Цейлон с повышенным риском для шпионов

Глава 4. Силовая версия порядка

В офис дочерней фирмы Моисеевича я приехал утром. Здание выглядело неприметно. Тарас встретил меня у входа. Именно так он и представился – коротко, без фамилии и без пояснений. Уже позже я узнал, что это его кличка, а в паспорте он числится как Никита Воронов. Имя почти академическое, подходящее скорее преподавателю истории, чем человеку, от которого исходила сильная, необъяснимая опасность.

В нём чувствовалась жёсткая уверенность. Он держался буднично, но это спокойствие не располагало, а напрягало. Взгляд был прямым и тяжёлым. Рядом с ним человек невольно начинал сутулиться и осторожнее подбирать слова.

Мы пожали друг другу руки. Он кивнул в сторону двери и жестом предложил пройти внутрь.

По коридору он шёл впереди, не оборачиваясь и ничего не объясняя. Вопросов он тоже не задавал. По его походке сразу было понятно, что это его территория. Он двигался чуть вразвалку, но шаг оставался уверенным и собранным, почти спортивным, без суеты и лишних движений. Ему было около пятидесяти. В тёмных волосах уже проступала седина. В манере держаться угадывался знакомый типаж девяностых – из тех, кто мог быть и силовиком, и паханом, потому что граница между этими ролями тогда часто стиралась.

Условно Тарас возглавлял местное предприятие. Это правда не следовало из документов, которые я видел ещё до приезда. В действительности его функции были куда шире, но об этом никто показательно не говорил. Моисеевич обозначил мне роли заранее. Я отвечал за цифры, схемы и логику процессов, за всё, что требовало расчёта и аккуратности. Тарас занимался остальным.

Он остановился у двери в конце коридора и открыл её.

– Твой кабинет.

Помещение было просторным. Большой стол, сейф у стены, плотные шторы на окнах. Кабинет выглядел рабочим, а не представительским.

Следом вошла секретарша.

Она остановилась у двери, внимательно посмотрела на меня и не отвела взгляда сразу. Оценивающе, без напряжения и кокетства. Потом сделала шаг вперёд и протянула руку.

– Лена, – сказала она. – Добро пожаловать.

– Томас, – ответил я.

Она задержала мою руку на секунду дольше обычного. Я невольно скользнул по ней взглядом. Лена была привлекательна той спокойной, очевидной красотой, которая не требует подтверждений. Молодая, ухоженная, с мягкими чертами лица и уверенной осанкой, она держалась так, словно прекрасно знала, какое впечатление производит. В её взгляде был вызов, но при этом чувствовалась открытая, почти лениво поданная сексуальность, которую она подчёркивала и не скрывала.

Она улыбнулась.

– Надеюсь, вам здесь понравится.

– Это зависит от работы, – сказал я.

Тарас наблюдал за нами молча, потом кивнул.

– Ладно, – буркнул он, как будто разговор исчерпал себя.

Лена чуть наклонила голову и отпустила мою руку. Улыбка на её лице задержалась ещё на мгновение, затем стала ровнее и строже. Она развернулась без спешки, прошла к двери и, уже выходя, бросила на меня быстрый взгляд через плечо.

Когда Лена вышла и мы остались вдвоём, Тарас сел напротив, положил руки на стол и некоторое время смотрел на меня молча и оценивающе.

Я не отвёл глаз и не стал заполнять возникшую паузу разговором. Хладнокровно выдержав его долгий, внимательный взгляд и затянувшееся молчание, я заметил, как в нём что-то изменилось. Он первым отвёл глаза, откинулся на спинку кресла и заговорил уже другим, заметно более мягким тоном.

– Выпьешь? У меня есть отличный коньяк.

– Конечно, – ответил я.

Он налил Hennessy в два стакана, поставил один передо мной, второй взял себе. Мы чокнулись без слов. После первого глотка напряжение заметно ослабло. Тон разговора упростился: без дружеской близости, но и без прежней настороженности.

Тарас посмотрел на меня поверх стакана.

– Лена у нас недавно, – сказал он отстранённо. – Девочка умная, иногда даже слишком, – процедил он недовольно. – Кому и о чём она докладывает, я толком не знаю, но прислали её к нам «Mосковские».

Я почувствовал, что он сказал больше, чем был обязан говорить при первой встрече, и сделал это сознательно.

Это не было доверием в полном смысле слова, но прежней настороженности больше не чувствовалось. Тарас откинулся в кресле свободнее, поставил стакан рядом и заговорил проще, без прежней сдержанности, словно перестал следить за каждым словом. Речь стала менее аккуратной и более прямой, скорее привычной для разговора между своими, когда нет нужды держать дистанцию.

– Если что-то непонятно, спрашивай сразу. Если что-то не нравится, говори. Я не люблю, когда начинают крутить за спиной.

Он снова посмотрел на меня – уже без оценки, скорее с интересом, как смотрят на человека, с которым предстоит провести много времени и решить не одну задачу. Я кивнул. Он удовлетворённо хмыкнул, сделал ещё один глоток и впервые за всё время усмехнулся без напряжения.

– Тогда договорились, – сказал он. – Работы будет достаточно.

Он начал говорить о делах, не вдаваясь в детали, но давая понять, что теперь считает меня частью процесса. Атмосфера в кабинете окончательно разрядилась. Это ещё не было партнёрством и тем более дружбой, но дальше разговор шёл уже между людьми, между которыми установилось рабочее понимание.

Тарас объяснял не торопясь, как человек, для которого всё это давно разложено по полкам.

– Россия с Европой сейчас в конфликте. Санкции с обеих сторон, заявления, показная жёсткость. Официально они друг другу враги.

Он сделал короткую паузу, словно проверяя, нужно ли объяснять дальше.

– Но при этом Европа никуда не делась от своей зависимости. Топливо им нужно постоянно. Промышленность, транспорт, энергетика. Без этого у них всё встанет.

Он пожал плечами.

– Поэтому нефть всё равно покупают. Не напрямую, разумеется. Через Индию, через посредников, через схемы. Все об этом знают. Официально делают вид, что ничего не происходит. Неофициально всё работает.

Он продолжил тем же ровным тоном:

– Китайцы в этом плане проще. Им всё равно, кто с кем ругается. Есть ресурс – берут. Дальше перерабатывают и продают. Им важно, чтобы поток не останавливался.

Тарас поднялся, подошёл к карте и указал на участок рядом с Индией и островом.

– А здесь узкое место. Основные маршруты идут мимо Шри-Ланки. Это география. Кто контролирует этот участок, тот может влиять на движение грузов.

Он вернулся к столу.

– Американцы это понимают. Им выгодно, чтобы Европа зависела от них и брала только их нефть. Любые альтернативные схемы им невыгодны. Отсюда и давление.

На этом он остановился, очертив общий контур, и не стал вдаваться в детали или формулировать конкретные задачи.

– Этого на сегодня достаточно, – сказал он после короткой паузы. – Остальное пойдёт по ходу дела. Разберёшься быстро.

Он говорил уже как человек, который не ставит себя выше собеседника и не считает нужным подчёркивать иерархию.

– Осмотрись, привыкни. Завтра продолжим.

После этого он встал, и мы прошли по офису. Он показал несколько кабинетов, коротко представил людей и не задерживался надолго.

Внизу нас ждала служебная машина. По дороге в гостиницу я смотрел в окно, стараясь упорядочить мысли. День получился содержательным. Было ясно, что работа здесь устроена иначе привычного и что в ближайшее время мне скучно не будет.

Глава 5. Шампанское, любовь и дипломатия

Утром я плотно позавтракал и к девяти был в офисе. День начинался без спешки, но с тем особым ощущением, которое возникает, когда понимаешь, что судьба готовит что-то, к чему нельзя подготовиться заранее.

Тарас ждал меня у себя. Он выглядел собранным и деловым, словно с самого утра уже успел провести несколько деловых переговоров.

– Сегодня приём в консульстве, – сказал он без вступлений. – Подготовься. Здесь не провинциальный дом культуры, а серьёзное государство. На Цейлоне двадцать миллионов человек, и Российское консульство – не лавочка, а лицо державы. Всё должно быть чинно. Костюм, галстук, нормальные ботинки.

Я кивнул. Возражать или уточнять не имело смысла.

Тарас щёлкнул пальцами, и рядом тут же появился худощавый парень лет двадцати с насмешливым взглядом и слишком уверенной для своего возраста манерой держаться.

– Он тебя отвезёт в бутики, вот кредитка, – пояснил Тарас. – Купишь всё, что нужно.

Через пару часов я вернулся уже в другом виде. Свежий костюм, белая рубашка, галстук. Всё сидело аккуратно и без излишеств.

Сам Тарас, обычно предпочитавший более свободный стиль, уже успел где-то переодеться и был в этот раз в строгом костюме. В таком виде он легко сошёл бы за чиновника среднего ранга, если бы не взгляд, в котором не было ни капли официальной тени.

Он окинул меня быстрым взглядом и усмехнулся.

– Теперь, брат, выглядишь солидно, – сказал он.

Приём в консульстве был устроен по случаю подписания меморандума о строительстве российско-шри-ланкийской атомной электростанции и модернизации порта. Процедурно – праздник сотрудничества. Фактически – площадка, на которой каждая держава пыталась просчитать собственную выгоду.

В зале звучала музыка, официанты разносили шампанское и закуски, за длинным столом под флагами произносили тосты. Всё выглядело торжественно и безупречно, но под блеском сервировки чувствовалась настоящая интрига.

На приём мы вошли вместе с Тарасом. Он держался рядом, как человек, которому здесь всё знакомо и который чувствует себя на своём месте. Он быстро окинул взглядом зал, отмечая лица и группы, и почти сразу стало понятно, что задерживаться со мной надолго он не собирается.

Через несколько минут он заметил в толпе знакомого. Тот выделялся даже среди гостей приёма: наголо выбритая голова, массивные золотые перстни, уверенная, почти наглая манера держаться. Типаж был слишком узнаваемым, чтобы его не заметить. Тарас коротко усмехнулся, наклонился ко мне и негромко сказал, что ему нужно перекинуться парой слов.

Он подозвал девушку из протокольной службы, что-то быстро ей объяснил и, уже отходя, бросил:

– Сейчас тебя подхватят.

Сказано это было без извинений и без пояснений, так, как говорят люди, привыкшие не объяснять очевидное.

Практически сразу после этого меня представили лично российскому послу. Высокий, сухощавый человек с внимательным взглядом пожал руку и задержал её чуть демонстративно. Слов было немного, но их хватило, чтобы понять: он знает, кто я такой и зачем нахожусь здесь.

Затем посол передал меня человеку по имени Николай Аркадьевич, который охотно взялся курировать меня в этот вечер как новичка. Невысокий, худощавый, с лоснящейся лысиной и прищуром хитреца. Рукопожатие мягкое, улыбка приторная. Скользкий тип – это чувствовалось сразу.

Он вкрадчиво начал рассказывать о гостях: кто из местных политиков ищет поддержку, кто из бизнесменов крутит серые схемы, кто слишком тесно связан с иностранцами. Я слушал и понимал, что передо мной ходячий справочник интриг, при этом человек умный и, без сомнений, опасный.

Спустя некоторое время он деликатно подвёл меня к двум фигурам.

Первым был мистер Джонатан Хейз. Американец, высокий, подтянутый, с твёрдым рукопожатием и вежливым холодом в голосе.

– Рад знакомству, господин Бергер, – сказал он.

Фраза прозвучала дежурно и не предполагала продолжения. В его поведении ощущалась уверенность, сопровождаемая тщательно выдержанной дистанцией.

Вторым оказался господин Гоцян Лия, советник китайского посольства. Он появился рядом незаметно, как будто случайно. Невысокий, с мягкой улыбкой и скупыми движениями.

– Рад знакомству, – произнёс он тихо и слегка склонил голову.

Всё происходило как будто подобные встречи были частью давно отработанного ритуала. Мы расположились у высокого столика у окна. Бокалы с шампанским уже стояли на подносе рядом, но к ним пока никто не притрагивался. Несколько секунд разговор держался на дежурных фразах о приёме, погоде и протоколе. Всё это звучало вежливо и совершенно бессодержательно.

Первым заговорил Хейз. Он сделал глоток, поставил бокал и посмотрел на Николая Аркадьевича, словно проверяя, уместен ли такой разговор в данный момент.

– Если позволите, – сказал Хейз гладко, – я хотел бы задать вопрос не в публицистическом, а в рабочем ключе.

Он говорил не волнуясь, без нажима, но сразу было понятно, что речь идёт не о светской беседе.

– Не считаете ли вы, что в сегодняшнем виде Россия всё больше опирается на персонализированную власть? Я имею в виду не оценки и ярлыки, а управленческую модель. Слабая сменяемость, высокая концентрация решений, ограниченное пространство для политической конкуренции.

Он сделал короткую паузу, давая понять, что это именно вопрос, а не заявление.

– В западной системе координат такую конструкцию обычно называют авторитарной. Я не настаиваю на терминах. Мне важно понять, как вы сами это видите.

Николай Аркадьевич выслушал его, не перебивая. Лишь после небольшой паузы ответил.

– С формальной точки зрения вы правы, – сказал он сдержанно. – Но если рассматривать реальность, ситуация выглядит иначе.

Он сделал глоток воды.

– Если бы на месте нынешнего руководства оказался слабый «рулевой», ориентированный исключительно на внешнее одобрение США или Европы, Россия была бы уже давно пространством чужих влияний.

Хейз слегка усмехнулся.

– Вы сейчас оправдываете любую концентрацию власти ссылкой на угрозы. Это старый аргумент.

– Не оправдываю, – ответил Николай Аркадьевич, – а объясняю логику. Это разные вещи.

Я вмешался, прежде чем разговор начал заостряться.

– Возможно, стоит уточнить, – сказал я, – вы говорите о безопасности как о приоритете, который отменяет демократические критерии.

Гоцян Лия до этого молчал. Он сидел чуть в стороне, слушал внимательно, не выражая ни согласия, ни несогласия. Когда он заговорил, его голос был ровным и тихим.

– В Китае мы говорим о допустимом уровне риска. Свобода, демократия – это категории для стабильных систем.

Хейз чуть подался вперёд.

– Новые страны Евросоюза ещё экономически нестабильны, но живут в демократии и не разрушаются.

– Потому что они встроены в более крупную конструкцию, – ответил Лия без паузы. – Их безопасность делегирована.

Николай Аркадьевич продолжил, не повышая голоса и не торопясь.

– У больших стран, таких как Россия, длинные государственные границы. Они проходят через исторически нестабильные территории. Такие границы требуют постоянного контроля и охраны, потому что любая уязвимость со временем превращается в угрозу.

Он сделал короткую паузу и добавил:

– Особенно в тех местах, где внешние цели начинают совпадать с внутренними слабостями соседнего государства.

Хейз внимательно слушал и только после этого вмешался.

– Вы имеете в виду Украину? – спросил он. – И в этой логике вы отказываете ей в праве самостоятельного политического выбора?

– Я отказываюсь считать её выбор автономным, – сказал Николай Аркадьевич. – Когда у границ появляется военная инфраструктура блока НАТО, который исторически нами воспринимается как враждебный, реакция будет одинаковой, как и у любой страны с армией и стратегическим оружием. Это инстинкт выживания.

Хейз покачал головой.

– Тогда почему НАТО у границ России существовало и раньше? Прибалтика, Польша.

– Потому что имеет значение масштаб присутствия, – ответил Николай Аркадьевич, – и потому что в какой-то момент сумма факторов превысила допустимый уровень.

Я снова вмешался.

– Если отбросить лозунги, – сказал я, – складывается ощущение, что речь идёт не о ценностях в привычном смысле, не о свободе слова, правах человека или политических процедурах, а о контроле над пространством, инфраструктурой и возможностью принимать решения без внешнего давления.

– Всегда, – сказал Лия. – Вопрос лишь в том, кто и как это называет.

Он выдержал тишину.

– Демократия, диктатура, капитализм, социализм – это надстройки. Базис всегда один. Ресурсы, логистика, контроль.

Хейз усмехнулся уже без иронии.

– Вы говорите так, будто людям вообще не нужна свобода.

– Людям нужна предсказуемость, – ответил Лия. – Свобода возможна только внутри неё. Когда система рушится, свобода превращается в хаос.

– Это цинично, – сказал Хейз.

– Это прагматично, – ответил Николай Аркадьевич.

Разговор на несколько секунд повис. Никто не торопился продолжать, позиции были слишком разными.

В этот момент выяснилось, что всё это время держу бокал в руке, так и не сделав ни глотка. Шампанское давно выдохлось.

Хейз первым нарушил паузу. Теперь он говорил уже жёстче, без дипломатических оговорок.

– Проблема в подмене понятия – сказал он —Вы называете страх – стратегией, а отсутствие выбора – реализмом. Но в результате получаете одно и то же: государство, где сила важнее закона, а воля одного человека важнее институтов.

Он посмотрел на Николая Аркадьевича прямо.

– Вы говорите, что иначе Россию бы разорвали. Но фактически вы утверждаете, что страна не способна существовать без авторитарного управления. Это серьёзное заявление.

Николай Аркадьевич ответил не сразу.

– Нет, – сказал он наконец. – Я утверждаю другое. Россия не способна существовать в мире, который вы предлагаете, на условиях, которые вы называете универсальными.

Он чуть наклонился вперёд.

– Когда вы говорите о законе, вы подразумеваете свой закон. Когда говорите об институтах – свои институты. Но вы забываете одну деталь. Эти институты выросли под зонтиком силы, которую вы сейчас предпочитаете не замечать.

Хейз усмехнулся.

– Это классический аргумент. «Мы не такие, как вы, у нас особый путь».

– Нет, – перебил его Николай Аркадьевич. – Это аргумент о том, что мы не хотим становиться оккупированной территорией и зависеть от чужих решений, потому что никто не может дать гарантий, что завтра в Соединённых Штатах не придёт к власти президент, который выберет агрессивную внешнюю политику, пойдёт на прямую конфронтацию с Европой или с Россией и начнёт действовать через давление и провокации, а в этом случае возникает простой вопрос: кто вообще на земле способен остановить такую гигантскую военную силу и защитить мир от последствий, учитывая масштаб американского влияния и то, насколько сложно ей реально противостоять.

Гоцян Лия чуть заметно улыбнулся. Это была первая эмоция за весь разговор.

– Вы оба исходите из предположения, что у стран есть роскошь выбирать, – сказал он. – Де-факто выбор делают не страны. Выбор делает геополитическая ситуация.

Он посмотрел на Хейза.

– Вы говорите о демократии. Но ваши институты работают, потому что вы десятилетиями экспортировали нестабильность за пределы своей территории.

Хейз прищурился.

– Вы хотите сказать, что США сознательно поддерживают хаос?

– Я хочу сказать, – деликатно ответил Лия, – что стабильность всегда имеет цену. И кто-то всегда платит её вместо вас.

Николай Аркадьевич подхватил:

– Малые страны платят первыми. Им рассказывают о свободе выбора, но забывают предупредить о последствиях.

– Например, Грузия или Украина? – спросил я.

Где-то за нашими спинами раздался громкий звон: официант уронил поднос. Разговор за нашим столом не прервался.

– Именно, – ответил Николай Аркадьевич. – Этим странам предложили красивый нарратив. А потом оставили разбираться с реальностью самостоятельно.

Хейз резко отставил бокал.

– Вы лишаете эти государства субъектности. Вы говорите о них как о пешках.

– Я говорю не только о них как о государствах без стратегического веса, а о Евросоюзе в целом, – ответил Николай Аркадьевич. – Это неприятно слышать, но от этого не перестаёт быть правдой, потому что в нынешнем виде Европа остаётся разрозненной конструкцией без собственной военной силы и единой политической воли, состоящей из стран, каждая из которых преследует свои цели и внутренние приоритеты, и именно поэтому она не способна выступать как самостоятельный центр силы и противостоять ни России, ни Соединённым Штатам, ни другим крупным игрокам на этой планете.

Я заметил, как Лия внимательно следит за этим обменом.

– В Китае, – сказал он, – маленькая страна считается уязвимой не потому, что она слабая, а потому, что она верит словам сильных. Это самая опасная ошибка.

Он позволил повиснуть паузе.

– Демократия, авторитаризм – это инструменты. Вопрос не в том, какой инструмент красивее. Вопрос в том, выживает ли конструкция.

Хейз покачал головой.

– Вы оправдываете подавление, прикрываясь стабильностью.

– А вы оправдываете разрушение, прикрываясь свободой, – уверенно ответил Лия.

До меня дошло, что дальше разговор либо пойдёт ещё жёстче, либо будет остановлен намеренно.

Николай Аркадьевич первым откинулся на спинку кресла и посмотрел на часы, словно только сейчас вспомнил о времени.

– Мы не для того здесь собрались, чтобы переубеждать друг друга, – сказал он сдержанно.

Хейз чуть кивнул. В его лице не было раздражения, скорее усталость человека, который услышал ровно то, что ожидал услышать, и не нашёл в этом ничего нового. Гоцян Лия поднял бокал, сделал небольшой глоток и поставил его аккуратно обратно.

– У нас, – сказал он наконец, – такие разговоры считают полезными. Они позволяют понять не то, кто прав, а где заканчиваются возможности диалога.

Он посмотрел сначала на Хейза, затем на Николая Аркадьевича.

– А это иногда важнее любых договорённостей, – и хитро улыбнулся.

Я поймал себя на мысли, что за всё это время никто ни разу не повысил голос. И всё же ощущение было таким, будто в комнате только что проверили пределы допустимого и аккуратно зафиксировали, где именно проходит красная линия, за которую лучше не заходить.

В тот момент я ясно понял, что каждая из сторон обозначила свою границу и отступать не собирается, и именно тогда особенно остро осознал собственную дистанцию от этих линий противостояния, потому что не мог отождествить себя полностью ни с Европой в лице Германии, страны, в которой я родился, ни с Россией, с которой был связан культурно и профессионально, ни с Америкой, где у меня было много близких друзей и прогрессу которой я часто восхищался, ни с Китаем, с которым меня связывало плотное рабочее сотрудничество и регулярные поездки.

Это ощущение отчуждённости от национальных и идеологических лагерей неожиданно поставило меня морально выше самого конфликта, сделало скорее наблюдателем, человеком, находящимся вне привычных рамок принадлежности, почти как тем, кто смотрит на прошлое планеты и видит, как государства и системы власти из века в век рвут мир на части, заставляя людей проливать кровь ради абстрактных интересов, религий и стратегических конструкций, вместо того чтобы направить накопленную силу и энергию на благополучие и созидание.