его силой. Такова версия патриархального отца. Но, как мы знаем, эта версия себя исчерпала. Разве подобным описанием отца патриархальной традиции – «с суровым взглядом» и «громогласным голосом» – исчерпывается отцовская роль как таковая? И разве не наоборот – именно на закате, в момент ухода и исчезновения, мы приходим к истинному пониманию отцовского статуса и его функции? Отец, который остается после заката своего патриархального прародителя, становится тем, кто дарует слово, а не забирает его. Он символ Закона, который выражается не только в запрете, но и в открытии силы желания для дальнейшей жизни; он знает, как заслужить уважение, но уважение не приходит под давлением страха, а рождается через свидетельство. Осмыслить фигуру отца «с ног до головы» – значит признать в отце того, кто дает право голоса, а не претендует на него как на свою собственность, кто знает, как начать беседу, а не прервать ее, кто благодаря своим поступкам предлагает себя в качестве свидетеля, а не образца для подражания. Свидетеля чего? Того, что жизнь может иметь смысл, сияние и должна быть избавлена от соблазна разрушения. В том, что осталось от отца, от его основания, после падения с патриархального пьедестала, кроется на самом деле истинная функция отца: очеловечивать Закон, освобождать его от его слепой жестокости, объединять, а не противопоставлять, как напоминает Лакан, Закон желанию. В этом смысле «Что остается от отца?» – христианская книга в самом радикальном понимании этого слова. Она усматривает в том, что осталось от отца – отца, который сопротивляется, – освобождение Закона от жертвенного, виселичного, садистского облика. Подобно Иисусу, который утверждал, что пришел, чтобы исполнить закон – закон древней традиции, – освободив его силой любви от присущей жестокости, от исключительно мстительного характера, отец-свидетель, о котором я говорю в этой книге, также представляет собой попытку привести отцовский Закон к его исполнению, то есть освободить от нормативно-репрессивного использования самого Закона. Отец, который говорит «Нет!» – отец запрета, – исправлен фигурой отца дарующего, способного любить, а не ограничивать личную свободу своего сына, отцом, который говорит «Да!» Это «Да!» не отменяет «Нет!», но приводит в исполнение, именно по-христиански, символическую функцию запрета, раскрывая его через дарение, через передачу дара возможности желать от одного поколения другому. В этом состоит урок книги «Что остается от отца?», в которой собраны крайне важные и актуальные показания о фигуре отца-свидетеля: это, прежде всего, выступления Лакана, а также романы «Дорога» Кормака Маккарти, «По наследству» Филипа Рота, киноработы Клинта Иствуда. В чем состоит урок? В том, что отцовство во времена упадка его патриархальной роли не может быть сведено к биологическому факту, к общности генов, к единой родословной, к половой принадлежности. И в этом смысле фигуры отца могут быть разными, и не всегда они умещаются в сюжет семейной истории, как мы увидим дальше на примере молодого парня Тао и старого мрачного Уолта – героев фильма «Гран Торино» Иствуда. Отцовство – не функция сперматозоида: отец появляется там, где есть передача наследства и способность очеловечивать Закон. Отец есть только там, где есть свидетельство о том, что жизнь может оставаться желанной вплоть до самого ее конца. Отец проявляется только тогда, когда он показывает сыну исключительную силу желания. Отец существует при условии, как утверждал Лакан, что Закон может обрести воплощение в желании.

Моим отцам и моим детям

Введение

Пусть благодатью будет пребыванье здесь,

молю о милости твоей безмолвно,

сложив ладони, опустив глаза,

как тот, кто ожидает приговора.

Пусть благодатью будет пребыванье здесь,

в творении мира,

в праведности жизни. Да будет так.

1. Правильно ли учить детей молиться, если Бог мертв? Я ставлю этот вопрос прежде всего как отец, а уже потом как психоаналитик. Но что значит молиться? Означает ли это, что мы подпитываем в наших детях иллюзию веры в Бога, который больше не существует, в мир за пределами этого мира? Или, как думают представители определенной культуры разочарования, это значит культивировать суеверный ритуал? А может, обучение молитве – это способ сохранить призыв к Другому, который не может быть низведен до высокомерия нашего знания, уберечь непроявленное, воспитать нехватку, открытость тайне, уважение к тому, что невозможно выразить? Один мой дорогой коллега совершенно не выносит подобных разговоров. Он убежден, что психоанализ – это полный и окончательный отказ от всяческих молитв. Бог не отвечает, Отец молчит, небо над нашими головами, как повторял Сартр, пустынно. Я тоже, как и мой коллега, не умею молиться, хотя меня этому заботливо учила мама. Молитва, обращенная к Богу, относится ко времени его бытия. И все же я решил, с согласия жены, показать своим детям, что все еще можно молиться, поскольку молитва охраняет место Другого, не cводимого к собственному «Я». Для молитвы – как я объяснял детям – надо с благодарностью преклонить колени. Перед кем? Перед каким таким Другим? Я не знаю ответа на этот вопрос, да и не хочу на него отвечать. А мои дети, в свою очередь, его не задают. Мы просто приступаем к молитве вместе, когда они меня об этом просят. Пытаемся творить молитву, чтобы сохранить пространство тайны, чего-то невозможного, неохваченного, не включенного в нас самих. Аминь, пусть будет, «да будет так». Во времена, когда Отец больше не может ответить на вопросы о смысле жизни, о добре и зле, в эпоху, которую Лакан определил как испарение отца, нам остается лишь сила молитвы и уважение к тайне того, кто просто существует.

В работе «Будущее одной иллюзии» Фрейд вслед за просветителем Ницше взывал к вере в разум как критическому противоядию от иллюзорности любой религии. Траур по отцу для него означал твердое признание конечного характера бытия. Но отчего же, спрашиваю я себя, этот конечный характер существования должен отменять наличие какой-либо тайны? Разве существование, его «безграничная случайность»[3], не является само по себе тайной? И не сталкиваемся ли мы здесь с основным аспектом отцовской функции в современный период? Как сохранить веру в существование тайны и избежать разочарований, которые могут стать альтернативной религией, новой формой иллюзии. Как поступать, чтобы ограничения пошли во благо? И не является ли опыт нашей кастрации центральным переживанием любой подлинной молитвы? Не в этом ли состоит ключевая задача отцовской функции – сделать возможной встречу со своим крайним пределом?[4]

2. Любые рассуждения о кризисе отцовской функции выглядят одновременно и безнадежно устаревшими, и крайне актуальными. И не только из-за того, что нелегко смириться с трауром по Отцу, но прежде всего потому, что для очеловечивания жизни требуется встреча «хотя бы с одним отцом». В эпоху «испарения» отца, по мнению позднего Лакана, «все что угодно» может выполнять его функцию. Отцовство больше не является вопросом пола или крови. Его идеальный Образ больше не управляет ни семьей, ни социумом. Однако же это не повод оплакивать былое правление или смиряться с необратимым исчезновением. Чтобы обходиться без отца, надо уметь его использовать, как сказал бы Лакан. Обходиться без него, скорбеть об Отце не значит свергнуть, а потом воспевать обломки, жаловаться на непосильную ношу или скорее на ее бесполезность. Всерьез горевать об Отце значит согласиться с отцовским наследием, принять все его наследство. Как это понимать? Сартр писал, что субъект может реализоваться, только развивая в себе то, что было в нем заложено Другим (отцом, матерью, семьей, обществом, окружающими людьми). Человек как существо, обитающее в языковой среде, не может быть самодостаточным, свободным от системной зависимости от Другого. В этом смысле мы сами и есть молитва. Каждый из нас родом из тех далей, которые он не выбирал, но которые определили его. Не существует «Я», заданного раз и навсегда, потому что субъективность – это непрерывный процесс самоопределения, который выражен постоянным движением туда и обратно между «внутренним» и «внешним» «Я» собственным. Этот окончательный вывод позднего Сартра подхватил Лакан: не существует самодостаточности, субъекта, который бы «сделал себя сам», человек не является ens causa sui[5]. Опыт анализа показывает, что если применить метод свободных ассоциаций, то есть разрешить пациенту рассказывать все, что приходит на ум, то в качестве главных персонажей его историй непременно появятся фигуры отца, матери, братьев, сестер. Как будто некая необходимость сковывает свободные ассоциации: чтобы говорить о себе, о самом сокровенном своем «Я», субъект должен рассказывать про Другого, от которого он происходит, и в итоге вынужден признать, что бессознательное – это речь Другого. Все мы родом из прошлого, которое нас формирует, и оно же нас превосходит. Мы всегда зависим от того, что происходит с Другим, от слов Другого. Мы невольно являемся объектами в руках Другого, и наше будущее, как сказал бы Сартр, это будущее Других. И все же именно на фоне того, что нам предшествовало и нас определило, мы имеем возможность по-особому взглянуть на неповторимость своего происхождения, обособить себя и вернуть уникальность всего того, что мы унаследовали от Другого.

3. В этой книге проблема наследия, того, что значит наследовать, проблема передачи желания является центральной. Книга о том, что остается от отца, не может не затрагивать тему наследования. Разве отцовская функция не отвечает в первую очередь на вопрос о том, как можно унаследовать способность желать, каким образом происходит ее передача от одного поколения к другому?

Всем нам по жизни встречались разные отцы, кровные и некровные. И мы знаем разных детей, своих и чужих. Нас создали наши отцы, а мы, в свою очередь, пытаемся сотворить что-то из наших детей. И все же мы не похожи ни на наших отцов, ни на наших детей. Наследование предполагает особое движение между отождествлением и разотождествлением. Но это ни отождествление, ни разотождествление. Скорее это разотождествление, которое предполагает, что отождествление уже произошло, и отождествление, требующее разотождествления. Об этом напоминает Фрейд в своем труде-завещании «Очерк психоанализа», цитируя знаменитую фразу Гете: «Что дал тебе отец в наследное владенье / Приобрети, чтоб им владеть вполне». Что это значит? Чтобы использовать Отца, надо научиться обходится без него. Но обходиться без него не значит аннулировать символический долг перед Другим. Научиться обходиться без него нужно для того, чтобы получить возможность им воспользоваться, а не отменить его существование. Но даже если бы мы захотели это сделать, решили бы аннулировать символический долг перед Отцом, попросту отменить его существование, то никоим образом не смогли бы им воспользоваться. Превратились бы в вечных сирот (опасность, которую хорошо разглядел Ницше), рассерженных и обиженных на Отца. В отделении от отца нет ненависти к нему, потому что умение обходиться «без» подразумевает использование, пересмотр отношения к наследству, согласие на него, восстановление, повторное завоевание, как сказал бы Фрейд, цитируя Гете. Это одна из последних тем, которая вышла из-под пера отца психоанализа: чтобы подлинно обладать тем, что унаследовал, надо завоевать это вновь. Надо пустить по ветру первое наследство, чтобы обрести второе. Под первым подразумевается кровь и наслаждение, под вторым – человеческое и символическое желание. Чтобы получить доступ ко второму, надо испытать чувство нехватки при обладании первым. Речь идет о том, что придется захлебнуться в крови, чтобы возродиться в символе и желании. Действительно, наследство – это не то, что получаешь благодаря генам или согласно родословной, прежде всего, надо захотеть унаследовать, дать согласие на наследство, завоевать его вновь.

4. С точки зрения Лакана, Закон и желание объединяет общий посыл к невозможному. Запрет на кровосмесительную связь, который устанавливает Закон кастрации, открывает доступ к желанию. Закон – не угроза, а условие для появления желания. Призыв к сильному союзу между Законом и желанием звучит в библейском тексте, его повторяют в своих работах Фрейд и Лакан. Но наше время всеобщего отрицания ставит под сомнение этическую основу этого союза, демонстрирует полную несостоятельность любого Идеала и, следовательно, растворяет Имя Отца как символическую функцию, способную остановить проклятое кровосмесительное наслаждение и восстановить союз между Законом и желанием.

Кровосмесительная природа наслаждения, отсутствие границ и символических запретов, нерегулируемое поведение, «Оно», лишенное бессознательного, смерть желания, насилие и расизм, отвержение Другого, нарциссический культ «Я», циничное равнодушие, безразличие, безудержное влечение к смерти – такова психопатологическая картина современной эпохи, на фоне которой происходит процесс «испарения» Отца, торжествует объект, который становится единственно возможной ценностью, установленной капиталистическим дискурсом. Стоит ли нам в таком случае скорбеть по Отцу в смысле окончательного отказа от закона кастрации, или все же следует попытаться переосмыслить его функцию в момент наибольшего упадка? В этой книге мы берем за основу вторую гипотезу и в том, что осталось от отца, видим отказ от любых универсальных Идеалов, единичную версию Закона в период исчезновения его духовной значимости, Закон, который можно свести к этическому измерению ответственности.

В своей более ранней книге «Человек без бессознательного» я уже ставил вопрос о том, что остается от отца в эпоху, ознаменованную его «испарением»[6]. Наше время действительно характеризуется окончательным упадком Эдиповой фигуры отца, которая позволяла существовать союзу между Законом и желанием на основе безусловной ценности образа pater familias[7] как для семьи, так и для общества. Его фаллическая сила напрямую вытекала из могущества Бога-Отца религиозной традиции, сплетая Закон и желание в метафорически обоснованный союз. Лакан по-своему выделял этот союз в теории «Имени Отца», согласно которой исключительно символическая власть Закона кастрации превосходит реальную фигуру отца. Имя Отца – это не настоящий Отец, а абсолютный символ, действующий на фоне отмены настоящего отца. Там, где есть Имя Отца, настоящий отец мертв. Но если реальному отцу удалось выжить, как при психозе, он проявляет непристойную и разрушительную силу, полностью противоположную символическому Закону. Вот почему Лакан в конечном итоге отождествляет Имя Отца с действием языка, который определяет невозможность для говорящего существа получить прямой доступ к объекту наслаждения.

В этой книге рассматривается также символическая версия Отца, поскольку время ее славы (относительной) подошло к концу. Следовательно, мы будем размышлять об отце как об «остатке», а не нормативном Идеале, как об уникальном поступке, а не чистом символе, как о воплощении, а не значимой функции, как об этическом свидетельстве, а не первоначале, как о случайной встрече, а не об Имени, как о моральной ответственности, а не абстрактном учении. То, что осталось от отца, то, что сохранилось после рассеивания его богословской и идеологической функции, является лишь уникальным поступком, воплощением возможного союза Закона с желанием, этическим проявлением ответственности по отношению к собственному желанию. Этот уникальный поступок транслирует запрет на извращенное наслаждение вместе с передачей в дар желания. Идея книги состоит в том, что «испарение» нормативной функции Отца Эдипа, вместо того чтобы освободить нас от отца, должно привести к этической реабилитации отца как живого свидетеля, а не как символического Имени Отца

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

См. M. Recalcati, «L’uomo senza inconscio. Figure della nuova clinica psicoanalitica», Raffaello Cortina, Milano 2010.

2

«Испарение отца» – это определение принадлежит Жаку Лакану, который ввел его в обиход в конце 1960-х годов, чтобы показать символическое ослабление роли отца в современном обществе. Об этом см. подробнее в разделе «Непонимание отцовской функции» настоящей книги.

3

Заимствую это определение у Массимо де Каролис, M. De Carolis, «Il paradosso antropologico. Nicchie, micromondi e dissociazione psichica», Quodlibet, Macerata 2008.

4

Выражение «папик», недавно оказавшееся в центре скандала, связанного с итальянскими политиками высшего ранга, к которым таким образом обращались девушки определенного поведения (papi-girls), демонстрирует вырождение законодательной роли Отца. Сведенный к «папику», вместо того чтобы охранять границы ценностей и добродетели, он становится тем, кто позволяет их сметать. Деньги, которые превращаются в случайный выигрыш вместо оплаты за труд; успех, который приходит стремительно, без усилий и жертв; женское тело как фетиш и инструмент наслаждения; презрение к истине; демонстративный вызов власти и закону; упоение собственной силой и всемогуществом; декларирование свободы без обязательств; отсутствие чувства стыда и вины – вот некоторые признаки опрокидывания символической функции отца, которые нашли свое воплощение в политике Сильвио Берлускони. Переход от отца-законодателя к «папику», падкому до наслаждений, не только становится яркой метафорой подлинного положения дел во власти (от демократического режима правления Эдипа до султаната извращенного типа), но и допускает предположение: то, что остается от отца, является лишь циничной материализованной версией наслаждения. На страницах этой книги мы постараемся заявить об обратном.

5

Быть причиной себя (лат.). – Примеч. пер.

6

См. M. Recalcati. «L’uomo senza inconscio. Figure della nuova clinica psicoanalitica», Raffaello Cortina, Milano 2010.

7

Глава семейства (лат.). – Примеч. пер.