Тени, что шепчут в темноте

Глава 1: «Дверь, которую никто не открывал»

Дождь шёл с утра – мелкий, навязчивый, как старая мысль, которую не получается выкинуть из головы. Он стучал по стеклу окна, будто кто-то пытался войти, но не решался постучать громче. Алексей сидел на краю кровати, держа в руках чашку остывшего чая, и смотрел на улицу. Город, в который он не возвращался двенадцать лет, теперь казался ему чужим – как будто его подменили, оставив только фасады, названия улиц и запах сырости, въевшийся в асфальт.

Он приехал сюда не по своей воле. Мать умерла три недели назад. Внезапно. Без предупреждения. Без прощания. Просто – сердце. Врачи сказали, что она ушла быстро, почти без боли. Но Алексей знал: боль была. Она всегда была. Только мать умела её прятать – за улыбкой, за тихим «всё хорошо», за тем, как она гладила его по голове, когда он был маленьким и боялся грозы.

Теперь дом был пуст. И не просто пуст – он был выжжен. Как будто кто-то вынес из него не только вещи, но и воздух, и свет, и звуки. Даже часы настенные, которые тикали всю его жизнь, замолчали. Алексей не стал их заводить. Ему не хотелось слышать, как время идёт без неё.

Он допил чай, поставил чашку на подоконник и встал. Нужно было что-то делать. Разбирать вещи. Решать, что оставить, что выбросить, что отдать. Он не хотел этого. Но знал – если не начнёт сейчас, то так и останется здесь, сидя на краю кровати, глядя в окно, пока дождь не смоет всё, что от него осталось.

Он прошёл в гостиную. Пыль на мебели лежала ровным слоем, как снег. На столе – фотографии. Он взял одну. Мать, молодая, смеётся, держит его на руках. Ему – года три. Он в кепке, слишком большой для него, и смотрит в камеру с таким серьёзным лицом, будто уже знает, что жизнь – это не игра.

Алексей положил фото обратно. Потом прошёл на кухню. Открыл холодильник. Пусто. Только запах старой еды, которую не успели выкинуть. Он закрыл дверцу. Потом открыл шкаф. Там стояли её банки с вареньем. Три банки. Клубника, абрикос, смородина. Все с этикетками, аккуратно написанными её рукой. «2019», «2020», «2021». Последняя – «2022». Она успела сделать её в январе. Умерла в марте.

Он взял банку с клубникой. Повертел в руках. Поставил обратно. Не мог открыть. Не мог тронуть. Это было слишком живое. Слишком настоящее.

Он вернулся в коридор. Остановился у двери в подвал. Дверь была старая, деревянная, с железной ручкой, которая скрипела, если её не смазывали. Мать всегда говорила: «Не ходи туда. Там сыро. И темно. И ничего интересного». Он и не ходил. Даже когда был ребёнком. Даже когда друзья играли в прятки и убегали в подвал, он оставался наверху. Потому что боялся. Не темноты. Не пауков. А того, что там что-то есть. Что-то, что ждёт. Что-то, что знает.

Сейчас он стоял перед этой дверью и чувствовал то же самое. Только теперь страх был не детским. Он был взрослым. Тяжёлым. Глубоким. Как будто дверь не вела в подвал, а в другое место. В другое время.

Он потянул ручку. Скрипнул металл. Дверь открылась с тихим стоном, будто кто-то внутри только что проснулся.

Лестница вниз была крутая, деревянная, с перилами, покрытыми плесенью. Алексей включил фонарик на телефоне. Спустился. Воздух был густым, влажным, с запахом земли и старого дерева. Пол – земляной. Стены – кирпичные, с трещинами, из которых сочилась вода. В углу – старый сундук. Большой, железный, с замком, который давно заржавел.

Он подошёл. Присел на корточки. Провёл рукой по крышке. Пыль. Много пыли. Он попытался открыть. Замок не поддался. Он пошатал его. Потом ударил кулаком по боку. Замок треснул. Отвалился.

Он открыл крышку.

Внутри – бумаги. Старые газеты. Фотографии. Письма. И… дневник.

Обычный, в клетку, с синей обложкой. Толстый. Половина страниц исписана. Он взял его. Открыл первую страницу.

И замер.

«Я не могу больше молчать. Они знают, что я пишу. Они слышат каждый звук.»

Рукопись. Женская. Чёткая. Аккуратная. Но не мамина.

Он знал почерк матери. Он видел его всю жизнь – на записках, на открытках, на рецептах. Это был не он. Совсем не он. Буквы были чуть более угловатыми. Более… нервными. Как будто писали в спешке. Или в страхе.

Он перевернул страницу.

«Если ты это читаешь – значит, они тебя ещё не нашли. Или ты один из них. Я не знаю. Я больше ничего не знаю. Я только знаю, что Лена была права. Она говорила: “Не открывай дверь”. Но я открыла. Я думала, что это просто сон. Я думала, что это просто тень. Но тени не шепчут. Тени не смеются. Тени не смотрят тебе в глаза, когда ты спишь.»

Алексей почувствовал, как по спине пробежал холод. Он оглянулся. За спиной – пустота. Только стены. Только темнота. Но ему показалось – что-то дышит. Тихо. Ровно. Как будто кто-то стоит рядом и наблюдает.

Он снова посмотрел в дневник.

«Она приходит по ночам. Сначала я думала – это сон. Потом – галлюцинация. Потом – сумасшествие. Но теперь я знаю. Это не я. Это не сон. Это она. Лена. Она не ушла. Она осталась. И она хочет, чтобы я помнила. Чтобы я рассказала. Но я боюсь. Потому что если я расскажу – они придут за мной. А если я не расскажу – они придут за тобой.»

Алексей закрыл дневник. Потом снова открыл. Перелистнул страницы. Записи шли не по порядку. Некоторые датированы. Некоторые – нет. Но все – за последние два месяца жизни матери. Последняя запись – 14 марта. Она умерла 17-го.

Он дошёл до конца. Последняя страница. Пустая. Он хотел закрыть дневник. Но что-то остановило его. Он провёл пальцем по странице. И почувствовал – там есть вдавленные линии. Кто-то писал здесь, но стёр. Или попытался.

Он достал карандаш из кармана. Лёгкий штрих – и проступил текст.

«Он уже здесь. Он не в доме. Он внутри.»

Алексей резко встал. Сердце билось так, что, казалось, сейчас выскочит из груди. Он сунул дневник в карман куртки. Захлопнул сундук. Побежал наверх. Захлопнул дверь подвала. Запер её на старый замок, который висел рядом. Потом отошёл, как будто дверь могла открыться сама.

Он прошёл на кухню. Налил себе воды. Выпил. Потом ещё. Потом сел за стол. Вытащил дневник. Открыл на первой странице. Прочитал снова.

«Я не могу больше молчать. Они знают, что я пишу. Они слышат каждый звук.»

– Кто ты? – прошептал он. – Кто ты, черт возьми?

Ответа не было. Только тишина. И дождь за окном.

Он решил не читать дальше. Не сейчас. Ему нужно было выйти. Погулять. Подышать. Успокоиться. Он надел куртку. Взял ключи. Вышел из дома.

Улица была пуста. Дождь стал слабее. Люди прятались по домам. Он пошёл в сторону парка. Там, где они с матерью гуляли, когда он был маленьким. Там, где она рассказывала ему сказки. Не те, что в книгах. А свои. Про тени, которые живут под кроватями. Про девочку, которая потерялась в лесу, но нашла дорогу домой, потому что пела песню. Про дверь, которую нельзя открывать – потому что за ней живёт то, что не должно видеть свет.

Он шёл медленно. Думал. Почему мать хранила этот дневник? Кто его написал? Кто такая Лена? Почему запись датирована 14 марта, а на последней странице – текст, который, кажется, написан после её смерти?

Он дошёл до скамейки. Сел. Достал дневник. Решил прочитать ещё одну запись. Случайную. Открыл наугад.

«Сегодня я видела её в зеркале. Не отражение. Не себя. Её. Лену. Она стояла за мной. Смотрела мне в глаза. Улыбалась. И сказала: “Ты скоро придёшь ко мне. Мы все придём. Когда тень войдёт внутрь – ты станешь одним из нас.” Я не знаю, что это значит. Но я боюсь. Я очень боюсь.»

Алексей закрыл дневник. Встал. Пошёл домой. Быстро. Почти бегом.

Когда он вошёл в дом, первое, что он сделал – посмотрел в зеркало в прихожей. Обычное зеркало. В раме. Он увидел своё отражение. Усталое лицо. Взъерошенные волосы. Тёмные круги под глазами.

Он отвернулся. Пошёл в ванную. Умылся. Посмотрел в зеркало снова.

И замер.

За его плечом – мелькнуло. Что-то. Быстро. Очень быстро. Как будто кто-то стоял там. И отошёл.

Он резко обернулся.

Пусто.

Он снова посмотрел в зеркало.

Там – только он.

Но… в уголке зеркала, в самом краю, где стекло чуть потемнело от времени, – он увидел другое лицо. Детское. Девочка. Лет шести. Светлые волосы. Большие глаза. И… улыбка. Не злая. Не добрая. Просто… знающая.

Он моргнул.

Лицо исчезло.

Он постоял ещё минуту. Потом вышел из ванной. Закрыл дверь. Запер её. Потом прошёл в спальню. Лёг на кровать. Положил дневник рядом. Закрыл глаза.

Он не хотел спать. Но усталость взяла своё.

Ему снился сон.

Он шёл по длинному коридору. Стены – тёмные, как в подвале. Пол – холодный. На стенах – двери. Много дверей. Все закрыты. Он шёл и шёл. И вдруг – одна дверь была открыта. Только щель. Изнутри – свет. Тёплый. Жёлтый. Как от лампы.

Он подошёл. Потянул ручку.

Дверь открылась.

Внутри – комната. Маленькая. Старая. На стене – фотографии. Его фотографии. С детства. И… фотографии девочки. Лены. Они стояли рядом. Как будто их сфотографировали вместе. Но он не помнил этого. Он никогда её не видел.

На полу – игрушки. Куклы. Машинки. И… дневник. Тот самый. Открытый. На последней странице – свежий текст. Только что написанный.

«Ты пришёл. Я ждала. Теперь ты знаешь. Теперь ты – часть этого. Ты не сможешь уйти. Потому что дверь, которую ты открыл… больше не закроется.»

Он проснулся.

В комнате было темно. За окном – ночь. Дождь прекратился. Тишина.

Он сел. Взял телефон. 3:17 ночи.

Он посмотрел на дневник. Лежал рядом. Закрытый.

Он потянулся к нему. Открыл.

Последняя страница.

Была чистой.

Он провёл пальцем. Ничего. Ни вдавленных линий. Ни следов карандаша.

Он закрыл дневник. Положил на тумбочку.

Лёг обратно.

Закрыл глаза.

И тогда – он услышал.

Тихий шёпот.

Сначала – из-за стены. Потом – из-под кровати. Потом – прямо в ухе.

Голос. Детский. Девчачий.

– Ты не один, – прошептал голос. – Мы все здесь. Мы были всегда.

Алексей не пошевелился. Не открыл глаза. Лежал. Дышал ровно. Как будто спит.

Но внутри – всё кричало.

Он знал.

Это не сон.

Это не галлюцинация.

Это началось.

И дверь, которую он открыл в подвале…

…больше не закроется.

Глава 2: «Что мы теряем, когда спим»

Утро пришло не как облегчение – а как отсрочка. Тяжёлая, вялая, с запахом затхлого кофе и пыли на подоконнике. Алексей проснулся с ощущением, будто кто-то всю ночь сидел у его кровати. Не двигался. Не дышал. Просто… наблюдал. Он не открывал глаза сразу. Лежал, прислушиваясь к тишине. К собственному дыханию. К стуку сердца – слишком громкому для такого раннего часа. Он знал: если откроет глаза – увидит что-то. Или кого-то. Или… пустоту, которая будет ещё страшнее.

Но он открыл. Медленно. Осторожно. Комната была пуста. Дневник лежал на тумбочке – закрытый, невинный, как будто не он вчера шептал голосом ребёнка. Солнце пробивалось сквозь шторы, рисуя на полу полосы света. Всё было как обычно. Кроме него самого. Он чувствовал себя чужим в собственном теле. Как будто что-то внутри сдвинулось. Незаметно. Но навсегда.

Он встал. Прошёл на кухню. Поставил чайник. Открыл шкаф – взял кружку. Ту, что мать любила. С синими цветочками. Она всегда говорила: «Эта кружка держит тепло дольше всех». Он улыбнулся. Горько. Потому что теперь тепло уходило быстрее, чем раньше.

Чайник закипел. Он налил воду. Сел за стол. Вытащил дневник. Положил перед собой. Не открывал. Просто смотрел. Как на бомбу с таймером. Как на письмо от человека, который уже мёртв, но продолжает писать.

Он не знал, стоит ли читать дальше. Но знал – если не прочитает, то сойдёт с ума. Потому что голос… тот детский шёпот… он не был галлюцинацией. Он был реальным. И если дневник – ключ, то нужно крутить его, пока не откроется дверь. Даже если за ней – ад.

Он открыл наугад. Где-то на середине. Там, где записи становились чаще. Где почерк – нервнее. Где каждая строчка дрожала, как будто писали в темноте, на ощупь, боясь, что увидят.

«Сегодня я видела её снова. В зеркале ванной. Я чистила зубы. И вдруг – она стояла за мной. Не отражение. Не игра света. Она. Лена. Точно такая, как на старых фотографиях. Только… бледнее. И глаза – не такие. Они не смотрели на меня. Они смотрели сквозь меня. Как будто я была стеклом. Как будто я уже не существовала. Я обернулась. Пусто. Я снова посмотрела в зеркало – она исчезла. Но на стекле остался след. От пальца. Маленького. Детского. Я вытерла. Но он вернулся через час. На том же месте.»

Алексей оторвал взгляд от страницы. Посмотрел на свою кружку. На пар, поднимающийся от чая. На своё отражение в окне – бледное, уставшее, с тенями под глазами. Он вдруг понял: он боится посмотреть в зеркало. По-настоящему. Не мельком. Не украдкой. А долго. Внимательно. Потому что боится – увидит её. Или… себя. Но не таким, каким он есть. А таким, каким он становится.

Он закрыл дневник. Встал. Прошёл в ванную. Включил свет. Посмотрел в зеркало.

Сначала – ничего. Только он. Небритый. С растрёпанными волосами. С глазами, в которых читалась бессонница и страх.

Потом – в левом нижнем углу, где стекло чуть потемнело от времени, – мелькнуло. Быстро. Как вчера. Лицо. Девочка. Светлые волосы. Большие глаза. Улыбка – не злая. Не добрая. Просто… знающая.

Он резко отпрянул. Ударился спиной о стену. Сердце колотилось, как будто пыталось вырваться из груди. Он смотрел на зеркало. Оно было пустым. Только его отражение – испуганное, дрожащее.

– Это не реально, – прошептал он. – Это не может быть реально.

Но он знал. Знал глубоко внутри. Это реально. И это только начало.

Он вернулся на кухню. Сел. Открыл дневник снова. Нужно было понять. Кто такая Лена? Почему мать писала о ней? Почему девочка появляется в зеркалах? И… почему она ждала его?

Он начал листать. Искал даты. Имена. Упоминания города. Нашёл.

«12 июня 1998 года. Пропала Лена Волкова. Ей было шесть лет. Жила на улице Лесной. Играли во дворе. Мать отвернулась на минуту – и девочки не стало. Никто не видел. Никто не слышал. Только одна женщина сказала, что слышала смех. Но не детский. Тихий. Как будто кто-то смеялся внутри себя. Поиски длились месяц. Ничего. Ни тела. Ни вещей. Ни следов. Только одна находка – детская кукла. Без глаз. С заклеенными веками. Нашли её в старом колодце за городом. Полиция решила, что это совпадение. Но я знаю – это не совпадение. Потому что через неделю после пропажи Лены… начали пропадать отражения.»

Алексей перестал дышать. Он перечитал последнюю фразу три раза.

«Начали пропадать отражения.»

Он встал. Подошёл к окну. Посмотрел на улицу. Люди шли по тротуарам. Машины ехали. Всё было как обычно. Но теперь он видел это по-другому. Как будто за каждым человеком – тень. И не просто тень. А что-то, что смотрит изнутри. Что ждёт момента.

Он вернулся к столу. Продолжил читать.

«Сначала – у старика из булочной. Он сказал, что в зеркале перестал видеть себя. Только пустоту. Потом – у учительницы музыки. Она кричала, что её отражение двигалось, когда она стояла неподвижно. Потом – у ребёнка. Мальчик, семь лет. Сказал, что в зеркале за ним стоит девочка. И она улыбается. Его родители подумали, что он фантазёр. Но через неделю он перестал говорить. Совсем. Врачи сказали – психологическая травма. Я знаю – это не травма. Это она. Лена. Она забирает отражения. Потому что без отражения ты не можешь увидеть себя. А если ты не можешь увидеть себя – ты не можешь убежать.»

Алексей закрыл дневник. Потёр лицо руками. Голова кружилась. Мысли путались. Он чувствовал, как реальность начинает трещать по швам. Как будто он стоит на краю пропасти, и кто-то толкает его в спину.

Он встал. Нужно было выйти. Нужно было действовать. Сидеть здесь – значило сойти с ума. Он надел куртку. Взял дневник. Положил в сумку. Вышел из дома.

На улице было прохладно. Ветер гнал по асфальту сухие листья. Люди спешили по своим делам. Никто не смотрел на него. Никто не знал, что с ним происходит. И он был благодарен за это.

Он пошёл в сторону центральной библиотеки. Той самой, где он проводил детство. Где мать приводила его каждую субботу. Где он впервые прочитал «Алису в Стране чудес» и подумал, что чудеса – это страшно.

Библиотека не изменилась. Та же вывеска. Те же ступеньки. Те же запахи – бумаги, пыли, старого дерева. Он вошёл. Подошёл к стойке. За ней сидела пожилая женщина – он узнал её. Маргарита Ивановна. Она работала здесь с 1985 года. Он помнил, как она давала ему конфеты и говорила: «Читай больше – будешь умнее всех».

– Алексей? – удивлённо произнесла она, приподнимая очки. – Это ты? Боже мой… как ты вырос. А твоя мама… я так соболезнуюю. Такая женщина… добрая, тихая…

– Спасибо, – сказал он, стараясь улыбнуться. – Я… пришёл посмотреть архивы. За 1998 год. Можно?

– Конечно, – кивнула она. – Архив в подвале. Ключ у Петровича. Он вон там, за стеллажами. Скажи – от меня.

Он поблагодарил. Прошёл между стеллажами. Нашёл Петровича – старого библиотекаря с седой бородой и добрыми глазами. Тот без вопросов дал ключ.

– Только не задерживайся, – сказал он. – Там сыро. И холодно. И… тихо. Очень тихо.

Алексей кивнул. Спустился в подвал. Включил свет. Одинокая лампочка на потолке мигнула, но загорелась. Полки с коробками. Газеты. Журналы. Местные хроники. Он нашёл коробку с надписью «1998. Июнь – сентябрь». Открыл. Начал листать.

Сначала – ничего. Обычные новости. Праздники. Ремонт дорог. Потом – заметка. Маленькая. В углу газеты. «Пропала девочка». Фото. Чёрно-белое. Лена Волкова. Шесть лет. Светлые волосы. Большие глаза. Улыбка – не злая. Не добрая. Просто… знающая.

Он замер. Это было она. Та, которую он видел в зеркале. Та, о которой писала мать. Та, которая шептала ему в темноте.

Он перечитал заметку. Коротко. Сухо. «Пропала 12 июня. Поиски не дали результатов. Возбуждено уголовное дело». Ни слова о кукле. Ни слова об отражениях. Ни слова о шепчущих тенях.

Он закрыл газету. Сел на корточки. Достал дневник. Открыл. Перечитал запись о Лене. Потом – снова газету. Сравнил даты. Всё совпадало. Но… в газете не было главного. Не было правды.

Он встал. Решил поискать дальше. Может, в других газетах. Может, в архивах полиции. Но где их искать? Кто даст доступ?

Он поднялся наверх. Вернул ключ Петровичу. Поблагодарил. Вышел на улицу. Солнце уже село. Небо стало серым. Холодным. Он шёл медленно. Думал. Куда идти? К кому обратиться?

И тут он вспомнил.

Старая женщина. Та, что жила на окраине. Баба Нюра. Мать иногда о ней рассказывала. Говорила: «Она знает всё. И про травы. И про людей. И про то, что не должно быть». Алексей тогда думал, что это сказки. Теперь – не был уверен.

Он пошёл в сторону окраины. Дом бабы Нюры стоял на краю леса. Старый. Деревянный. С резными ставнями и палисадником, заросшим травой. Он постучал в дверь.

Никто не отвечал.

Он постучал снова.

– Кто там? – раздался хриплый голос изнутри.

– Алексей. Сын Марины. Из дома на Садовой.

Дверь открылась. На пороге стояла старуха. Маленькая. Сгорбленная. С глазами, которые смотрели сквозь тебя. Она молча посмотрела на него. Потом – кивнула.

– Заходи. Я ждала.

Он вошёл. В доме пахло травами, воском и чем-то древним. На столе – свечи. На стенах – фотографии. Старые. Пожелтевшие. Он узнал некоторые лица. Люди из его детства. Учителя. Соседи. И… Лена. Та самая. На фото она стояла рядом с его матерью. Обе улыбались. Обе держались за руки. Как будто были… подругами.

– Вы… знали её? – спросил он, указывая на фото.

– Знала, – кивнула баба Нюра. – И твою мать знала. И тебя. Ты часто бывал у нас. Помнишь?

Он не помнил. Совсем.

– Лена была не просто девочкой, – продолжила старуха, садясь за стол. – Она была мостом. Между мирами. Между живыми и теми, кто остался в тени. Она могла видеть то, что другие не видят. Слышать то, что другие не слышат. И… говорить с теми, кто не должен говорить.

– Почему её убрали? – спросил он, вспомнив слова из дневника.

Старуха посмотрела на него. Глаза её стали тёмными. Как будто в них потух свет.

– Потому что мост был сломан. Они не хотели, чтобы кто-то переходил. Они хотели, чтобы все оставались на своей стороне. В своей тени. В своей тишине. Лена пыталась предупредить. Но её не послушали. И тогда… они забрали её. Не убили. Не спрятали. Перевели. В ту сторону. Где нет света. Где нет отражений. Где есть только шёпот.

– Кто «они»? – прошептал Алексей.

– Те, кто живёт в тенях. Те, кто шепчет в темноте. Те, кто смотрит из зеркал. Они не демоны. Не призраки. Они – последствия. Последствия страха. Последствия молчания. Последствия того, что люди не хотят видеть в себе.

Он молчал. Не знал, что сказать. Не знал, во что верить.

– Твоя мать знала, – продолжила баба Нюра. – Она пыталась защитить тебя. Поэтому увезла из города. Поэтому запрещала ходить в подвал. Поэтому говорила: «Не смотри в зеркало ночью». Она знала, что если ты увидишь… ты не сможешь не увидеть снова.

– А теперь? – спросил он. – Что теперь?

Старуха встала. Подошла к шкафу. Достала маленькую шкатулку. Положила перед ним.

– Открой.

Он открыл. Внутри – фотография. Его мать. Молодая. Счастливая. И… Лена. Рядом. Обе смеются. Обе смотрят в камеру. Но… на заднем плане – тень. Высокая. Тонкая. Без лица. И… рука. Детская. Держит мать за плечо.

– Это было за неделю до того, как Лена исчезла, – сказала баба Нюра. – Твоя мать тогда сказала: «Я чувствую, что кто-то смотрит». Я ей ответила: «Не смотри назад. Иначе увидишь».

Алексей закрыл шкатулку. Встал. Поблагодарил. Пошёл к двери.

– Она вернётся, – сказала старуха ему вслед. – Она всегда возвращается. Потому что ты – её мост теперь. Ты – тот, кто может открыть дверь. Или… закрыть её навсегда.

Он вышел на улицу. Ветер стал сильнее. Небо – темнее. Он шёл быстро. Хотел домой. Хотел лечь. Хотел забыть. Но знал – не сможет.

Когда он вошёл в дом, первое, что он сделал – посмотрел в зеркало в прихожей.

И увидел.

За его плечом – стояла девочка. Лена. Она смотрела на него. Улыбалась. И… шевелила губами.

Он не слышал слов. Но знал, что она говорит.

«Ты уже здесь. Ты не первый. Ты не последний.»

Он отвернулся. Прошёл в спальню. Лёг на кровать. Достал дневник. Открыл последнюю страницу.

Там – новый текст. Только что написанный. Чернила ещё не высохли.

«Он уже слышит. Он уже видит. Он уже знает. Скоро… он станет одним из нас.»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.