Мальчик, который чинил звёзды

Глава 1. Мальчик, который чинил часы

В мастерской пахло маслом, деревом и старым железом. Этот запах Эш знал с самого детства — он помнил его даже раньше, чем научился ходить. Отец всегда говорил: «Часовщик должен узнавать свои часы по запаху. Если пахнет пылью — их давно не заводили. Если пахнет маслом — кто-то о них заботился. А если не пахнет ничем — значит, часы умерли».

Эш сидел на табурете у верстака, поджав одну ногу под себя, и держал в руках большую отцовскую лупу. Она была тяжёлая, с бронзовой оправой, и на ней осталась вмятина — след от того дня, когда отец уронил её на пол и долго потом ворчал, что «такие вещи не прощают небрежности». Эш провёл пальцем по вмятине. Она была гладкая, как речная галька.

На верстаке перед ним лежали настенные часы. Большие, с маятником, с деревянным корпусом, украшенным резьбой. Отец сделал их за год до смерти — самые красивые из всех, что выходили из этой мастерской. Он называл их «Часами для короля», хотя никто из королевского дворца их никогда не видел. Просто отец мечтал, что однажды их повесят на башне главного замка, и они будут отбивать время для всего королевства.

Отец умер год назад. Часы так и остались незаконченными. Они стояли в углу мастерской, накрытые старой простынёй, и Эш каждый день проходил мимо них, стараясь не смотреть. Смотреть было больно. Но сегодня он всё-таки решился.

Он снял простыню. Пыль взметнулась в воздухе, закружилась в луче утреннего солнца, пробившегося сквозь маленькое окошко. Эш закашлялся, махнул рукой, разгоняя пыль. Часы были тёмные, тусклые, но целые. Маятник стоял неподвижно. Стрелки замерли на половине седьмого.

— Ну что, — тихо сказал Эш. — Давай попробуем.

Он взял отвёртку. Потом подумал и отложил её. Взял маленькие щипцы. Потом снова отложил. Он знал, что отец всегда начинал с другого. Отец сначала слушал. Он прикладывал ухо к часам и слушал — даже если они молчали. «Молчание — это тоже звук, — говорил он. — Просто надо уметь его услышать».

Эш приложил ухо к деревянному корпусу. Он ничего не услышал. Только своё собственное дыхание и где-то далеко за окном — как ругается соседка тётя Марта на своего кота. Потом он услышал, как во дворе Грим и Гром, сводные братья, спорят о чём-то. Потом — как скрипнула дверь на кухне: мачеха вышла во двор.

И тогда, под всеми этими звуками, он уснул что-то ещё. Слабое, тонкое, как комариный писк. Что-то внутри часов ещё жило. Оно ждало.

Эш открыл заднюю крышку. Внутри был механизм — сложный, как паутина, как звёздная карта. Отец любил говорить, что часы — это маленькая вселенная: шестерёнки, как планеты, пружины, как ветры, маятник, как время. Эш провёл пальцем по шестерёнкам. Большинство были целы. Но одна — маленькая, почти незаметная — выпала из гнезда и лежала на дне корпуса.

— Вот ты где, — прошептал Эш.

Он взял её щипцами. Шестерёнка была обычная, стальная, немного потускневшая. Эш повертел её в руках, потом посмотрел на гнездо. Оно было чуть шире, чем нужно. «Отец не успел подогнать, — подумал Эш. — Он всегда говорил: если шестерёнка не встаёт идеально — виноват не механизм, виноват мастер».

Эш взял напильник. Он работал медленно, осторожно, боясь испортить. Прошло, наверное, полчаса, прежде чем он решил, что гнездо готово. Он вставил шестерёнку. Она встала идеально. Он повернул её пальцем — она пошла. Потом ещё одна, и ещё. Механизм ожил, зашуршал, задвигался. Эш затаил дыхание.

И тут что-то произошло.

Маятник качнулся. Сам, без толчка. Стрелки дрогнули. И вдруг — вместо того, чтобы показывать время, часы начали показывать что-то другое. В стекле, за которым обычно прятался циферблат, поплыло изображение. Эш отшатнулся, но не смог отвести взгляд.

Он увидел зал. Огромный зал с высокими потолками, с люстрами из свечей, с колоннами из белого камня. Играла музыка — тихая, далёкая, как из другой комнаты. Люди в красивых одеждах кружились в танце. А на балконе, в стороне от всех, сидела девушка. У неё были тёмные волосы, собранные в небрежную косу, и она смотрела не на танцующих, а вверх — на звёзды. В её руках был какой-то прибор. Телескоп? Эш никогда не видел телескоп вживую, только на картинках в отцовской тетради.

Девушка повернула голову. На секунду ему показалось, что она смотрит прямо на него. Потом изображение дрогнуло, поплыло и исчезло.

Стекло снова стало просто стеклом. За ним — циферблат, стрелки, маятник. Но часы остановились. Маятник замер. И где-то внутри, глубоко в механизме, что-то щёлкнуло — тихо, печально, как будто сломалось что-то важное.

— Нет, нет, нет, — забормотал Эш. Он схватил отвёртку, начал разбирать часы. Он искал поломку. Но механизм был цел. Все шестерёнки стояли на местах. Пружины не лопнули. Маятник не погнулся.

И только в самом центре, там, где обычно находится главная шестерёнка, он увидел её. Маленькую, размером с ноготь. Стеклянную. Она слабо светилась — тёплым, золотистым светом, как будто внутри неё горела крошечная свеча.

Эш никогда не видел ничего подобного. Отец никогда не показывал ему стеклянных шестерёнок. В тетрадях, которые Эш перечитывал сотни раз, о них не было ни слова. Но где-то глубоко внутри он понял: это не случайность. Часы показали ему видение не просто так. Эта шестерёнка — не просто деталь. Она что-то значит.

Он осторожно вынул её. Она была тёплая. Тёплая, как рука. Эш сжал её в кулаке и почувствовал, как тепло разливается по пальцам, поднимается по руке, доходит до сердца. На секунду ему стало спокойно. Как будто кто-то большой и добрый положил руку ему на плечо.

А потом за окном затрубил рог.

Эш вздрогнул, спрятал шестерёнку в карман и выглянул в окно. По улице ехал всадник в королевской ливрее. За ним — ещё двое. Они трубили в рога и кричали:

— Слушайте! Слушайте! Королевский указ!

Люди выбегали из домов. Эш тоже выбежал — на крыльцо, босиком, забыв про обувь. Во дворе уже стояли мачеха и братья. Мачеха вытирала руки о фартук. Грим и Гром, близнецы, толкались и пытались занять место получше.

Всадник остановился на площади. Он развернул свиток и начал читать громким, торжественным голосом:

— По воле его величества короля Аврелия Августейшего! Через тридцать дней во дворце состоится бал в честь дня рождения её высочества принцессы Лиры! На бал приглашаются все достойные юноши и девушки королевства! Её высочество выберет себе супруга!

Толпа ахнула. Кто-то закричал от радости. Кто-то заплакал. Грим и Гром переглянулись и начали драться — кто первый пойдёт на бал.

Но Эш смотрел не на них. Он смотрел на второго всадника. Тот держал в руках другой свиток, и лицо у него было хмурое.

— Также, — продолжил первый всадник, — его величество сообщает о беде, постигшей королевство. Главные водяные часы, которые орошают поля и подают воду в города, сломаны. Мастера не могут их починить. Если часы не запустить в течение тридцати дней — вода уйдёт из шлюзов, поля засохнут, и королевство останется без урожая.

Толпа затихла. Люди переглядывались. Кто-то прошептал: «Без урожая — значит, без хлеба». Кто-то заплакал.

Второй всадник развернул свой свиток:

— Канцлер Мортимер, первый советник его величества, объявляет: вода будет подаваться по расписанию. По два часа утром и по два часа вечером. Кто не успел набрать — сам виноват. Канцлер заботится о порядке и призывает всех сохранять спокойствие.

— Это как же — сам виноват? — возмутилась тётя Марта. — У меня шестеро детей!

Всадники не ответили. Они развернули коней и уехали. Толпа начала расходиться, гудя, как потревоженный улей.

Эш стоял на крыльце и смотрел им вслед. В кармане у него теплела стеклянная шестерёнка. А в голове звучали слова отца: «Главные часы можно починить. Но нужен тот, кто умеет слушать звёзды».

— Эш!

Он обернулся. Мачеха стояла рядом, скрестив руки на груди. Она была высокая, худая, с острым лицом и усталыми глазами. Когда-то, очень давно, она улыбалась. Эш помнил это смутно, как сон. Теперь она не улыбалась почти никогда.

— Ты почему не работаешь? — спросила она.

— Я работал, — ответил Эш. — Я починил часы отца.

— Починил? — Мачеха прищурилась. — И что, они идут?

Эш опустил глаза.

— Нет. Не идут.

— Вот именно, — сказала мачеха. — Ничего ты не починил. Как всегда. Только время тратишь на своё... — она махнула рукой, не найдя слова, — на свои глупости.

— Госпожа Гардения, — тихо сказал Эш. — А бал... Мы пойдём?

Мачеха замерла. Потом медленно повернулась к нему.

— Мы? — переспросила она. — Мы — это кто?

— Ну... вы. И Грим с Громом. И я.

Мачеха посмотрела на него так, как будто он сказал что-то неприличное.

— Ты? — сказала она. — Ты — на балу? В королевском дворце? Среди благородных господ?

— Я мог бы...

— Что ты мог бы? — перебила она. — Ты — сын часовщика. Ты — мальчик, который живёт из милости в моём доме. Ты — тот, кто должен быть благодарен за то, что его не выгнали на улицу. И ты хочешь на бал?

Эш молчал. Он смотрел на свои босые ноги, на пыль под ними, на трещину в доске крыльца. Он знал, что спорить бесполезно. Он знал это уже год.

— Грим и Гром пойдут, — сказала мачеха. — Они — мои сыновья. Они — благородные. А ты... — она помолчала. — А ты останешься дома. И чтобы я не слышала больше этих глупостей.

Она повернулась и ушла в дом, хлопнув дверью. Грим и Гром, стоявшие неподалёку, захихикали.

— Слышал, Пепел? — сказал Грим. — Тебе нельзя на бал. Потому что ты — никто.

— Оставь его, — сказал Гром. Он сказал это тихо, почти шёпотом, чтобы брат не услышал. Но Эш услышал.

Он поднял голову. Гром смотрел на него — не зло, не насмешливо. Просто смотрел. Потом отвернулся и пошёл за братом.

Эш остался один на крыльце. Ветер шевелил его волосы. Где-то вдалеке, на рынке, снова закричали — кто-то ругался из-за воды. Потом крик стих. Потом снова начался.

Эш достал из кармана стеклянную шестерёнку. Она всё ещё светилась — слабо, но ровно. Тёплая. Как будто живая.

— Ты что-то значишь, — прошептал он. — Я не знаю, что. Но ты что-то значишь.

Он подумал о часах отца. О видении — о зале, о музыке, о девушке с телескопом. О словах отца: «Нужен тот, кто умеет слушать звёзды».

Он подумал о главных часах. О тридцати днях. О том, что если их не починить — поля засохнут, и люди начнут уезжать. Уедут соседи. Уедет тётя Марта с шестью детьми. Уедет Тим, соседский мальчик, который сегодня утром просил починить колодец.

Эш не мог починить колодец. У него не было деталей. Но, может быть, он мог починить что-то большее.

Он сжал шестерёнку в кулаке. Она была тёплая. Она была его.

— Ладно, — сказал он тихо, сам себе. — Я не знаю, как. Но я что-нибудь придумаю.

Он поднялся на ноги и пошёл в мастерскую. По дороге он прошёл мимо колодца. Колодец был сухой — Эш видел дно, покрытое илом и камнями. Когда-то, когда отец был жив, здесь была вода. Полная, холодная, чистая. Теперь — только сухая яма.

Эш остановился. Он посмотрел на колодец долгим взглядом. Потом посмотрел на шестерёнку в руке.

— Что-то значишь, — повторил он. — Значит, что-то можешь.

Он вошёл в мастерскую. Закрыл за собой дверь. И начал работать.

В углу стояли часы отца. Маятник замер. Стрелки показывали половину седьмого. Стеклянная шестерёнка слабо светилась в его кулаке — как маленькая звезда, которую кто-то поймал и спрятал в ладони.

Эш не знал, что будет дальше. Он не знал, как попасть на бал. Не знал, как починить главные часы. Не знал, кто такая девушка с телескопом и почему часы показали ему именно её.

Он знал только одно: он — часовщик. А часовщик не бросает сломанные вещи. Он их чинит.

Даже если на это у него тридцать дней.

Даже если для этого ему придётся попасть на бал, куда его не пускают.

Даже если для этого ему придётся стать кем-то другим.

Он сел на табурет, взял лупу отца и начал снова разбирать часы. Пыль кружилась в луче солнца. За окном кричали люди — из-за воды, из-за балa, из-за принцессы. А в мастерской было тихо. Тихо, тепло и спокойно.

Как будто кто-то большой и добрый положил руку ему на плечо.

Глава 2. Дом, где считают деньги

Утро началось с крика.

— Вода! Вода кончилась!

Эш проснулся на полу мастерской — он заснул прямо у верстака, положив голову на сложенные руки. Лупа отца лежала рядом, отвёртка выпала из пальцев и валялась под табуретом. Стеклянная шестерёнка была тут же, в кармане. Тёплая. Эш сжал её через ткань и прислушался.

Кричала тётя Марта. Её голос Эш узнал бы из тысячи — пронзительный, как пила по гвоздю.

— Вчера была вода! Сегодня нет! Что это за порядки?!

Эш поднялся, потянулся, хрустнув спиной. За окном занимался рассвет — серый, сырой, с низкими тучами. Осень в Аврелии всегда начиналась с дождей, но в этом году дожди шли редко. Слишком редко. Отец когда-то говорил: «Если звёзды не плачут осенью — весной земля будет плакать». Тогда Эш не понимал, что это значит. Теперь начинал понимать.

Он вышел во двор. Тётя Марта стояла у колодца с ведром, на дне которого блестела тонкая плёнка воды — на палец, не больше. Вокруг неё собирались соседи. Кто-то ругался, кто-то вздыхал, кто-то просто стоял и смотрел в сухую яму, как будто ждал, что вода появится сама.

— Эш! — тётя Марта заметила его. — Скажи, ты можешь починить колодец?

Эш подошёл. Заглянул вниз. Дно колодца было сухое, покрытое илом и камнями. Ворот, который поднимал ведро, скрипел, но работал. Верёвка была цела. Проблема была не в колодце. Проблема была в воде.

— Не могу, — сказал Эш. — Колодец в порядке. Просто воды нет.

— А почему нет?

— Потому что главные часы не качают воду. Они сломаны.

Тётя Марта всплеснула руками:

— Так почини их! Ты же часовщик!

— Я... — Эш запнулся. — Я не могу. Они огромные. Они в замке. Меня туда не пустят.

— Не пустят, — эхом повторила тётя Марта. — А мы тут без воды сидим. Шестеро детей, Эш. Шестеро! Чем я их поить буду?

Эш не знал, что ответить. Он смотрел на её руки — красные, потрескавшиеся, с обломанными ногтями. Она работала прачкой. Стирала чужое белье с утра до ночи. И теперь у неё не было воды, чтобы стирать.

— Я что-нибудь придумаю, — сказал Эш.

Он сам не знал, зачем это сказал. Слова вырвались раньше, чем он успел подумать. Но тётя Марта посмотрела на него — и в её глазах что-то дрогнуло. Не надежда. Просто... что-то.

— Придумай, — сказала она. — Придумай, милок. А то совсем пропадём.

Эш кивнул и пошёл в дом. По дороге он думал о главных часах. Он никогда их не видел — только на картинке в отцовской тетради. Огромные, в три человеческих роста, они стояли в подвале королевского замка. Внутри — сотни шестерёнок, пружин, рычагов. Они управляли водой: открывали и закрывали шлюзы, наполняли каналы, поднимали воду из подземных рек в городские колодцы. Без них Аврелия превратится в пустыню.

Отец говорил, что главные часы — не просто механизм. Это сердце королевства. И оно перестало биться.

На рынке было тесно и шумно.

Эш пришёл туда за хлебом — мачеха дала ему три медяка и список: хлеб, соль, лук, свеча. Она всегда давала список. Она не доверяла ему запоминать. «У тебя голова забита глупостями», — говорила она. Эш не спорил.

Рынок гудел. Люди толкались у прилавков, спорили, ругались. У водяной бочки, стоявшей в центре площади, собралась толпа. Бочка была почти пустая — на дне плескалось что-то мутное. Продавец воды, толстый мужчина в кожаном фартуке, разводил руками:

— Два медяка за кружку! Два медяка!

— Вчера было два медяка за ведро! — закричал кто-то.

— Вчера была вода! Сегодня нет! Хотите — берите, не хотите — уходите!

Эш протиснулся мимо. Он не мог купить воду — у него не было лишних денег. Три медяка мачехи предназначались на хлеб и соль. Он купил хлеб у знакомой булочницы, которая молча отдала ему буханку и даже не взяла денег за соль.

— Возьми, — сказала она. — Всё равно скоро всё засохнет.

Эш хотел возразить, но не нашёл слов. Он взял соль, поблагодарил и пошёл дальше.

На площади герольд читал указ. Эш остановился. Герольд был молодой, с громким голосом и красным лицом. Он развернул свиток и читал медленно, по слогам, чтобы все поняли:

— По воле канцлера Мортимера, первого советника его величества! В связи с нехваткой воды в королевстве устанавливается новое расписание! Вода будет подаваться в городские колодцы два раза в день: с шести до восьми утра и с шести до восьми вечера! В остальное время колодцы будут закрыты!

Толпа загудела. Кто-то закричал:

— А если я на работе? А если я не успею?

Герольд не обратил внимания. Он продолжил:

— Канцлер Мортимер призывает всех сохранять спокойствие и порядок! Канцлер заботится о вас! Канцлер знает, что делает!

— Знает он, — пробормотал старик рядом с Эшем. — Знает, как свою родню пристроить.

Эш обернулся:

— Что вы имеете в виду?

Старик посмотрел на него — мутными, но хитрыми глазами.

— А ты не знаешь? Канцлер хочет выдать принцессу за своего племянника. Молодого, глупого, но с деньгами. Тогда он будет править королевством. А король — что? Король старый, слабый. Ему бы внуков нянчить, а не указы подписывать.

— А принцесса? — спросил Эш. — Она согласна?

Старик усмехнулся:

— Принцессы не выбирают, мальчик. Принцесс выдают.

Он ушёл, оставив Эша стоять с хлебом в руках. Эш смотрел ему вслед. Потом посмотрел на площадь — на людей, которые ругались из-за воды, на герольда, который читал указ с довольным лицом, на пустую бочку в центре. И подумал: «Принцесса, которую выдают замуж. Принцесса, которая не выбирает».

Он вспомнил видение. Девушка с телескопом. Тёмные волосы. Она смотрела на звёзды, а не на танцующих. Как будто искала что-то — не здесь, а там, наверху.

Может быть, это была она. Принцесса Лира. Девушка, которую выдают замуж.

Эш сжал шестерёнку в кармане. Она была тёплая.

Дома его ждали.

Мачеха сидела за столом в гостиной — той самой комнате, куда Эшу запрещалось входить без разрешения. Перед ней лежала книга с расходами, стопка монет и старый сундучок с документами. Она что-то считала, шевеля губами. Когда Эш вошёл, она подняла голову.

— Принёс?

— Да. — Эш положил на стол хлеб, соль, лук и свечу.

Мачеха пересчитала. Потом посмотрела на него.

— Сдача?

— Булочница не взяла за соль. Сказала — в счёт старого долга.

Мачеха прищурилась:

— Старого долга? Какого долга?

— Она не сказала.

Мачеха помолчала. Потом отложила монеты и снова уткнулась в книгу. Эш стоял в дверях, не зная, уйти или остаться.

— Госпожа Гардения, — начал он.

— Что?

— На рынке говорят... канцлер Мортимер хочет выдать принцессу за своего племянника.

Мачеха замерла. Её рука с пером остановилась. Она медленно подняла голову.

— Кто говорит?

— Люди. На рынке. Старик один сказал.

— Мало ли что говорят на рынке, — отрезала мачеха. Но что-то в её голосе изменилось. Эш не мог понять что. — Иди работай. У тебя полно дел.

Эш кивнул и вышел. Но перед этим он заметил: мачеха смотрела не на книгу. Она смотрела в окно. И в её глазах было что-то — не злость, не усталость. Страх.

Он поднялся в мастерскую. Сел на табурет. Достал из кармана шестерёнку, положил на верстак. Она светилась ровно, спокойно. Как маленькая звезда.

Он посмотрел на часы отца. Маятник замер. Стрелки показывали половину седьмого. Он снова разобрал их — медленно, вдумчиво. Искал что-то, что мог пропустить. И нашёл.

Под главной шестерёнкой, в самом низу корпуса, лежала сложенная вчетверо бумага. Она была старая, пожелтевшая, но целая. Эш развернул её. Это была страница из тетради отца — той самой, с чертежами «механики звёзд». Только эта страница была вырвана и спрятана.

На ней был чертёж. Не часов. Не механизма. Чертёж чего-то круглого, с лучами, как солнце. И подпись отцовским почерком:

«Главные часы можно починить. Но нужен тот, кто умеет слушать звёзды. Я не успел. Может, ты успеешь, сын».

Эш перевернул страницу. На обороте была ещё одна запись, сделанная торопливо, почти неразборчиво:

«Мортимер знает. Он не хочет, чтобы часы починили. Потому что тогда король вспомнит, кто настоящий хозяин королевства. Будь осторожен. Не доверяй никому. Даже тем, кто кажется добрым».

Эш замер. Он перечитал запись трижды. Потом посмотрел на шестерёнку. Потом на часы. Потом снова на записку.

— Отец, — прошептал он. — Что ты знал?

За дверью послышались шаги. Эш быстро спрятал бумагу в карман — туда же, где лежала шестерёнка. Дверь открылась. Вошёл Гром.

Он был один — без Грима. Это случалось редко. Близнецы всегда ходили вместе, как две половинки одного целого. Но иногда Гром уходил. Обычно — когда хотел что-то сказать, но не знал как.

— Ты чего? — спросил Эш.

Гром помялся. Потом подошёл ближе.

— Я слышал, как мама говорила с кем-то. По телефону. Ну, то есть... с посыльным. Она передала записку.

— Какую записку?

— Я не знаю. Я не читал. Но посыльный был от канцлера. Я видел печать.

Эш нахмурился:

— От канцлера?

— Ага. — Гром посмотрел на него. — Эш, а это правда, что ты хочешь починить главные часы?

Эш помолчал. Потом кивнул.

— Правда.

— А тебя пустят?

— Не знаю. Наверное, нет.

Гром опустил глаза. Потом сказал тихо:

— Я слышал, как мама сказала посыльному: «Передайте канцлеру, что мальчик ничего не знает. Он просто играет в мастерской. Он не опасен».

Эш замер. «Он не опасен». Он — не опасен. Но канцлер всё равно прислал посыльного. Значит, канцлер думает иначе. Значит, канцлер боится.

— Спасибо, Гром, — сказал Эш.

Гром кивнул и вышел. Дверь закрылась. Эш остался один.

Он сел на табурет. Взял шестерёнку. Посмотрел на неё. Она была тёплая. Она была его.

— Ладно, — сказал он тихо. — Значит, так. Канцлер боится, что часы починят. Мачеха боится, что её сыновья не попадут на бал. Принцесса боится, что её выдадут замуж. А люди на рынке боятся, что останутся без воды.

Он сжал шестерёнку в кулаке.

— А я... я не боюсь. Я просто часовщик. И я починю эти часы. Даже если для этого мне придётся попасть на бал. Даже если для этого мне придётся стать кем-то другим.

За окном снова закричала тётя Марта — что-то про воду, про детей, про несправедливость. Где-то во дворе Грим и Гром начали драться — из-за чего-то, как всегда. А в мастерской было тихо. Тихо, тепло и спокойно.

Эш взял лупу отца. Взял отвёртку. И начал работать.

Он не знал, что будет дальше. Он не знал, как попадёт на бал. Не знал, как починит главные часы. Не знал, кто ему враг, а кто друг.

Он знал только одно: у него тридцать дней. Тридцать дней, чтобы всё изменить.

И он не собирался их тратить зря.

Глава 3. Старик у ворот

Ночью пошёл дождь.

Эш услышал его сквозь сон — тихий, робкий стук по крыше мастерской. Он открыл глаза. Лежал на полу, укутанный старым одеялом, которое сам сшил из отцовского плаща. Пахло маслом и мокрым деревом. За окном — темнота, только капли блестели на стекле, ловя свет луны.

Дождь. Настоящий дождь. Первый за две недели.

Эш сел. Потёр глаза. Потом вспомнил: колодец. Если дождь пойдёт сильно — вода наберётся. Немного, но наберётся. Тётя Марта сможет напоить детей.

Он поднялся, накинул плащ и вышел во двор.

Дождь был мелкий, тёплый, почти невесомый. Он падал на сухую землю и впитывался сразу — земля пила жадно, как человек, который неделю не видел воды. Эш подставил ладонь. Несколько капель упало в руку. Он посмотрел на них, потом — на небо. Тучи были низкие, тяжёлые, но не злые. Просто усталые.