- -
- 100%
- +
Памяти папы.
«Мой рейсхфюрер!
Считаю необходимым доложить, о том, что 7 июля Мадрид посетил некто Отто Йон (прибыл под именем Клауса Хефтена, опознан сотрудником безопасности нашего посольства Паулем Фричем). В течение двух дней он успел встретиться с американским военным атташе в Мадриде Аланом Каттнером. По непроверенным данным, Йон имел поручение для генерала Эйзенхауэра, связанное с планами капитуляции германских войск на Западном фронте. А. Нойман, Мадрид, 9 июля, 1944 год».
Глава VI управления РСХА, бригаденфюрер СС Вальтер Шелленберг прочитал донесение дважды. Текст он прекрасно понял с первого прочтения. Вторично прочитать послание Ноймана Шелленберга заставил сам собой родившийся вопрос: почему Гиммлер, из достаточно большого количества подобной информации выделил именно эту? Отто Йон входил в круг знакомых генерала Роммеля, командующего армейской группой «Б», который, в свою очередь являлся доверенным лицом фельдмаршала Рундштедта, бывшего главнокомандующего Западным фронтом. И тот и другой, по сообщениям резидентуры Шелленберга, являлись организаторами заговора, целью которого было прекратить сопротивление на Западном фронте и перекинуть все силы на Восточный фронт. Ничего нового. Собственно, подобную идею вынашивал и сам Шелленберг.
Ещё в далёком августе 1942 года, при посещении рейхсфюрером СС ставки фюрера в Виннице, Шелленберг ненавязчиво поинтересовался мнением Гиммлера о том, стоит ли провести «зондаж» с западными государствами по вопросу «компромиссного соглашения». Правда, в тот момент глава внешней разведки не сообщил, что его люди, уже, без санкции высшего руководства, самостоятельно начали переговоры от имени рейхсфюрера. Игра стоила свеч. И отказаться от неё бригаденнфюрер не мог.
В отличие от Геббельса, рейхсминистра пропаганды, и министра авиации Геринга, Гиммлер только прилюдно отличался рьяным фанатизмом. А уж самоубийцей его и вовсе нельзя было назвать. Обещанная Гитлером, победа забуксовала и даже сдала некоторые позиции. Гиммлер прекрасно понимал, победа третьего реха откладывается на неопределенное время. И потому, когда подчинённый высказал свои мысли, после долгих колебаний, однако, дал Шелленбергу «зелёную улицу». «Комбинация» началась. Правда, активизироваться не успела.
Спустя полтора года, неожиданно проявилась информация: генералитет вермахта тоже начал активную деятельность по установлению контактов с представителями западных спецслужб. Первые донесения пришли к Шелленбергу случайно, через его людей в команде адмирала Канариса. Бригаденфюрер в тот момент, решил: наконец-то появился великолепный шанс разделаться со старым, хитрым Лисом, как называли пятидесятилетнего адмирала, поменявшего море, на разведку. Что и было сделано. В феврале Канариса сняли с занимаемой должности. Абвер перешёл в подчинение Шелленбергу. Однако, со временем, когда информация стала поступать во всё более шокирующем объёме, Шелленберг, просчитав все «за» и «против», пришёл к выводу: ликвидация абвера и слияние разведок не принесла ожидаемого результата. Логическим завершением большого политического процесса, конечным финалом большой игры должна была стать ликвидация фюрера, и приход к власти другой личности. Такой, например, как Гиммлер.
В тот вечер, в мае сорок четвёртого года, Шелленберг набрался смелости и выложил все поступившие материалы о заговоре против Гитлера перед рейхсфюрером. Включая написанные на одной странице собственные выкладки и размышления по данному вопросу. Гиммлер, выкуривая вторую, и последнюю сигарету за день, внимательно просмотрел документы, после чего с недоверием посмотрел на подчинённого. Предложенный Шелленбергом план потрясал своей простотой выполнения и, одновременно, пугал последствиями.
– Вы уверены, – Гиммлер, прежде чем дать ответ, несколько минут дал себе возможность соредоточиться, – что генералы действительно решили свести счёты с фюрером? А не остановиться на его аресте?
– Да, господин рейхсфюрер. Все материалы, которые я собрал, подтверждают эту мысль. – глаза Шелленберга блестели от восторга, которого шеф совсем не разделял.
Глава РСХА прекрасно понял, к чему его склонял молодой генерал. И, что самое интересное, он и сам, морально, уже давно был готов сыграть в подобную игру. Война проиграна. Теперь стоял только вопрос о цене проигрыша. Однако, в пугающей ситуации захвата власти, Гиммлера устраивал только один вариант: мёртвый Гитлер. И никакого ареста. В противном случае за предложение Шелленберга не стоило браться. В противном случае ждала петля.
– А если заговор провалится?
– В таком случае, всё свалим на тупоголовых генералов. Их задача: ликвидация фюрера. Наша: ликвидация ликвидаторов. Господин рейхсфюрер, перед нами беспроигрышная комбинация.
Шелленберг приводил всё новые и новые аргументы в пользу придуманного плана. Гиммлер внимательно слушал молодого генерала, взвешивая все «за» и «против» предлагаемого плана.
Беседа длилась долго, чуть ли не три часа. В тот вечер, в мае сорок четвёртого, Гиммлер, опять-таки после долгих колебаний, дал согласие на предложение Шелленберга. Теперь, месяц спустя, глядя исподлобья на своего подчинённого, шеф рейхсбезопасности думал об одном: а правильно ли он поступил, что пошёл на поводу у этого молокососа? А, может, ещё есть возможность уйти в сторону? Отказаться от принятого решения?
Шелленберг, чувствуя состояние шефа, прочитал шифровку в третий раз, протянул лист рейхсфюреру:
– На мой взгляд, всё в порядке. Началась активная фаза. Как нами предусматривалось. Единственное, что я могу констатировать.
– Переговоры – не самое главное в данной ситуации. – Гиммлер спрятал донесение в стол. – Начало, как вы выразились, активной фазы, есть не что иное, как приближение противоправных действий против рейха. До сих пор были пустые разговоры. И подготовка щла только в отношении фюрера. Теперь же речь идёт о конкретных действиях против всего рейха!
– Совершенно верно, мой рейхсфюрер. – Шелленберг старался сохранять спокойствие, – Да, мы рассчитывали на то, что смертью фюрера всё закончится. Хотя и предполагали, что заговорщики, после начала активных действий, предпримут попытки связаться с американцами и англичанами. Когда-то этого следовало ожидать. Как нам хорошо известно, переговоры генералы пытались вести и ранее. Однако, результат был плачевный. Они решили несколько опередить события. Но положение вещей от этого не поменялось.
– Как и у нас. – уколол Гиммлер. Шелленберг тактично не обратил внимания.
– Теперь совершенно иная ситуация. Контакт следует завершить переговорами на уровне будущего правительства. О чём, собственно, и просил Йона. Единственное, что он не догадывается, кто будет правонаследником фюрера.
– Наследником фюрера, по завещанию, является Геринг. – тут же заметил рейхсфюрер.
– Наследником фюрера станет тот, кто покарает его убийц. – парировал бригаденфюрер.
– Думайте, что говорите, Шелленберг!
Гиммлер пристально посмотрел на подчинённого. Шелленберг хорошо знал этот взгляд. Пристальность и металл во взоре Гиммлера сквозили не от уверенности и силы. Скорее наоборот, чтобы скрыть истинные чувства, охватившие его. Рейхсфюрер снова колебался. Как обычно, когда следовало принимать окончательное решение, страх перед будущим не давал этому человеку решимости сделать его. Шелленберг понял: следует взять инициативу беседы в свои руки. Пока не поздно. От того, насколько правильно, с точки зрения Гиммлера, бригаденфюрер выскажет свои мысли, зависело будущее.
– Мой рейхсфюрер, – размеренно начал Шелленберг, – мы прекрасно с вами знаем о физическом состоянии фюрера. Давайте скажем правду. Он не способен более вести нацию за собой, так же как не способен самостоятельно посещать клозет. Фюрер сделал нашу партию и наше государство сильным монолитным организмом. Он был первым, и останется первым для нас в наших сердцах. Но партией и государством, особенно сейчас, должна управлять здоровая, отдающая отчёт за все свои действия личность. К сожалению, должен констатировать, фюрер сегодня не способен не то, что руководить партией и страной, а даже своим собственным телом. Мой рейхсфюрер, как мне не больно говорить, но мы обречены на смену лидера.
Шелленберг ответил на взгляд. Господи, сколько раз он говорил Гиммлеру подобные фразы в различных вариациях. Неужели тому приятно слышать о том, что Гитлер смертельно болен?
Гиммлер молчал.
Бригаденфюрер обвёл взглядом помещение. Вроде, всё оставалось на своих местах. Картины. Мебель. Сейф. Хотя нет. Статуэтка Гитлера на столе переместилась вправо, ближе у краю. Случайность? Шелленберг почувствовал, как холодок пробежал по его спине.
Кабинет Гиммлера постоянно проверялся на прослушивание. Раз в неделю. В последний раз его прверили два дня назад. Как обычно, специалисты ничего не нашли. Однако, ощущение того, что все беседы записываются, и не только рейхсфюрером, не выходило из головы. Если техники плохо осмотрели помещение, и их беседа прослушивается, то в скором времени петля стянет шею разведчика. Шелленберг попытался отвлечься от навязчивой мысли о будущем. Впрочем, неудачно. Они жили в то время, в котором правила требовали идти ва-банк, постоянно балансируя между жизнью и смертью.
Конечно, можно себя успокаивать мыслью, будто, начиная с сорок первого года, его с Гиммлером стало объединять слишком многое. И такое, за что, но в значительно меньшей степени, другие поплатились жизнью. Однако, Шелленберг прекрасно знал, с кем имеет дело. Фюрер неоднократно выражал недовольство деятельностью руководителя СС. Впрочем, Гиммлер всегда находил возможность уйти от наказания, или перекроить гнев фюрера в свою пользу. Причина такой лояльности заключалась в одном. Гитлер и рейсфюрер были вместе в самые тяжёлые моменты для партии, с начала тридцатых годов. И потому, рейхсфюрер, как никто другой, мог расчитывать на некоторую снисходительность. Гитлер всегда больше доверял старым партийным товарищам, чем той информации, которая к нему поступала от новоиспечённых членов партии. Шелленберг был из «новоиспечённых».
Гиммлер задумчиво принялся мерять шагами кабинет.
Всё ещё сомневается, – понял Шелленберг, – Его следует додавить.
– Мой рейхсфюрер, по показаниям медиков болезнь прогрессирует. Нашему любимому фюреру осталось жить год, от силы два. В скором времени мы будем видеть только оболочку Адольфа Гитлера. Но время может быть упущено. Во власти оказажутся враги рейха. И потому я считаю гуманным, заменить его именно сейчас, когда Германия как никогда сильна и рвётся к победе. Тем более, есть чьими руками это сделать. Естественно, забрав у них инициативу..
Шелленберг чуть не обмолвился. На самом деле он хотел сказать: «Пока Германия верит в нас».
Гиммлер усмехнулся, словно прочитал невысказанную мысль собеседника, снял пенсне и помассажировал кончиками пальцев переносицу. Помолчал. Вернулся в своё кресло. Сделал секундную паузу.
Он принял решение, – понял Шелленберг.
– К сожалению, вынужден признать, вы правы. – голос рейсфюрера звучал тихо, устало, – Фюрер действительно серьёзно болен. И мы не можем допустить, чтобы дело партии кануло в лету. К сожалению, наш фюрер, по причине своего заболевания, сейчас не в состоянии адекватно реагировать на то положение, в котором очутилась Германия. И потому, слышите, Вальтер, только по этой причине, я соглашаюсь с вашими словами. – Гиммлер вернул линзы на нос. Проверил, насколько плотно они прижались к переносице, – Что ещё дополнительно вы можете мне сообщить?
Шелленберг достал блокнот, принялся рисовать в нём геометрические фигуры. Гиммлер знал об этой черте своего подчинённого: нервные длинные пальцы всегда что-нибудь крутили, сжимали, рисовали…
– По моим данным в планы заговорщиков входит открыть наш фронт перед неприятелем на Западном направлении. С данной целью во Францию несколько дней назад отправились люди Клюге, чтобы получить согласие командующих участками фронта.
– Каковы результаты?
– Естественно, отрицательные.
– Командующие не хотят изменять фюреру?
– Это не самая веская, как выяснилось, причина. Они не желают отправляться на Восточный фронт.
Гиммлер усмехнулся:
– Совсем немного понадобилось времени, чтобы красные внесли такую смуту в наши ряды. Плохо, Вальтер. Все они, генералы, наши товарищи. Боевые товарищи. Но, – Гиммлер хлопнул рукой по столу, – боевой товарищ – не только твой друг и воспитатель, но и твой судья. И если твой друг ведёт себя недостойно, мы должны сказать ему – уходи. А если он, к тому же, запятнал позором, трусостью форму офицера, наш долг, в лучшем случае дать ему пистолет с одним патроном и время на выстрел. А военные… Они ведь и предназначены для выполнения воинского долга. Всё остальное – предательство. Восточный фронт – не ссылка, а выполнение своих прямых воинских обязанностей. – Гиммлер несколько раз сжал узкую, холёную руку в кулачок, таким образом, снимая нервное напряжение. – Продолжайте.
– По последним донесениям из штаба Роммеля, фельдмаршал разработал план сепаратной капитуляции на своём участке фронта. Есть основания предполагать, он собирается открыть союзникам в ближайшее время линию обороны. До начала …
Шелленберг попытался подобрать нужное слово, но Гиммлер остановил его речь движением руки:
– А вот это плохо. Очень плохо. Роммель – сильная личность. Он умеет вести за собой. Достаточно вспомнить, как он провёл операцию в Африке. А потому, фельдмаршал не имеет права на самостоятельную деятельность. Тем более, его ни в коем случае нельзя пускать в Берлин. В чём конкретно заключён план капитуляции? Когда он собирается капитулировать?
– Пока не знаем. – Шелленберг сделал ударение на слове «пока», – Но я не думаю, что они будут оттягивать. Оптимальный срок – конец лета. И то, я бы на его месте поспешил. Русские наступают слишком стремительно. На Западе данным фактом обеспокоены.
– На Западе много чем недовольны. – Гиммлер нервно взмахнул рукой, – Следовало быть кое-кому посговорчивее год назад, когда мы им протягивали руку. И сейчас некоторые проблемы были бы решены. Благодарю за информацию, Вальтер. По крайней мере, теперь мы знаем, от чего следует отталкиваться. А теперь займёмся конкретикой. Во-первых, меня интересует Роммель.
Шелленберг вопросительно посмотрел на рейхсфюрера.
– Нет, Вальтер. Никаких прямых действий. – Гиммлер сделал ударение на слове «прямых». – Роммель слишком популярен в войсках. Обострение отношений с вермахтом, перед предстоящими событиями, ни к чему. Несчастный случай. Только несчастный случай! Автокатастрофа, например. Думаю, мне вас учить не надо. Во-вторых, установите контакт со спецслужбами союзников. Естественно, американских. Американцы – деловые люди. Страна без прошлого. Они не держатся за своё эго, в отличии от старухи – Европы. С ними легче разговаривать, договариваться. Проведите глубокий первичный зондаж.
Шелленберг услышал свои собственные слова, произнесённые им в сорок втором году. Гиммлер их запомнил. Слово в слово.
– Но, Вальтер, моё имя в переговорах пока упоминать не следует. Рано. – Трус, – мелькнуло в голове Шелленберга. – В третьих. Следует установить точную дату акции. И исполнителей.
– Мой рейхсфюрер, я этим займусь немедленно.
– И постарайтесь справиться так, чтобы никто не смог сопоставить нас с заговорщиками. Мы должны находиться в стороне. И ещё. Как вы отнесётесь к тому, если мы привлечём к нашему плану Мюллера?
Шелленберг почувствовал, как у него вспотели ладони рук.
– Мой рейхсфюрер, я знаю, что не должен давать вам советы, но, на мой взгляд, нам не следует искать помощи у гестапо. Мы можем самостоятельно провести зондаж в военных кругах и выяснить необходимую информацию.
– А как быть с ликвидацией «недовольных»? – Гиммлер проследил за реакцией Шелленберга. Вон, как глаза загорелись. Ненависть, конечно, отличный инструмент в хороших руках, но не сегодня. Заговорщиков придётся уничтожать, в прямом, физическом смысле. И Шелленберг с такой задачей не справится. Неженка. За всю войну лично убил только двоих. Да и то, в силу обстоятельств. – Нет, Вальтер, гестапо – Мюллера следует вводить в игру в ближайшее время. Он не любит, когда его держат за дурака. А ваши личные отношения, бригаденфюрер, оставьте на будущее. Меня интересует результат, а не склоки между моими подчинёнными. Так что, в случае необходимости, я требую, вы хорошо слышите, требую ваших совместных действий. Вы меня поняли?
– Да, господин рейхсфюрер! Но позвольте с вами не согласиться. – Шелленберг встал, одёрнул китель и вытянулся по стойке «смирно». – Мюллер, конечно, человек ответственный. И с подобной задачей он справится. Но в нашем случае, я бы ему не доверял. Сколько донесений из его ведомства пришло к нам по поводу готовящегося покушения? Лично я не видел ни одного. О чём это говорит? О том, что, либо группенфюрер не считает готовящееся мероприятие серьёзным, и заслуживающим внимания. Во что лично я не могу поверить. Либо, он взял под свой контроль действия заговорщиков, и только ждёт результата их подготовки. То есть, дублирует наши действия. А потому, предлагаю пока его не задействовать в нашей схеме. Пусть действует самостоятельно. А мы за ним проследим.
– Что ж, – Гиммлер тоже поднялся. – Может вы и правы. Согласен. Мы не станем привлекать Мюллера. Пока не станем. Однако, Вальтер, если только возникнет необходимость в его людях, и в нём самом, то привлечём. И безо всяких разговоров.
– Фамилия, имя, отчество?
– Курков Александр Петрович.
– Год рождения?
– Тысяча девятьсот восьмой.
– Место рождения?
– Хутор Михайловский Нежинского района Черниговской области.
– Отец?
– Курков Пётр Славович. Учитель церковно – приходской школы. Скончался в одна тысяча девятьсот семнадцатом году.
– Мать?
– Куркова Ульяна Ивановна, домохозяйка. Умерла через два года после отца.
– Образование?
– Семь классов.
– Семейное положение?
– Холост.
Следователь прихлопнул ладонью муху, и брезгливо стряхнул её на пол:
– Чем занимались до войны?
– Работал по хозяйственной части. На складе.
– Каком складе?
– Склад исподнего белья, прошу прощения за подробности. При Васильковском управлении райторга.
– Значит, воровали?
– Никак нет. Работал честно, за что был награждён почётной грамотой.
– А я говорю воровал… Почему оказался в городе?
– Получил тяжёлое ранение. Лежал в госпитале. Вот документ перед вами. Отпуск.
– К какой партии принадлежите?
– Беспартийный.
– Имя жены?
– Холост.
– Год вступления в партию?
– Беспартийный.
– Воинская специальность?
– Пехота. Пулемётный расчёт.
– Любимая еда?
– Борщ.
– Украинский?
– А что, есть казахский борщ?
– Вопросы задаю я. Отец посещал церковь?
– Да.
– В каком госпитале проходили лечение?
– Эшелон А-47.
– В каком полку проходили службу…
Курков устало отвечал на вопросы. Допросы шли, каждый день по пять – шесть часов. Если делал ошибку в ответе, ставились дополнительные два часа. Потом тридцать минут на обед, двадцатиминутный отдых, и к стенду. Стрельба из различных видов оружия. Автомат, пистолет, наган, бердан, самострел.… Потом метание ножей, топоров, вилок. Борьба, бокс….
Утром снова:
– Фамилия, имя, отчество…
– Курков Александр Петрович….
– Курков, о чём задумались? – офицер положил на стол пачку сигарет, зажигалку. Встал, потянулся.
– О превратности жизни.
– В смысле?
– В том смысле, что я еле сбежал из Совдепии, а теперь усиленно готовлюсь туда вернуться.
– Боитесь?
– Нет. Какая разница, где подыхать.
– С такими настроениями вас могут не пустить на задание.
– Значит, дольше проживу.
Офицер прикурил, глубоко втянул в себя дым и тугой струёй выпустил его через ноздри. Курков усмехнулся:
– Вы курите прямо как у нас.
– А что я ещё делаю, как у вас?
– Многое. Вот только в вопросах допускаете некоторые ошибки.
– Например.
– Вы спросили, к какой партии я принадлежу. Так там не говорят. У нас бы просто сказали: партийность.
– Учту. Кстати, почему вы решили, что вас отправят назад в совдепию?
– А куда меня ещё могут послать?
– Логично. Хорошо, предположим, вы вернулись в Россию. Что вас там ожидает, в случае ареста?
Русский усмехнулся:
– В лучшем случае – тюрьма. Но этого не будет. Если бы поймали за прошлые дела, то один разговор. А так, я понимаю, меня готовят к диверсионной деятельности, а за это везде «вышка».
– Вы имели в виду расстрел?
– Почему только расстрел. Петля. Удавка в руке сокамерника. Да просто сапогами забьют.
Инструктор затушил окурок:
– В чём-то вы правы. Там, – офицер неопределённо махнул рукой, – всё будет зависеть только от вас. А уж выживать, как я понял, вы умеете. Курков, я с вами работаю три месяца. И сегодня вы впервые, как это у вас говорят, завыли…
– Заскулил.
– Верно. – следователь протянул курево «арестованному». – Неужели есть отличие?
– Воют от отчаяния. Скулят от бессилия.
– Курков, вы и бессилие – понятия несовместимые.
– Сам себе удивляюсь. – подследственный кивнул на стакан и графин с водой, – Позволите?
Обер – лейтенант жестом дал разрешение.
Курков тяжело поднялся, подошёл к столу, налил в стакан воду, выпил и произнёс:
– Будь вы сейчас настоящим следователем, господин обер – лейтенант, лежать бы вам на полу с проломленным черепом.
– Считайте, что прошли ещё один тест. – обер – лейтенант Грейфе прищёлкнул пальцами правой руки, – А вы понравились нашему шефу.
– Которому из них. За последние месяцы меня столько человек рассматривало, что я сам себе стал напоминать обезьяну в зоопарке.
– Вы бывали в зоопарке? Где?
– В Киеве.
– Сейчас нет Киева. И нет зоопарка. А штурмбанфюрер Скорценни есть. Вот ему то вы и понравились……
Встреча со Скорценни состоялась в мае. Через два месяца после того, как его начали обучать диверсионной деятельности.
Куркову и раньше доводилось слышать о любимце фюрера. Герой нации действительно оказался таким, каким его описывали на словах и в газетах: мощным, подтянутым, высоким, с открытым большим лбом, со шрамом на левой щеке, цепким, оценивающим взглядом.
Ценит себя мужик, – Куркову Скорценни понравился. Достойный противник. Штурмбаннфюрер СС, инженер по образованию, а ныне командующий 150 – й танковой бригадой СС, указал ему на стул, напротив себя. Тогда между ними находились большой письменный стол и переводчик.
Скорцени не менее оценивающе окинул взглядом своего собеседника, и, без всякого приветствия начал:
– Я не люблю предателей. И не только Германии. Впрочем, у рейха нет предателей. У него есть только враги. Явные и скрытые. Я не люблю предателей, как явление. Вы меня понимаете? – Курков кивнул в ответ, – Предатель – существо мелкое, обречённое. Мелкое, в своём духовном состоянии, обречённое в физическом. Политов, вы предатель?
Вопрос прозвучал резко и неожиданно.
– Нет, – подследственный не знал, как обращаться к своему собеседнику, и потому решил отвечать коротко и безлико. – Я не предатель.
– Вы постоянно врёте, господин Политов. Сначала утверждали, что являетесь лейтенантом Красной Армии Шевцовым. И перебежали к нам, в страхе перед наказанием НКВД, за невыполненное задание по обеспечению солдат продуктами питания. Так?
Переводчик переводил точно, слово в слово. Курков в ответ промолчал.
– Ещё тогда мы выяснили, что со стороны русских действительно сбежал один человек, а не был заслан к нам людьми НКВД. После, нам понадобилось некоторое время, чтобы выяснить причину вашего побега. Вы ничего не хотите нам сказать? К примеру, за что были осуждены?
Курков сидел, опустив голову.
Скорценни вскинул руку, посмотрел на часы:
– Господин перебежчик, у вас ровно тридцать минут, чтобы поведать нам свою историю. Правдивую историю.
Курков сжал пальцы рук. Ну вот, началось…
– Я – Политов Михаил Самойлович. Командир Красной Армии. Действительно сидел, по политическим соображениям…
Скорценни жестом остановил его речь. Переводчик отреагировал по-своему:
– Штурмбаннфюрер СС, господин Скорценни дал вам тридцать минут, чтобы вы рассказали правдивую историю. Он недоволен тем, что вы нас обманываете.
Курков с недоумением посмотрел на переводчика:
– Почему вы решили, что вас водят за нос?
– Я знаком немного с русским языком, и знаю, что значит «водить за нос». Посмотрите на стол, господин Политов.
Курков снова обернулся к Скорценни и увидел перед ним папку серого цвета с тесёмочками с правого боку. А ведь её не было, – мелькнула мысль.