Неразменный рубль

Глава 1: Книга долгов

Дождь шел третий день. Не тот живительный ливень, что смывает пыль с листьев, а унылая, мелкая морось, которая въедается в одежду, в мысли, в саму душу. Она стекала по запотевшему окну квартиры №47 на четвертом этаже дома на улице Мира, превращая мир за стеклом в размазанную акварель серых и грязно-желтых пятен. В этом мире не было ни солнца, ни надежды, только бесконечная, липкая сырость.

Михаил Волков, или просто Миша, как его звали все, кроме коллекторов, сидел на краю продавленного дивана, уставившись в пустую кофейную кружку. Кофе закончился два дня назад, но он всё ещё держал её в руках, будто цепляясь за последний обломок нормальной жизни. На полу вокруг него, как снежный буран, лежали бумаги. Счета. Уведомления. Требования. Все они были адресованы ему, и все они требовали одного – денег. Много денег.

Он был архитектором. Вернее, был. Его имя когда-то значилось в проектах нескольких элегантных особняков на набережной, его эскизы ценили за тонкое чувство пропорции и любовь к деталям. Он умел видеть красоту в камне и дереве, мог вдохнуть жизнь в мертвый план. Но это было в прошлом, в той жизни, где у него была семья, которая смеялась за ужином, где его жена Аня смотрела на него с восхищением, а не с усталым раздражением, и где его дочь Лиза, которой сейчас было семь, не боялась громких звонков в дверь.

Теперь всё это рухнуло. Как карточный домик. Всё началось с того, что его главный инвестор, человек, которому он доверял как брату, внезапно исчез, унеся с собой не только деньги, но и репутацию Миши. Проекты были заморожены, клиенты отозвали заказы, а банк, почуяв слабину, начал давить. Сначала мягко, потом – железной хваткой. Ипотека, кредит на ремонт, автокредит… всё это превратилось в кандалы, которые медленно, но верно душили его.

Он продал машину. Потом – старинные часы, подаренные отцом. Потом – свою коллекцию чертежей. Ничего не помогало. Долги росли, как снежный ком, катящийся с горы. А последние месяцы он просто существовал, переходя от одного унижения к другому, пытаясь найти хоть какую-то работу, но его имя уже было в чёрном списке. Кто станет нанимать архитектора, который не может расплатиться даже за коммуналку?

Из спальни доносился приглушенный звук мультика. Лиза смотрела свой любимый фильм, стараясь не мешать. Она научилась быть тихой, почти невидимой. Миша чувствовал за этим тихим шуршанием её страх. Страх перед его молчанием, перед его пустым взглядом, перед тем, что их мир вот-вот рассыплется окончательно. Он хотел войти туда, обнять её, сказать, что всё будет хорошо, но слова застревали в горле комом. Он больше не верил в эти слова сам.

Дверь в комнату приоткрылась, и на пороге появилась Аня. Её лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги, а плечи ссутулились под невидимой ношей. Она не спросила, как дела. Она просто протянула ему новый конверт. На нем не было обратного адреса, только его имя, выведенное чёрными, жирными буквами, как приговор.

– Опять он, – тихо сказала она, и в её голосе не было ни злости, ни страха. Только усталость. Глубокая, бездонная усталость человека, который давно перестал бороться.

Миша взял конверт. Он был плотным, дорогим, и в нем явно лежало не письмо, а что-то тяжелое. Он знал, кто это. Григорий. Местный ростовщик, человек, чье имя шептали с дрожью. Он дал Мише в долг полгода назад, когда тот был на самом дне, и проценты с каждым месяцем росли, как раковая опухоль.

– Что там? – спросила Аня, хотя, конечно, знала ответ.

Миша не стал вскрывать конверт. Ему не нужно было читать содержимое. Он знал, что внутри. Последнее предупреждение. Срок. И цена за просрочку, которая была куда страшнее самих денег.

– Ничего, – соврал он, пряча конверт за спину. – Обычное уведомление.

Аня лишь кивнула и ушла обратно в спальню, закрыв за собой дверь. Этот простой жест – закрытая дверь – был для Миши хуже любого упрёка. Это была стена, которую она воздвигла между ними, чтобы защитить себя и дочь от его провала.

Он остался один со своим кофейным призраком и горой долгов. В голове крутилась одна и та же мысль: «Конец». Это было не метафорой, а реальностью. У него не было выхода. Ни одного. Он перебрал все варианты, все знакомства, все возможные и невозможные схемы. Ничего.

И тогда, в этой абсолютной тьме отчаяния, всплыл в памяти образ. Образ его деда, Фёдора Петровича. Старик был странным, жил в глухой деревне, собирал травы и рассказывал сказки, которые пугали маленького Мишу. Перед смертью он вручил внуку потрёпанный кожаный сундучок и сказал: «Здесь лежит выход из любой пропасти, Мишенька. Но помни: за каждый выход – своя цена. И цена эта всегда платится не деньгами».

Миша тогда не придал этому значения. Сундучок пылился в кладовке годами. Но сейчас… сейчас это было единственное, что осталось.

Он поднялся с дивана, чувствуя, как затекли ноги, и пошёл в кладовку. Сундучок был покрыт слоем пыли. Он открыл его, и на дне лежал старый, исписанный карандашом дневник. Страницы были пожелтевшими, местами испачканными землёй или чем-то более тёмным. Он пролистал несколько страниц, и его взгляд зацепился за заголовок, выведенный дрожащей рукой: «Неразменный рубль. Обряд вечного богатства».

Сердце его заколотилось. Он начал читать. Слова описывали ритуал, о котором он слышал в детстве как страшную сказку. Завладение монетой, которая привлечёт несметные богатства. Но предупреждение было жёстким: «Богатство придёт, но сердце твоё станет камнем. Ты отдашь то, что нельзя купить. То, что делает тебя человеком».

Миша прочитал описание обряда: тринадцатое число, полночь, перекрёсток в настоящем лесу, жареный гусь, чёрная ткань, тринадцать узлов. Всё звучало как бред сумасшедшего. Но разве он не был уже сумасшедшим от отчаяния? Разве его жизнь не превратилась в кошмар?

Он вспомнил лицо Григория – холодные, бездушные глаза, обещающие боль. Вспомнил испуганный взгляд Лизы. Вспомнил, как Аня смотрела на него в последний раз, когда он ещё был собой.

«Что я теряю?» – подумал он. – «Я уже всё потерял. У меня нет ничего, кроме этого пустого кофейного стакана и горы долгов. Если я не сделаю этого, нас всех уничтожат. А если сделаю… может, хоть они останутся в безопасности?»

Логика здесь не работала. Это был выбор между двумя видами ада. Один – медленный, унизительный, физический. Другой – быстрый, магический, но, возможно, духовный. Он не знал, что хуже. Но он знал, что не может больше смотреть в глаза своей дочери и видеть в них страх.

Он закрыл дневник и вышел из кладовки. Его взгляд упал на семейную фотографию на стене. Они стояли на берегу моря, смеялись, солнце играло в волосах Ани. Этот мир казался таким далёким, из другой жизни.

«Прости меня, – прошептал он, обращаясь к фотографии. – Я должен попытаться».

Он подошёл к телефону и набрал номер своего единственного друга, Сергея, таксиста.

– Слушай, Серёг, – начал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Мне завтра ночью нужна твоя помощь. Очень срочно.

– Что случилось, Миш? – голос друга был обеспокоен.

– Ничего страшного. Просто… нужно кое-что похоронить. Просто отвези меня к Чёрному лесу и обратно. Больше ничего не надо.

Он не стал вдаваться в подробности. Он знал, что Сергей не поверит в сказку про магический рубль, а объяснять свою полную нищету и отчаяние он не мог. Это было слишком унизительно.

– Ладно, – после паузы ответил Сергей. – В котором часу?

– В одиннадцать вечера. Тринадцатого числа.

– Тринадцатое?.. Ну ладно, – в голосе Сергея прозвучало недоумение, но он не стал спорить. – Буду у подъезда.

Миша положил трубку. Теперь нужно было готовиться. Он выписал список из дневника: неощипанный гусь, чёрная ткань, чёрная верёвка, фонарик. Всё это нужно было купить сегодня, не торгуясь, не получая сдачи.

Он оделся, взял последние триста рублей – всё, что осталось в кошельке, – и вышел из квартиры. В подъезде пахло сыростью и кошачьей мочой. Он спустился по лестнице, чувствуя, как каждый шаг отделяет его от прошлой жизни.

На рынке он нашёл старуху, торговавшую птицей. У неё в клетке сидел здоровый, белый гусь. Миша подошёл и, не торгуясь, выложил ей все свои деньги.

– Триста? – хрипло спросила она, прищурившись. – За такого красавца? Да он стоит втрое дороже!

– Берите, – твёрдо сказал Миша. – Или не берите. Сдачи не надо.

Старуха долго смотрела на него своими мутными глазами, будто пытаясь прочесть его судьбу. Потом молча взяла деньги и протянула ему клетку с гусем. В её взгляде было не одобрение и не осуждение, а что-то древнее, понимающее. Как будто она знала, зачем ему эта птица.

Остальные покупки заняли меньше времени. Чёрная ткань, верёвка, новые батарейки для фонарика. Он вернулся домой, держа клетку с гусем, как бомбу. Аня и Лиза были в комнате, и он быстро заперся на кухне.

Теперь предстояло самое трудное. Убить гуся. Дед в своём дневнике писал: «Жизнь должна быть отнята твоими руками, чтобы сделка имела силу». Миша никогда не убивал ничего крупнее мухи. Его руки дрожали. Он выпустил птицу из клетки. Та забилась в угол, глядя на него с животным ужасом.

– Прости, – прошептал он, чувствуя, как подступают слёзы. – Прости…

Он не помнил, как это произошло. Был всплеск теплой крови, бессильный хлопок крыльев, и всё. Он стоял на кухне, весь в крови, с мёртвой птицей в руках. Его тошнило. Он чувствовал себя убийцей. Но в глубине души, сквозь этот ужас, пробивалась искра странной решимости. Он уже перешёл черту. Назад пути не было.

Он оставил гуся на кухне, не ощипывая, не потроша, как того требовал ритуал. Он знал, что запах будет ужасным, но это было частью жертвы. Частью цены.

Вернувшись в комнату, он увидел, что Аня смотрит на него. Она, должно быть, услышала шум. В её глазах был вопрос, но она не задала его. Она просто отвела взгляд и ушла в спальню, уведя за собой Лизу.

Миша сел на диван, рядом с горой долгов. Он смотрел на окно, за которым всё ещё шёл мелкий, унылый дождь. Завтра ночью он отправится в лес. Он проведёт ритуал. Он получит свой рубль. И, может быть, его семья будет спасена.

Он не знал, что на самом деле покупает не спасение, а билет в другой, более глубокий и ледяной ад. Ад, где богатство – это проклятие, а счастье – воспоминание о том, кем он был до того, как решил, что деньги могут всё.

Он сжал кулаки, чувствуя под ногтями засохшую кровь гуся. Это была его последняя ночь в качестве человека. Завтра он станет чем-то другим. Чем-то, что сможет заплатить по счетам. Чем-то, что сможет защитить свою семью.

Даже если для этого ему придётся потерять её навсегда.

Глава 2: Тайна деда

Ночь после убийства гуся не принесла Мише ни сна, ни покоя. Он лежал на диване, уставившись в потолок, где от сырости расцвела чёрная плесень в виде причудливых, зловещих узоров. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним всплывал образ птицы – её безумный, испуганный взгляд, последний хлопок крыльев, тёплая, липкая кровь на его руках. Он чувствовал её запах – сладковатый, тошнотворный, проникающий в каждую щель квартиры, как живое проклятие.

Аня и Лиза спали в спальне, плотно закрыв дверь. Он слышал их ровное дыхание, и это было хуже любого упрёка. Это было молчаливое осуждение, граница, которую он уже переступил. Он больше не был их защитником. Он стал источником угрозы, чем-то чуждым и опасным, от чего нужно прятаться.

Он встал и подошёл к кухне. Гусь лежал на столе, завёрнутый в газету, но запах был таким сильным, что, казалось, стены сами источали его. Миша знал, что завтра вечером ему предстоит жарить эту тушу целиком – с перьями, с внутренностями, с этой ужасной, немой обвиняющей тяжестью. Мысль о том, чтобы вдыхать этот смрад над костром в полночь, вызывала приступ тошноты. Но он не мог отступить. Не теперь.

Его взгляд снова упал на кожаный сундучок, который он вытащил из кладовки. Он стоял на полу, открытый, как рана. Внутри, кроме дневника, ничего не было. Но дневник… дневник был ключом. Или, скорее, приговором.

Миша вернулся в комнату, взял дневник и устроился у единственной лампы, чей тусклый свет едва прогонял тьму. Он начал читать его с самого начала, медленно, вникая в каждое слово, будто пытаясь найти в них лазейку, ошибку, что-то, что даст ему право передумать.

Дед, Фёдор Петрович, писал не как учёный или мистик, а как простой человек, переживший что-то невероятное и ужасное. Его записи были хаотичны, местами каракульными, местами – выведены чётким, почти официальным почерком. Страницы были исписаны не только карандашом, но и чем-то тёмно-коричневым, что Миша сначала принял за грязь, но потом понял, что это, скорее всего, засохшая кровь. И похоже это была не его кровь.

Первые страницы рассказывали о жизни в деревне, о сборе трав, о приметах. Потом появились упоминания о «людях с перекрёстка», о «тех, кто ходит в тумане». Дед писал, что в молодости сам был на грани отчаяния. Его семью уничтожила эпидемия, оставив его одного с двумя маленькими детьми и долгами перед помещиком. Он тоже нашёл этот обряд. Он тоже провёл его.

«Я получил монету, – писал дед. – И на следующий день помещик умер, оставив мне в наследство свой дом и землю. Мои дети были сыты, одеты, учились. Я стал богатым человеком в нашей губернии. Все кланялись мне. Все завидовали. Но мои дети… они меня боялись. Они не подходили ко мне, не садились на колени, не просили сказку на ночь. Они смотрели на меня, как на чужого. Как на статую. Я кричал им, что люблю их, но слова были пустыми, как барабан. Я чувствовал, как внутри меня что-то умирает. Не сердце – его там уже не было. Что-то другое. Душа, может быть».

Миша перевернул страницу. Рука его дрожала.

«Я пытался вернуть монету. Я вернулся в лес, на тот же перекрёсток. Но его там не было. Лес изменился. Тропы вели в никуда. А ночью ко мне приходили они. Те, с кем я торговался. Они стояли у окна, у двери, шептали моё имя. Они напоминали мне, что сделка вечна. Что я купил богатство ценой своей человечности, и теперь должен жить с этим до конца дней. Я прятал монету, выбрасывал её, закапывал – она всегда возвращалась ко мне, лежала на подушке, в кармане пальто, в ладони, когда я просыпался. Она была частью меня. Моим проклятием».

Миша оторвал взгляд от страницы и глубоко вздохнул. Воздух в комнате был густым, как смола. Он чувствовал, как история деда становится его собственной. Он видел своё будущее в этих строках: богатый, уважаемый, одинокий. Аня и Лиза уйдут. И он не сможет их остановить, потому что не будет чувствовать боли от их ухода. Он будет лишь наблюдать, как статуя.

«Почему?» – прошептал он вслух. – «Почему именно такая цена?»

Он листал дальше. На одной из страниц дед нарисовал схему. Это был план перекрёстка в Чёрном лесу, с пометками о том, где лучше всего развести костёр, с какой стороны подходить, как стоять. Были и предостережения, выделенные жирной рамкой:

«Не смотри им в глаза. Глаза – окно в их мир, и если ты заглянешь туда, ты никогда не вернёшься».

«Не называй их по имени. У них нет имён, которые может произнести человек. Если ты дашь им имя, ты свяжешь их с собой навсегда».

«Не бери у них ничего, кроме рубля. Даже если предложат воду, хлеб, помощь. Это ловушка. Они дадут тебе то, что ты хочешь, чтобы забрать то, что у тебя есть».

«Когда пойдёшь прочь, не оборачивайся. Ничто в этом мире не сможет заставить тебя оглянуться. Ни голос матери, ни крик ребёнка, ни твой собственный страх. Если ты оглянёшься, ты останешься с ними. Навсегда».

Миша прочитал эти строки несколько раз, впечатывая их в память. Это были не просто правила – это были законы выживания в ином мире, законы, которые он обязан соблюсти, иначе всё закончится гораздо раньше, чем начнётся его «вечное богатство».

Он закрыл дневник и посмотрел на часы. Было четыре утра. До встречи с Сергеем оставалось меньше двадцати часов. Ему нужно было отдохнуть, но сон был невозможен. Вместо этого он начал готовиться к ритуалу по-настоящему.

Он нашёл старый мангал на балконе – ржавый, покрытый паутиной. По инструкции, его можно было использовать, но дед писал, что лучше всего жарить гуся на настоящем костре, на древесных углях. «Чад и дым – это дар для тех, кто придёт. Они любят смрад смерти», – было написано в дневнике.

Миша решил рискнуть и взять с собой решётку от мангала и несколько заострённых палок. Он не хотел зависеть от того, найдётся ли в лесу подходящее место для костра. Он должен контролировать каждый шаг. Второго шанса на успех у него не будет. В следующем месяце он уже будет без квартиры и возможно без нескольких органов в животе.

Потом он занялся чёрной тканью. Он отрезал квадрат размером метр на метр и начал практиковаться в завязывании узлов. Тринадцать узлов. Не двенадцать, не четырнадцать. Именно тринадцать. Каждый узел должен быть крепким, затянутым со всей силы. И во время завязывания нужно было проговаривать заклинание: «13 крепких узлов повяжу, богатство к себе навсегда привяжу, товар мой добрый, отменный, такой не сыскать во всей Вселенной».

Он повторял эти слова снова и снова, пока они не стали звучать в его голове как навязчивая мелодия. Он чувствовал, как с каждым повторением его решимость крепнет, а страх отступает, заменяясь странной, холодной сосредоточенностью.

Днём Аня вышла с Лизой в магазин. Миша воспользовался их отсутствием, чтобы закончить подготовку. Он вымыл руки от крови, пытаясь смыть запах гуся, но тот въелся в кожу, в ногти, в саму плоть. Он знал, что этот запах будет его спутником всю ночь. А может и всю жизнь.

Он проверил фонарик, вставил новые батарейки. Он был тусклым, но работал. Он не хотел слишком яркого света – не хотел привлекать лишнего внимания в лесу. Он хотел быть незаметным, кроме как для тех, для кого предназначался его крик. Тем кто решит его судьбу.

К вечеру, когда Аня и Лиза вернулись, Миша был готов. Он убрал все приготовления в большой рюкзак. Гуся он оставил на кухне, накрыв его плотной тканью, но запах всё равно был. Аня нахмурилась, но ничего не сказала. Она просто ужинала молча, укладывая Лизу спать пораньше.

Перед тем как лечь, Миша подошёл к зеркалу в ванной. Он долго смотрел на своё отражение. Глаза были красными, лицо осунувшимся, волосы растрёпаны. Он выглядел как человек, который уже прошёл через ад. И, возможно, так оно и было. Агония не прекратиться пока силы что больше него самого и древнее этого мира не решит придти к нему на помощь забрав самое важное, то что ты сам не готов отдать потому что не знаешь о его существовании.

«Это ради вас, – прошептал он своему отражению. – Я делаю это ради вас, мои любимые».

Он не знал, верит ли он сам себе. Возможно, он делал это ради себя и только себя – ради возможности снова взглянуть в глаза коллектору и сказать «нет». Ради того, чтобы снова чувствовать себя хозяином своей жизни, даже если эта жизнь станет пустой оболочкой. Что бы опять стать тем кем был прежде, человеком с именем и статусом. Человеком которого пускали в самые дорогие дома города и говорили на равных.

В десять часов вечера он надел тёмную куртку, перчатки и взял рюкзак. Аня сидела на диване, смотря в окно.

– Ты куда? – спросила она, не оборачиваясь.

– Прогуляться, – ответил он. – Нужно подумать.

Она кивнула, всё так же не глядя на него.

– Не возвращайся поздно. Мне страшно быть одной ночью в квартире в которую в любой момент могут ворваться коллекторы и выгнать нас. Но я верю в тебя что бы ты не придумал.

Это была не просьба. Это было разрешение. Разрешение на побег, пусть и временный. Он понял, что она уже смирилась с тем, что он уходит. Не физически, а душевно. Он уже не был её мужем. Но она хочет чтобы это изменилось и они жили как раньше.

Бывший архитектор вышел из квартиры и спустился вниз. Сергей уже ждал у подъезда, сидя в своей старой «Волге». Машина чихнула, когда Миша открыл дверь.

– Ну, здравствуй, призрак, – сказал Сергей, оглядывая его. – Ты выглядишь как человек, который три дня не спал.

– Почти так, – устало улыбнулся Миша, садясь на пассажирское место.

– Куда едем-то? Ты только сказал – к Чёрному лесу. А там огромная территория.

– Мне нужна опушка, ближе к старому ручью. Там есть тропа, что ведёт к развилке.

– Слышал я про эту развилку, – пробормотал Сергей, заводя двигатель. – Говорят, там нехорошо. Люди теряются. Хотя я не верю, но все же есть в том месте что то скверное. То что пугает даже меня закоренелого атеиста.

– Мне нужно там кое-что похоронить, – повторил Миша свою легенду. – Просто отпусти меня и жди. Я не задержусь.

Сергей покосился на него, но спорить не стал. Он знал Мишу много лет и видел, как тот превратился из уверенного в себе архитектора в этого измученного, тени подобного человека. Он понимал, что сейчас не время для расспросов. Сергей просто хотел помочь своему другу как мог, но денег и влияния у него не было.

Машина тронулась, оставляя за собой шлейф из выхлопных газов и дождя. Город проносился мимо окна – унылые дома, тусклые фонари, редкие прохожие, спешащие по своим делам. Миша смотрел на всё это, чувствуя, как отдаляется от мира. Он уже не был его частью. Он был на пути к чему-то иному.

Они выехали за городскую черту. Дорога стала хуже, фонари исчезли, и мир поглотила тьма. Только лучи фар высекали из неё острые куски мокрого асфальта и мелькающие стволы деревьев.

– Вот тут, наверное, – сказал Сергей, притормаживая у знакомой развилки. – Дальше машина не пройдёт. Грязь.

– Спасибо, Серёг, – сказал Миша, выходя из машины. – Подожди меня здесь. Я… я скоро.

– Ты уверен в этом, всё в порядке? – спросил Сергей, и в его голосе была искренняя тревога.

– Всё будет хорошо, – ответил Миша, и впервые за долгое время эти слова прозвучали не как ложь, а как аффермация.

Он зашёл в лес. Под ногами хрустели мокрые ветки, воздух был наполнен запахом прелой листвы и гниющих грибов. Тьма здесь была плотной, почти осязаемой. Его фонарик казался жалкой искрой в этом океане.

Он шёл по тропе, которую помнил с детства. Она вела к ручью, а за ним – к тому самому перекрёстку, о котором писал дед. С каждым шагом его сердце билось всё быстрее. Он чувствовал, как лес вокруг него оживает. Не зверями или птицами, а чем-то другим. Чем-то, что наблюдало за ним из-за деревьев, из-под корней, из самой тьмы.

Он достал гуся из рюкзака. Запах стал ещё сильнее. Он положил тушу на решётку и начал собирать сухие ветки для костра. Его руки двигались механически, по инструкции. Он знал, что должен успеть всё сделать до полуночи.

Он разжёг костёр. Пламя вспыхнуло, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стволы деревьев. Он насадил гуся на палку и поставил его над углями. Сразу же пошёл густой, чёрный дым, несущий с собой тот самый тошнотворный смрад. Миша задержал дыхание, но это не помогло. Запах проникал в нос, в рот, в лёгкие.

Он смотрел на гуся, который медленно чёрнел на огне, и думал о деде. Думал о его детях, которые боялись отца. Он представил, как Лиза смотрит на него с таким же страхом. Как Аня уходит, не оглядываясь.

«Нет, – подумал он с внезапной яростью. – Я не позволю этому случиться. Я получу деньги, спасу их, а потом… потом я найду способ вернуть всё назад. Обязательно найду. Чего бы это не стоило».

Он не верил в это, но эта мысль была его последним якорем в реальном мире. Последней нитью, связывающей его с человеком, которым он был.

Огонь трещал. Дым клубился. Часы на его руке показывали без пяти минут полночь.

Он снял гуся с огня. Тот был готов – чёрный, дымящийся, отвратительный. Он завернул его в чёрную ткань и начал завязывать узлы. Один. Два. Три…

«13 крепких узлов повяжу…»

Четыре. Пять. Шесть…

«…богатство к себе навсегда привяжу…»

Семь. Восемь. Девять…

«…товар мой добрый, отменный…»

Десять. Одиннадцать. Двенадцать…

«…такой не сыскать во всей Вселенной».

Тринадцатый узел. Он затянул его со всей силы, чувствуя, как верёвка впивается в пальцы. В этот момент в лесу стало абсолютно тихо. Даже костёр перестал трещать. Тишина была такой глубокой, что Миша услышал свой собственный пульс в висках.

Он поднял торбу над головой. Было ровно полночь.

И закричал в тьму, в лицо невидимому врагу, в надежду и отчаяние:

– Продаю гусака зажаренного, обыкновенного по цене рубля старинного, неразменного!

Голос его эхом отразился от деревьев и растворился в тишине. Он ждал. Сердце готово было выпрыгнуть из груди.

И тогда из-за первого дерева вышла фигура. Потом из-за второго. Из-за третьего. Из-за четвёртого. Они шли по каждой из троп, ведущих к перекрёстку. Их было много. Слишком много.

Миша вспомнил слова деда: «Они могут явиться в любом обличии».