Виана: Гармония и война

Я слезла с Эрика и села на диван. Эрик подхватил Лорен и поставил раком на диван, быстро вошел в нее. Она прогибалась и тихо стонала, иногда ее глаза становились кошачьими и стон превращался в кошачий рык. Эрик привык к этому и его возбуждало это. Я взяла вино и начала танцевать. Удовольствие сменилось пустотой внутри. Прекрасный, страстный секс с двумя самыми близкими людьми, но той самой любви нет внутри. Мимолетная мысль, вырвавшая меня из момента, оборвалась оргазмом Лорен, которая зарычала и начала вырываться из объятий Эрика, который сильнее прижал тело Лорен к дивану, не давая вырваться и закончить свое дело. Она прекратила рычать и снова застонала, как обычная женщина. Он вышел из нее, поцеловал ее и подошел ко мне. Я отдала ему бокал, спустилась вниз и начала сосать его член, втягивая и страстно желая доставить ему удовольствие, я помогала руками, глубоко заглатывала, и вот он схватил меня за волосы и прижал мою голову к себе кончая, я замерла, ощущая горьковато слизкий вкус на языке. Я все проглотила и села на корточки. Эрик наклонился, поцеловал меня и отдал бокал с вином. Лег на ковер и закрыл глаза…

Свет камина мешался с музыкой, комната стала только светом, звуком и близостью, соул кончился, а пластинка всё крутилась вхолостую, шурша иглой по дорожке, и никто из нас не встал, чтобы её остановить.

РИСУНОК ЛЕА

Я проснулась и сразу поняла: Эрик уже уехал. Его сторона кровати была холодной, аккуратно заправленной, будто он и не ложился. Он всегда делал так — исчезал рано, почти незаметно, зная мою странную особенность: по утрам я не люблю, когда кто-то рядом дольше, чем нужно. Ночью — да. Утром — нет.

На кухне уже горел свет.

Лорен стояла у плиты, собранная и спокойная, в длинной рубашке. Кофе варился, наполняя дом густым, бодрящим запахом. Она резала фрукты, точно и экономно, как будто это тоже была одна из её профессиональных привычек — не тратить лишних движений.

— Он уехал, — сказала она, не оборачиваясь.

— Я знаю, — ответила я, подходя ближе и беря вторую чашку.

Мы работали молча, легко угадывая ритм друг друга. Я достала яйца, хлеб, сливочное масло. Она — сковороду, мёд, йогурт. В этом было что-то почти семейное, хотя мы никогда не называли нашу компашку этим словом вслух.

За окном утренний свет отдавал свежестью. Озеро ещё дышало прохладой, над водой стелился лёгкий туман. Суббота. День, в котором не было обязательств.

— Сегодня без дел, — сказала Лорен, наконец взглянув на меня. — День-тюлень?

Я кивнула.

— Согласна бездельничать.

— Именно.

Как будто в ответ на это слово сверху раздался звук шагов — сначала неуверенных, потом быстрее. Леа появилась в дверях кухни в пижаме, с растрёпанными волосами и сонными глазами.

— Доброе утро, — пробормотала она и тут же зевнула, не прикрывая рот.

— Доброе утро, принцесса, — сказала я.

— А где Эрик?

— Он уехал ловить рыбу для других принцесс, — усмехнулась Лорен.

Леа приняла объяснение без вопросов, забралась на высокий стул и стала болтать ногами, наблюдая за нами с тем вниманием, с каким дети следят за чем-то важным и вкусным.

Кухня снова наполнилась звуками: шипение масла, тихая музыка из колонки, стук ножа о доску. Было просто, хорошо и без напряжения.

После завтрака дом медленно разошёлся по своим дневным ролям.

Лорен надела лёгкую куртку, завязала волосы и помогла Леа обуться. Леа носилась по дому, собирая «самое важное» — палку, камешек странной формы и маленький бинокль, в который всё равно почти никогда не смотрела.

— Мы пойдём к озеру, — сказала Лорен уже у двери. — А потом в лес.

— И уток! — добавила Леа. — Мы будем считать уток.

— Считайте аккуратно, — улыбнулась я. — Не потеряйте ни одну.

Дверь закрылась. Остались тишина, свет и ощущение, что дом на мгновение выдохнул.

Я поднялась в мастерскую.

Это была моя комната — светлая, с большими окнами, пахнущая холстами, краской и старым деревом. Здесь время всегда текло иначе. Я поставила чистый холст на мольберт, не задумываясь, что именно собираюсь рисовать. Я просто знала — мне нужно рисовать.

Кисть легла в руку сама.

Я не выбирала сюжет. Не искала форму. Цвета появились раньше мысли. Тёплые, глубокие, живые. Первым возникло движение — и только потом линия. Я работала быстро, не останавливаясь, будто тело помнило что-то, чего разуму знать не полагалось. Когда я наконец остановилась, прошло гораздо больше времени, чем мне казалось. Я смотрела на картину и не сразу поняла, что именно вижу. На холсте была я. Не буквально, но безошибочно. Женская фигура в танце. Тело изогнуто, словно подчиняется музыке, которую невозможно услышать. Волосы разлетаются, платье будто соткано из света и тени. В этом танце не было кокетства, только движение и свобода.

Я не помнила, как рисовала это. Ни первого, ни последнего мазка.

Картина жила. Я почувствовала это — воздух в мастерской стал плотнее, теплее. Линии на холсте едва заметно дрогнули, словно фигура на секунду продолжила движение, прежде чем снова застыть. Я отступила на шаг, ощущая лёгкое головокружение. В груди — странную пустоту, будто часть меня осталась там, по ту сторону холста.

— Почему танец?.. — прошептала я.

Ответа не было.

Снаружи донёсся далёкий смех Леа, плеск воды, шорох листвы. Мир жил своей жизнью. А я стояла перед картиной и вдруг ясно поняла: я рисую то, что уже происходит…

Я не видела этого своими глазами — и всё же знала каждое движение, каждый звук, будто была там.

Лорен шла вдоль берега, босиком, неся кеды в руке. Песок был ещё прохладным после ночи, вода — гладкой, с редкой рябью. Леа бежала впереди, перепрыгивая с камня на камень, считая уток вслух, с той серьёзностью, с какой дети берутся за по-настоящему важные дела.

— Одна… две… нет, подожди, эта тоже считается?

— Считается всё, что крякает, — ответила Лорен, улыбаясь.

Леа остановилась у самой кромки воды, присела на корточки и начала водить пальцем по влажному песку. Сначала — просто линии. Круг. Потом ещё один. Лорен не обратила внимания сразу — эта девочка всегда что-то рисует. Это было естественно. Безопасно.

Но потом что-то изменилось.

Леа перестала считать уток. Вдруг она резко замолчала. Лорен почувствовала это мгновенно и обернулась.

— Леа?

Девочка не ответила. Она была сосредоточена так, как не бывает в игре. Палец двигался быстрее, точнее. Линии становились глубже, чётче, словно песок сам расступался под её рукой. Фигура на земле была странной — не зверь и не человек. Изломанная форма, много углов там, где их не должно быть. Пустота в центре.

Лорен почувствовала холод.

— Леа, солнышко, — сказала она спокойно, делая шаг ближе. — Что ты рисуешь?

Леа подняла на неё глаза. Они были другими: отсутствующими и тёмными.

— Оно попросило, — сказала она просто.

Песок дрогнул.

Сначала едва заметно, как от дыхания. Потом — сильнее. Линии начали темнеть, углубляться, будто кто-то вычерчивал их изнутри. Из фигуры поднялся влажный, тяжёлый воздух, пахнущий илом и чем-то старым.

Лорен отреагировала мгновенно. Она рванулась к Леа, схватила её за плечи, потянула назад.

— Нет.

Фигура на песке поднялась не полностью, но достаточно, чтобы обрести объём. Песок стекал с неё, словно кожа. Вода у берега взбурлила, утки с криком взлетели, разбивая тишину крыльями.

Леа закричала от испуга. Лорен прижала её к себе, разворачиваясь корпусом между девочкой и тем, что рождалось из песка. Внутри неё вспыхнул знакомый, опасный импульс — пантера. Инстинкт. Сила, от которой она всегда старалась держаться подальше.

— Закрой глаза, — резко сказала она Леа. — И не смотри. Что бы ни случилось.

Фигура дёрнулась вперёд. И в этот самый момент я почувствовала это. В мастерской, стоя перед своей картиной, я вдруг ощутила резкий удар — будто кто-то рванул меня за грудь изнутри. Воздух сгустился. Кисть выпала из руки.

Я развернулась, даже не понимая, куда смотрю, и прошептала имя дочери — с такой силой, что оно сорвалось с губ почти криком.

Что-то случилось, и времени почти не осталось. Я появилась между ними раньше, чем поняла, как. Между Лорен и тем, что поднималось из песка.

Существо уже тянулось к ним. Оно было не до конца оформленным, но этого хватало: слишком много углов, пустые провалы вместо глаз, движение — рваное, неправильное. Оно не имело намерений в человеческом смысле. Только импульс. Тягу. Голод.

Лорен замерла, прижимая Леа к себе. Я почувствовала, как в ней рвётся наружу пантера — отчаянно, болезненно, почти неконтролируемо.