Фаустус и другие тексты
- -
- 100%
- +
Посмотри, закрой глаза, посмотри, ты увидишь уже не то, что видел.
Наслаждение! Я познал страх перед его уходом и отсутствием без возврата; открыв его, я открыл также и муки его неизбежного взлета, ибо знаю, что оно может уйти, но никогда не нальется весом. Я чувствовал, что, пользуясь наслаждением, его потребляю, и предчувствовал конец того, что испытываю. Его наличие было для меня летучим запахом, летучий звук опасливо восполнял сладость наших контактов. Нет такого смертного, которого бы оно не посетило, которому не показало бы ключ к своим великим опьянениям, который не задался бы вопросом, достоверно ли оно или часто ли, ибо его встреченный в один прекрасный день объект, сумев заговорить с моими обожаемыми глубинами, будучи воспринят спустя несколько дней, оказался всего лишь смешной сомнамбулой, и этот объект, который в продолжение мгновения стал прекрасным лишь для меня и чье присутствие в глазах любого, кто посмотрел бы на него моими глазами, заставило его прослезиться, не смог продержаться долее дня; вот почему я скажу позднее: «Всякую вещь обожаешь лишь раз». Наслаждение, ты сообщило мне пыл своей нежности к уйме вещей; я уловил ее в слабости наших объятий; чем теснее становился контакт между нами, тем более хрупкой была его точка: если я видел его прозрачно сияющим, оно уже было надтреснутым кристаллом, о котором принято говорить: «Не прикасайся». Когда же такие моменты скрывались, мне оставалось скорбеть по радости.
Оно, наслаждение, поучало меня: «Запомни, Фаустус, что экстаз – пронзительный дрот, но неуловимый и преходящий».
Наслаждение! когда оно лишь слегка касалось меня, словно ветер, оно не давалось в руки; едва оно становилось доступно, как разбивалось, словно глиняный кувшин. Оно было подобно изображению, глядящему на меня из зеркала: между ним и мною всегда словно проходит призрачная волна.
Я захотел тронуть пальцем свою руку: между тобою и мной всегда проходила призрачная волна.
Я захотел объять призрачную волну, но смог только приблизиться к ее поверхности, и когда погрузился в зеркало вод, тебя там уже не было. Я заметил тебя с поверхности, я понадеялся, что ты пребываешь в глубинах, и поэтому погрузился в глубины, но тебя там уже не было. Тогда я подумал, что ты находишься даже дальше глубин, и почувствовал страх перед твоим отсутствием без возврата.
Слова, которые тебя называли, обратились в хрупкие кристаллы. Пусть мощь слов покажется мне стеклянной! Пыль и мираж. Мне казалось, что каждое слово может утратить силу своего обаяния из‐за простого соседства с другим, не на его высоте, и самые глубокие фразы поднимались на поверхность из‐за неуместной аллюзии; язык становился тем более хрупким, чем глубже оказывался, так что кое-где в абиссалях речи называвшее тебя слово не могло сопровождать никакое другое, не могла возникнуть никакая дополнительная мысль, и длительности созерцания твоего имени было достаточно, чтобы его исказить, длительности мысли о всего одном слове…
Сладостность момента была обратно пропорциональна его величию; я чувствовал, что мышлению, сиречь присутствию вещей совершенных, было не дóлжно длиться; попытка растянуть лучшие мгновения не мешала им умирать; лучшему не дóлжно касаться себя из‐за опасности себя замарать: отсюда запрет мгновение останавливать. В таких случаях оно говорило мне: «Noli me tangere»: мгновение плюс желание его продлить равны не чистому мгновению, а мгновению, траченому предчувствием его ускользания.
Можешь ли ты, Орфей, наговорить нам совершенств, которые не минуют, тел, в которых каменеют сокровища одиночек, слов, которые предоставляют речь толпам, и сил слезного дара, который бы не марал ясный свет?
Орфей:
Мне ведомо чудесное, оно заставляет себя любить: заставить любить можно только то, что сам любишь, так что поэт пишет и художник рисует не для других или себя самого, а просто потому, что любит писать или рисовать. Знай, Фаустус, что любят не кого-то и не что-то, а лишь, через самого себя, наслаждение любить. Если бы ты познал любовные промыслы светского мира, ты знал бы, что так называемая Любовь – это утонченнейший эгоизм, ибо для того, чтобы ее удовлетворить, нужно быть вдвоем, а чтобы почувствовать, нужно быть одному. Чтобы глубоко ее почувствовать, не ты ли один должен умерять поющееся в глубинах твоей души? Те, кто дает коснуться себя тому, что рождает горячка, любят все достигающее величия лишь потому, что создано лишь для радости от самого акта [неразборчивое слово] или выйти из песни души.
Не говори мне больше, что сей поэт пишет для себя и тем самым его никому не прочесть, ведь чем больше он любит выходящее из-под пера, тем больше заставляет это любить, и как раз забывая об остальных, он их обретает. Вы обретете свою интимную радость в его интимной радости, свое предельное одиночество в его предельном одиночестве и свою уникальную личность в его не схожем ни с чем случае, секрет человека толпы в его секрете:
Левша говорит мне: «Я люблю свою мельницу», и я люблю его мельницу. Тимолеон из предместий говорит мне: «Я люблю бутылку», и я люблю бутылку. Рантье говорит мне: «Я люблю воспоминания о своем детстве», и я люблю его детство. Поэт говорит мне: «Я люблю секрет своей души», и я люблю его. Каждый уступает мне крупицу собственной нежности: я становлюсь ближе к Левше, когда слушаю Левшу, к Тимолеону, когда слушаю Тимолеона, к детству рантье, когда слушаю рантье, и становлюсь поэтом, когда слушаю поэта, ибо слушать значит становиться: если со мной говорит одна из богинь, я слушаю ее и становлюсь чудесным; чудесному нет усилий.
Меня уже не убедить, что дабы достигнуть чудесной ступени богинь, требуется школярское терпение насекомого, а радости дóлжно пестовать в [страницы рукописи отсутствуют].
Мысли внахлест – песнопение доктора Фаустуса
Скрипит дверь, закроем глаза: представим себе, что это голос некоего существа. Ревет локомотив, мяукает кошка, эти существа говорят… Нет такого звука, который нельзя было бы воспринять как речь невидимого существа. Двери жалуются, деревья вздыхают; все шумы что-то выражают.
Музыкальная нота: голос одного существа. Другая нота: голос другого. Две вместе – голос третьего. Аккорд, мелодия? ну да, одновременные или последовательные голоса! Фуга, соната? голоса, в свою очередь скомпонованные из нескольких голосов. Почему каждая нота, чтобы создать фугу, должна смыкаться с другой? Каждая поодиночке уже была всем. Какое изобилие их всех, чтобы создать нечто единое!
Шумы – это голос существ? Но не может ли быть, что существа, чьим голосом являются шумы, не существуют? И шумы окажутся тогда одинокими, не принадлежащими никому голосами. Окажутся уже не столько голосами существ, сколько голосами без сущности: откуда приходят голоса, которые не являются голосами существ?
Поскольку музыка обладает звуковыми планами и одни из них выступают перед другими, другие остаются позади, планами, которые накладываются друг на друга, сближаются или расходятся, музыка наделена пространством, которое вслушивается в себя. Как шум исходит из тишины и потом в тишине теряется, так музыкальная нота, кажется, приходит в звуковом пространстве из дальних далей и потом туда возвращается: пространство служит для звуков формою тишины, откуда приходят голоса, не присущие никоему сущему… (Словам, простым звучностям, больше нет нужды иметь смысл.)
Без этого не обходится ни один шум, и гуд завода оказывается столь же волнующим, выражая свою механическую эпопею, как и пасторальная симфония. Современные звучности становятся нынешней музыкой, как музыка начала была началом музыки.
Пятна, цвета, формы: абстрактная живопись. Абстрактная потому, что ничего не изображает? Вот эта лужица, эта странная форма, эта зона бесформенной пыли – абстрактны? Эта картина абстрактна, потому что ничего не изображает? Нет, она изображает то, что ты хочешь, то, что тебе хотелось бы в ней увидеть: ночь, катаклизм, которые если и существовали когда-либо, то только сами в себе, и которые я переношу воображением в жизнь.
Абстрактны ли потеки влаги на стенах, трещины на потолке? Абстрактны ли, раз ничего не изображают, грязная бумага, траченая ветхостью доска? Нет. Все они изображают то, что ты хочешь, что ты желаешь в них увидеть. Все зависит от прыти воображения.
Отправляясь от стены, доски, потолка, мы можем мало-помалу пробраться к камню или дереву: сей утес мог бы быть человеком, этот ключ – рыбой. Эта стена – пейзаж, а этот чурбан мог бы быть спящим львом.
Каждая вещь способна вызвать в памяти множество других – в зависимости от того, как на нее посмотреть. Каждый образ есть изображение бесконечности образов. Камень столь же богат и поэтически многообразен, как самый чистый шедевр. Важен способ смотреть на вещи: созерцание становится не менее трудным, чем созидание, поскольку зритель – это также и художник. В этих пределах все без исключения является произведением искусства, все абстрактно, все конкретно и может быть шедевром, качество которого зависит от того, кто смотрит, от того, чем он является. Видишь лишь соразмерно тому, чем являешься, соразмерно своему способу быть. Тот, кто хочет все видеть, не может преуспеть, если сам не достоин того своим способом быть; но осторожнее, не будем заноситься слишком высоко с достоинствами своего способа быть, поостережемся излишеств мысли, ибо кто знает, не имеет ли искусство предела, по ту сторону которого дух способен обойтись в одиночку, без слов, музыки или формы, достичь искусства духа, чьей темой оказывается дух? Этот исход духа – чудо насыщенного эмоциями мгновения.
Знать, что месье Дюпон живет в доме 25 по улице Шеваль-блан, знать, как называется столица Бразилии, знать, какая форма оказывает меньше всего сопротивления воздуху, знать, сколько световых лет отделяет землю от утренней звезды, знать систему пирамид Леонардо да Винчи… не знать об этом сегодня, узнать завтра… не знать в какой-то момент, с какой скоростью перемещается Земля, через мгновение знать об этом: меняет ли это хоть что-то во вселенной или в тебе самом? Не просто ли это очередная цифирь у нас в голове, просто номер, просто представление добавляется к нашей эрудиции?
Что это за завоевания духа, переходящие на его поле? Что это за порождения духа, которыми он так гордится и которые называются «идеями»? Что делает дух с этими идеями, когда копит их, как драгоценные камни? Беден дух, если мнит себя «духовным», поскольку он порождает дух и копит мысль.
Мыслить – это ничто. Мысль – это ничто. Мысли, копящиеся друг за другом, – не что иное, как тень, которая покрывает мысль своей тайной…
Дух – это ничто. Дух, размышляющий о духе, – не что иное, как тень, которая покрывает дух своей тайной и наделяет души поэзией… Мысль – не что иное, как задняя душа мысли (не позади мысли и не перед нею, поскольку мысль вне пространства и не имеет ни лицевой стороны, ни изнанки). Душа духа. И встретить душу – чудо насыщенного эмоциями мгновения.
Чудо – ускользающее от законов природы явление? Отнюдь. Что такое законы природы?
Но:
Чудо – эта встреча с душой духа,
Чудо – эта встреча со способом быть,
Чудо эти законы природы или ее беззаконие,
Чудо вселенной, подобной всему и ничему, когда они нас задевают,
Чудо всего, что зависит от меня,
Чудо меня самого, формы, которую принимает моя душа при встрече с теми или иными вещами,
Чудо быть для того, кто открыл, что он есть.
Удивляться своему бытию: осознавать чудо бытия; удивляться, что мог не быть: осознавать чудо перехода от небытия к бытию; удивляться, что ты из тех, кого еще не было: чудо небытия.
Здесь душа уже не более тела, ибо душою облечены неодушевленные предметы: природное и инородное, сверхъестественное, мир и надмирное, бытие и небытие, люд и безлюдье, бесконечные пространства или внутренние грезы, пробуждение духа или вечные ночи – чудо есть все, даже ничто.
На этой горе малым мне кажется тот, кто по-прежнему мнит, что еще можно творить чудеса.
Свод Сикстинской капеллы или песнопения «Парсифаля» в равной степени чудесны для слепого, к кому возвращается зрение, и тот, к кому возвращается зрение, равен тому, кто его не терял.
Всему достает поэтического богатства, все может стать темой чуда, и оно зависит только от самого себя. Так обстоит дело и для того, кто не видит ничего чудесного ни в Сикстинской капелле, ни в «Парсифале», и для других, для кого наделены душой внешне неинтересные вещи. Есть вещи, которые прекрасны только для кого-то одного; то, что прекрасно лишь само для себя, не менее от этого прекрасно.
Музыка в своем апогее венчается чудом; цвет в своем апогее венчается чудом; мысль в своем апогее венчается чудом, и искусство уже не сопровождает нас туда, куда нас ведет, ибо излишек искусства убивает искусство и излишек мысли останавливает мысль.
Дважды два – четыре: это истина. Теорема Фалеса: это истина. Продвигаться в области математики – это продвигаться в области истинного. Но самая продвинутая теорема геометрии не более истинна, чем первая. Самые ученые построения не приводят к более истинным результатам, нежели дважды два четыре. Продвигаться в математике – это продвигаться не в сторону истины, а внутри истины.
Линия, проведенная одним из первобытных художников на стене пещеры, – это прекрасно. Линии, проведенные Уччелло с помощью науки о пространстве, опять же прекрасны. Линии на картине Сезанна или Гриса, ведóмые новым представлением о пространстве, смыкаются все с той же красотой: развитие в области искусства вершится не в сторону прекрасного, а внутри прекрасного.
С помощью философии, искусства или науки тщились приблизиться к вечной истине, абсолютному закону. Но после нескольких веков поисков мы замечаем, что находимся ничуть не ближе к цели, чем на первом шаге: мы продвигались не столько к цели, сколько внутри цели.
Для кого-то природа является предметом изучения математики, кто-то видит эту науку во вселенной, кто-то видит ее в мельчайших вещах, кто-то видит ее повсюду, кто-то видит ее в человеке, кто-то закрывает глаза, потому что ищет знание.
Кто-то видит искусство в природе, кто-то видит его во вселенной, кто-то видит его в мельчайших вещах, кто-то видит его в человеке, кто-то видит его повсюду, кто-то закрывает глаза, потому что ищет внутри самого себя, кто-то ценит искусство жить.
Кто-то идет внутри истинного, кто-то идет внутри прекрасного, для кого-то, что истинно, то и прекрасно, для кого-то, что прекрасно – истинно. Для кого-то душа мысли – это красота истины. Для кого-то идти внутри истинного – это идти внутри прекрасного. Для кого-то искусство и наука сливаются, для кого-то искусство жить становится наукой бытия. Для кого-то каждая из сфер мудрости сближается у своей вершины с другой.
Что такое хорошая живопись на этих вершинах красоты и знания? Что такое точное доказательство? Точность не имеет никакого отношения к истине, как и хорошее зрение – к красоте.
«Искусство, – говорил Жид, – начинается там, где жизни уже не хватает, чтобы выразить жизнь». Но если, с другой стороны, искусство кончается там, где начинается искусство жить и наука бытия, если искусство кончается с тем, кто взобрался на гору науки бытия, кто видит, что он есть, и бытием взволнован, – искусство жить начинается там, где жизни хватает для жизни, где для бытия достаточно быть, где жизнь владеет в себе выражением жизни: искусство создано для тех, кому оно все еще необходимо, чтобы выразить жизнь.
Искусство жить начинается, когда понять означает видеть, когда видеть означает чувствовать, что ты понимаешь, когда видеть означает любить, когда понимать означает владеть, когда владеть означает быть, а быть становится жить и жить становится искусством… это окончательное слияние науки, закона, искусства и бытия.
Гений – ничто, он все еще от искусства. Только Рембо продолжил приключение по ту сторону безумия, пошел, презрев гений, к искусству жить.
Гений – всего лишь форма активности духа, но за пределами духа гений уже не имеет смысла. Искусство никогда не бывает чистым, оно всегда выражение: выражение духа, а не ви́дение по ту его сторону. По ту сторону духа: уже без форм и без форм духа; по ту сторону духа – только бесформенное, бесформенное в себе… по ту сторону духа дух отрекается от духов.
«Как пруд становится бесполезным в затопленном краю, так и веды бесполезны просветленному брахману», гласит Бхагавадгита; так и Вагнер и Микеланджело становятся бесполезными для того, кто прибыл «Туда».
Там ничто – уже кое-что, мельчайшее необъятно
Там суть голосá, не присущие никоему сущему
Там пространство, которое служит для звуков формою тишины
И звучит музыка начала, ставшая началом музыки. Чурбан становится спящим львом. Душа мысли зрит душу мысли, душа созерцает душу, глаз души внутри души видит душу.
Я знаю глаз в душе, что сразу и обожание, и обожаемое.
От источника к морю
Какой день отделит душу от материи?
Материя без души здесь душа без материи.
Материя, будучи формой, становится формой без души.
И душа становится бесформенной, не имея больше материи.
Искусство, утратив материю, всего лишь душа формы,
Искусству уже без формы остается только душа.
Душа искусства в бесформенном – это искусство.
Какой день отделит душу от материи, как это было в начале?
В начале мы все были одним – в отсутствие и через отсутствие.
Там я спал среди земных королей и отшельников, возводивших себе одиночества, в бесконечном отсутствии желания и присущего.
Туда не проникнуть зрению, не проникнуть речи или ментальности, и оттуда ничего не доходит, не утратив сразу свою ничтожность.
Там я был мертв, ведь я не родился, прежде чем стали миры. А миры, были ли они до того, как я стал?
Я надеялся продлить в другом мире земное приключение, но я знаю небо и землю, ибо знаю тот глаз в душе, что сразу и обожание, и обожаемое, и знаю знание, которому учит невежда.
Я знаю песнопение обожания, ведущего к забвению:
Я обожал дисциплину, я обожал свободу, но всякую вещь обожаешь лишь раз, а я обожал столько всего, что у меня осталось только желание обожать… я укрылся в собственном сердце, надеясь, что оно окажется больше, чем достойное обожания. Правила и исключения, обожал я и их. Обожал обожать и приветствовал безразличие, я был птицей из пара и растворимой рыбой, но также и деревянным камнем, ибо вложил немало души, чтобы возненавидеть свое сердце. Я любил ненавидеть; чтобы не упустить ничего из возможностей души собственной, я рассмотрел со всех сторон возможности всякой души.
Я всегда находил для своего безумия хлеб, но пусты мои закрома, а безумие осталось при мне.
Я обожал обожать, но всякую вещь обожаешь лишь раз, а я обожал столько всего…
Я познал слабость мгновений, мощь длящегося.
Я знаю времена вне веков, векá вне длящегося и мгновения, превосходящие мощью тысячелетия.
Я знаю внутренние небеса и острова в душе, убежища и утраты.
Я узнал все, что только можно знать.
Я увидел все, что только можно видеть.
Я рассмотрел со всех сторон время, ведущее к забвению.
Я обожал обожать, но всякую вещь обожаешь лишь раз, а я обожал столько всего…
И день тек за днем, и я был Пенелопой, ибо днем и ночью делал то, что она делала по ночам: никогда не использовал заново нить своих дней.
Беги, о нить, по кругу!
Пенелопа распускает сказание дней, канитель мнительных дней всю ночь времен.
Я обожал течение воды, обожал течение дней, обожал ночь времен… но всякую вещь обожаешь лишь раз.
И все говорили мне:
«Придите, идите ко мне, но поостерегитесь; не оставайтесь рядом со мной. Придя ко мне, обо мне забудьте и возвращайтесь к себе. Забыв меня, когда будете рядом с собой, забудьте себя».
И я отвечал:
«Забудьте меня, забудьте себя и всех, кто говорил вам: „Придите ко мне“. Когда все мы канем в забвение, мы будем вместе».
В начале было забвение.
Итак, было начало,
Начало было концом,
Альфа в омеге.
Во времена, когда не было дня, душа оставалась отделена, не будучи из материи.
В день, когда не было дня, я обожал ночь времен.
Там суть голосá, не присущие никоему сущему,
Пространство служит для звуков формою тишины,
И звучит музыка начала, ставшая началом музыки.
Обнаружить мгновенность важнее вечных законов.
Там живет глаз в душе, что сразу и обожание, и обожаемое.
Рембо, Данте или Сезанн,
Сократ и Галилей,
Герои древних земель…
Ваши взгляды оставляют след, как туфелька принцессы, мебель преданно запечатлевает свой оттиск у меня на душе, но, торгуя песком, следов не оставишь.
День за днем вы были Пенелопой. Пенелопа распускает сказание дней, канитель мнительных дней – песок времен.
Я обожал героев древних земель,
и землю героев и вóды земли:
Иордан, Ганг и Темзу,
Великую китайскую стену
И бастионы Солима,
Рейтара с крыши мира
Легендарного Парсифаля,
И полночное солнце,
Процессию звезд,
Рембрандтову позолоту,
Множественность миров
И венецианские пудры:
Больше чем историю сна
Больше чем историю того или иного бога
Слушайте саму богиню, она заставит вас грезить
Над потоками ночи
Где спят планеты
Где живут Николай Чудотворец, Гамлет и Оберон.
Я обожал богинь древних земель и лес богинь:
Нимф в золочении, перламутре и ореоле
Золотых лимф Авроры,
Нимф в облачении, ублажении и ореоле
Золотых лимбов солнца,
Я пересек ваши леса
Чтобы послушать фей
Пересек ночи
Чтобы выслушать ваши сны
Зонды в ореоле, пересечении, облачении
Уймы милостивых золотых фей.
Нимф в обожании, ублажении и золочении
Алмазов ночей снов.
О радужные перламутры в аромате коралловой плоти, что поднимают лучи лунными рычагами вплоть до жемчужного озера!
Итак, было начало;
Обожание начала
Было началом обожания.
В начале было забвение,
Забвение было обожанием.
Переход феи
От забвения к забвению
Таким однажды предстал мне мир.
Там не было Пенелопы, не было Оберона,
Не было древних земель и не было феи,
Не было ни обожания, ни чуда,
Нечего обожать.
Там не было истинного, не было ложного
И Мое несло в себе нечто скрываемое.
Я пребывал в сокрытии, если «пребывал» действительно значит – о нет! – сбылся.
Нет, ничто… само твое имя уже чересчур.
Смолкните, голоса ничто, безымянные, безыменные
Сгиньте, песнопения тишины, где бдело вечное, покуда я не был рожден,
Сгиньте, ничтожество тишины и тишина ничто.
Сгиньте, поэты, которые были чем-то иным, нежели ты.
Сгиньте, вы, те, кто верит, и вы, кто верит, что видит… и те, кто хочет заставить видеть, те, которые увидят, но не смогут сказать, и те, которые говорят, но не могут видеть, и те, которые говорят, что не могут знать.
Сгиньте, говоруны, кому не выпало приключение.
Звоните отходную по лучшим сокровищам жизни,
Похоронную детородную, серенаду заупокойную: оставьте в покое черное и невесомое.
Тишины тяжесть, мера без меры,
Которой была измерена первая мера,
Взвесьте первую меру, вес без тяжести
Несоизмерного:
Венец без памяти, лицо без романа
И цветы без романса, недвижность движения…
Звоните отходную по тишине в обожание мертвых:
Пробуждение без сна от сновиденья без праха.
Природное и инородное, чудеса без природы
И природа без чуда, звоните по чуду отходную
Талисман без примет века без сущего.
Присущие звоните тенора, меж двух бесконечностей сущее – ось, и ось подвижная:
Оси абсолюта, пройдите нитью течения песка, что течением дня растрескивает ночь времен.
Присущие, крупицы на течении песка, канатоходцами текущие по нити течения дней,
Присущие тысячью эхо, что держат на привязи и других, и соседа, ночи, узлы и отголоски, наследования и семя – расторгните все ваши связи.
Звоните отходную по присущим, по множеству единиц,
Страдайте на солнцах, малые бесконечно,
На простыне толп и в сите звезд.
Звоните отходную по тайнам, звоните на острове души,
Этот остров – гора, глаз и солнце,
Толпа сокровище, крупица и романс,
Забвение, начало, ви́дение, обладание
Выживание знания, встреча с чудом
Алмаз, греза, источник, вода, питие, жажда,
Созерцание и созерцаемое,
Любовь и голубка,
Обожание и обожаемое, но вещь обожаешь лишь раз.
Этот глаз – также и взгляд, зрение и незримая вещь, которая меняет форму в зависимости от способа ее видеть или от формы ви́дения. При одной форме ви́дения она становится одной вещью, при другой – какой-то другой и тем самым превращается из реального в ирреальное, из силы в слабость, из человеческого в нечеловеческое или из цветка в чертополох, из интеллектуальной темени в ясность безумия: в зависимости от того, как смещается способность внутренней точки зрения мысли, изменяется этот остров, объект предельной досягаемости нашего внимания.