Вне Игры Тринадцатого

Глава 6. Фол в нападении

Проигранный раунд — это ещё не проигранный матч, но когда ты сидишь в пустой аудитории, глядя на доску, где только что рухнуло твоё самолюбие, а в воздухе ещё пахнет её духами и её превосходством, ты вдруг осознаёшь то, чего не хотел осознавать: ты нарушил правила, которых даже не знал, совершил фол там, где не было судьи, и теперь расплачиваешься за это самой дорогой валютой — её вниманием, которое ты получил совсем не в той форме, в какой рассчитывал.

Рейвен

Я остался в аудитории дольше, чем того требовали приличия, дольше, чем того требовал здравый смысл, дольше, чем вообще имело смысл оставаться в помещении, где только что произошло публичное уничтожение твоего эго, — и всё потому, что каждый раз, когда я пытался подняться со стула, перед глазами всплывало её лицо: раскрасневшееся после нашего маленького представления у доски, обрамлённое этими дурацкими каштановыми волнами, которые она мне же и хлестнула в лицо, проходя мимо, — и я снова садился, как приклеенный, глядя в одну точку на доске, где ещё светились остатки диаграмм профессора Накамуры, а заодно и позора Рейвена Деверо, который, кажется, впечатался в эту доску намертво, как несмываемое пятно.

— Ты идёшь, или решил остаться здесь на ночь и подружиться с охранником? — Кай, который, в отличие от меня, уже успел собрать свои вещи, накинуть рюкзак на одно плечо и простоять в проходе минуты три, ожидая, пока я соизволю пошевелиться, наконец потерял терпение. — Он, кстати, довольно милый мужик, я с ним общался на прошлой неделе, когда меня заперли в спортзале после тренировки. У него коллекция кактусов и три кота, которых зовут Рональд, Бигль и Стероиды. Не спрашивай про последнего, я сам не понял.

— Заткнись, Ашер, — я наконец поднялся, закинул рюкзак на плечо и двинулся к выходу, чувствуя, как в висках всё ещё пульсирует кровь после того, что только что произошло, — не из-за проигрыша у доски (хотя, чёрт возьми, это тоже было неприятно), а из-за того, как она на меня смотрела. Как на пустое место. Как на ошибку природы. Как на человека, который заслуживает только того, чтобы его стёрли с лица земли вместе с его дурацкими рисунками и дурацкими бумажками.

Деклан, который всё это время тихо сидел в углу и делал вид, что его здесь нет, выскользнул в дверь первым, пробормотав что-то про «мне нужно в библиотеку», хотя я точно знал, что никакой библиотеки у него не было — просто Мур-мур, как всегда, учуял опасность и решил эвакуироваться, пока атмосфера не накалилась до предела. Умный парень. Мне бы его инстинкты.

Мы с Каем вышли в коридор, где уже почти никого не было — только пара студентов копалась в телефонах у окна, — и начали спускаться по лестнице, и я чувствовал, как внутри клокочет та самая смесь раздражения и унижения, которая всегда появлялась после столкновений с Ребеккой Блэкмор, но сегодня к ней примешивалось что-то ещё. Что-то новое. Что-то, от чего мне хотелось то ли разбить кулаком стену, то ли вернуться в аудиторию и сказать ей...

Что? Что именно? Что я не хотел рисовать тот дурацкий пенис? Что это была идея Кая? Что я вообще не должен был её слушать, а должен был просто сидеть и записывать лекцию, как нормальный студент, вместо того чтобы устраивать эту детскую войну, которая теперь обернулась против меня?

— Знаешь, — Кай, который всю дорогу молчал (что само по себе было подозрительно, потому что Кай Ашер и молчание были понятиями несовместимыми, как огонь и вода), внезапно подал голос, когда мы вышли на улицу и зашагали по раскалённому асфальту в сторону парковки, — если тебе от этого станет легче, рисунок был не очень. То есть пенис был вполне узнаваемый, тут я молодец, но вот человечек, падающий в грязь... — он поморщился, — пропорции были ни к чёрту. Я тебе говорил: «Рей, руки должны быть длиннее, это же падение, тут нужна динамика», а ты...

— Кай.

— Да?

— Заткнись.

— Затыкаюсь, — он поднял руки, изображая капитуляцию, но его рот всё ещё кривился в той самой усмешке, которая означала, что он заткнулся ровно на пять секунд, а потом снова начнёт комментировать. — Но просто для протокола: ты сам напросился. Я предлагал нарисовать смешную рожицу. Или карикатуру на профессора. Или, на худой конец, просто написать записку: «Блэкмор, ты меня бесишь, давай заключим перемирие». Но нет, ты сказал: «Давай нарисуем что-то, что её взбесит». Я нарисовал. Она взбесилась. Результат достигнут. Правда, побочным эффектом стало твоё публичное унижение у доски, но тут уж извини — я не знал, что она настолько шарит в биомеханике.

— Она черлидерша, — буркнул я, пиная попавшийся под ногу камешек, который отлетел в кусты, испугав какую-то ящерицу, которая тут же юркнула в тень. — У неё вся жизнь — сплошная биомеханика: приземления, центры тяжести, рычаги. Конечно, она шарит. А я...

— А ты квотербек, который бросает мяч на сорок ярдов с точностью до дюйма, но не может объяснить, как он это делает, — закончил за меня Кай, и, чёрт возьми, он был прав. — Это нормально, Рей. Практика и теория — разные вещи. Ты думаешь телом, а не головой. Это не плохо, это просто... по-другому.

— Ты сейчас пытаешься меня утешить?

— Нет, — Кай пожал плечами, — я просто констатирую факты. А утешать тебя будет та блондинка из «У Бинса», когда ты ей позвонишь и скажешь, что сегодня вечером свободен. Как её звали? Тиффани? Стефани?

— Я не буду ей звонить.

— Почему? Она была ничего. Симпатичная. И целовалась, судя по всему, неплохо — ты аж забыл, что находишься в общественном месте.

— Именно поэтому, — я остановился у края парковки, глядя на свою машину, старый «Мустанг», который стоял на своём обычном месте и поблёскивал на солнце тёмно-синим боком, — я не буду ей звонить. Потому что это ничего не меняет. Они все — блондинки, брюнетки, рыжие, — они все одинаковые. Сегодня ты с ними, завтра ты без них, послезавтра ты даже не помнишь их имени. И это... — я замолчал, подбирая слово, — пусто. Просто пусто, Кай. Как тренировка без игры. Как бросок без цели.

Кай замолчал — на этот раз по-настоящему, без своего обычного ехидства, — и я почувствовал, как его взгляд, задумчивый и чуть удивлённый, скользит по моему лицу, словно он видел меня впервые за всё время нашего знакомства.

— Слушай, — сказал он наконец, и его голос прозвучал непривычно серьёзно, — я тебя понял. Но, может, тогда... — он замолчал, как будто раздумывая, стоит ли продолжать, и потом всё-таки решился: — Может, тогда тебе нужна не блондинка из «У Бинса»? Может, тебе нужна та, которая шарит в биомеханике и способна размазать тебя по доске, как масло по хлебу, и при этом выглядит так, что ты не можешь отвести взгляд, даже когда она вытирает об тебя ноги?

— Ты сейчас про Блэкмор?

— Нет, блин, про профессора Накамуру, — Кай закатил глаза, и его серьёзность испарилась так же быстро, как появилась. — Конечно, про Блэкмор! Рей, ты уже сколько месяцев с ней воюешь, а я всё жду, когда до тебя дойдёт, что это не война. Это что-то другое. Что-то, что ты называешь «она меня бесит», а я называю «ты на неё запал, идиот».

— Я не...

— Запал, — перебил Кай с той непреклонностью, которая бывает только у людей, уверенных в своей правоте на сто процентов. — Запал, втрескался, влюбился — называй как хочешь, но факт остаётся фактом: ты не можешь перестать о ней думать. Ты рисуешь ей пенисы, потому что хочешь её внимания. Ты злишься, когда она с Уокером, хотя утверждаешь, что она тебя не интересует. Ты только что сидел в пустой аудитории и смотрел в одну точку, как раненый зверь, потому что она выиграла этот раунд, и ты не знаешь, что с этим делать.

Я хотел возразить — слова уже вертелись на языке, готовые сложиться в язвительный ответ, достойный лучших традиций наших с Каем перепалок, — но не смог. Потому что, чёрт возьми, он был прав. Не во всём — я не был влюблён, это было слишком сильное слово, слишком окончательное, — но в чём-то он определённо попал в точку. Я действительно не мог перестать о ней думать. Я действительно зачем-то рисовал эти дурацкие рисунки, хотя мог бы просто проигнорировать её. Я действительно злился, когда видел её с Уокером.

— Это не то, что ты думаешь, — сказал я наконец, и мой голос прозвучал глухо, как будто я говорил сквозь слой ваты. — Она меня не интересует в этом смысле. Она просто... бесит. Реально бесит. Каждым своим словом, каждым взглядом, каждым движением. И то, что я о ней думаю, — это не потому что я на неё запал, а потому что я пытаюсь понять, как человек может вызывать столько раздражения за такой короткий промежуток времени. Это чисто научный интерес.

— «Чисто научный интерес», — повторил Кай с той самой интонацией, которая означала, что он не верит ни единому моему слову. — Ладно, Рей. Пусть будет «научный интерес». Но когда этот «научный интерес» доведёт тебя до того, что ты начнёшь писать ей стихи и носить её рюкзак после пар, — не говори, что я тебя не предупреждал.

— Пошёл ты, Ашер.

— Уже иду, — он махнул рукой и направился к своей машине, старому джипу, который стоял на противоположном конце парковки и который, судя по звуку двигателя, доживал последние дни. — Увидимся дома, Рей. И постарайся не думать о ней слишком много. Это вредно для твоей репутации самодовольного ублюдка.

Я сел в «Мустанг», захлопнул дверцу и несколько минут просто сидел, сжимая руль и глядя в одну точку на лобовом стекле, где солнце рисовало блики на пыльной поверхности. Кай уехал — его джип, чихая и кашляя, выполз с парковки и скрылся за поворотом, — а я всё сидел и думал. Не о Блэкмор — нет, я не собирался доставлять Каю такое удовольствие, — а о том, что сегодняшний день обнажил то, чего я старался не замечать последние несколько месяцев. Я был хорош на поле. Я был хорош в тренажёрном зале. Я был хорош с девушками — по крайней мере, с теми, которые не требовали от меня ничего, кроме присутствия и обаяния. Но когда дело доходило до чего-то настоящего — до того, что требовало не мышц, а мозгов, не улыбки, а слов, — я оказывался пуст. Как тот самый рисунок человечка, падающего в грязь: контур был, а содержания — ноль.

Я завёл двигатель и выехал с парковки, направляясь в сторону дома, который мы снимали втроём с Каем и Декланом. Дорога петляла между одноэтажными домами, утопающими в зелени кактусов и пальм, и солнце, клонившееся к закату, заливало всё вокруг тем самым фирменным аризонским золотом, которое должно было бы радовать, но почему-то сегодня только усиливало ощущение пустоты. Я думал о том, что сказал Кай, — и о том, что я ответил. «Она меня бесит». Да, бесит. Бесит до скрежета зубовного, до дрожи в пальцах, до того состояния, когда ты готов на всё, лишь бы стереть с её лица это выражение превосходства, которое появлялось каждый раз, когда она смотрела на меня. Но было ли это просто «бесит»? Или за этим «бесит» скрывалось что-то ещё — что-то, что я не хотел называть, потому что назвать значило бы признать?

Я въехал на подъездную дорожку нашего дома и заглушил двигатель. Деклана, судя по отсутствию его велосипеда (он принципиально не водил машину, утверждая, что велосипед полезнее для экологии и для его кардио), ещё не было — вероятно, он действительно уехал в библиотеку, или, что более вероятно, сидел в каком-нибудь кафе и перерисовывал свои эскизы, пытаясь довести до совершенства ту самую вакиту, о которой ему рассказывала Ив. Кая тоже не было слышно — возможно, он добрался до дома раньше меня и теперь сидел в своей комнате, или, что более вероятно, торчал на кухне и смотрел очередной стрим CaseOh, потому что тот, кажется, стримил каждый день и каждый раз попадал в какие-то неприятности, за которыми Кай следил с азартом футбольного болельщика во время финала.

Я вышел из машины, хлопнул дверцей и на секунду замер, глядя на наш дом — двухэтажный, с облупившейся краской на крыльце и гибискусом, который мы все дружно забывали поливать, но который каким-то чудом всё ещё цвёл, выбрасывая ярко-розовые бутоны, похожие на смятые бумажные шарики, — и вдруг подумал: когда моя жизнь стала такой сложной? Когда обычная девушка, с которой я даже не встречаюсь, с которой я даже не дружу, с которой я вообще ничего не делю, кроме аудитории на биомеханике и взаимной неприязни, — когда она начала занимать столько места в моей голове?

Я не знал ответа. И, честно говоря, боялся его узнать.

В доме было тихо — только холодильник гудел на кухне и где-то вдалеке, в гостиной, тикали настенные часы, которые Деклан повесил в прошлом месяце и которые с тех пор служили источником постоянных споров, потому что Кай утверждал, что они отстают на семь минут, Деклан клялся, что они идут точно по атомному времени, а я просто хотел, чтобы этот чёртов тикающий звук перестал сверлить мне мозг по вечерам. Я бросил рюкзак на диван, продавленный, купленный за сорок долларов на гаражной распродаже, — и направился на кухню, где меня ждал остаток утреннего творога, который я так и не доел, и где, судя по звукам, кто-то уже хозяйничал.

Этим «кто-то» оказался Кай — он сидел на стуле, который сегодня утром я снова защищал от его посягательств, с ноутбуком перед собой и кружкой кофе в руке, и на экране, как я и предполагал, шёл очередной стрим CaseOh, где тот, судя по заголовку, играл в какой-то симулятор выживания и периодически вскрикивал, когда на него нападали виртуальные волки.

— О, Рей, — Кай обернулся на звук моих шагов, — ты как раз вовремя. Он только что построил шалаш, и сейчас на него нападёт медведь, я чувствую это. Садись, смотри, это лучше любого сериала про драмы — тут реальная драма, человек против природы, цивилизация против дикости, и всё это в пикселях.

— Ты невыносим, — сказал я, но всё-таки подошёл к столу и сел на свободный стул, потому что, чёрт возьми, мне действительно нужно было на что-то отвлечься, и стрим CaseOh подходил для этого идеально: минимум мыслей, максимум криков и виртуальных медведей.

— Я знаю, — Кай ухмыльнулся и сделал глоток кофе. — Кстати, Деклан звонил. Сказал, что задержится в библиотеке допоздна — у него там внезапный приступ вдохновения, и он рисует какую-то серию про вымирающие виды. По-моему, он просто хочет произвести впечатление на Равенну — ну, знаешь, показать, что он тоже творческая личность, а не просто «Мур-мур, над которым все издеваются из-за фамилии». Я ему сказал, что это отличная стратегия, но рисовать вакиту и рисовать сердце на полях тетради — это разные вещи, и ему нужно определиться, чего он хочет.

— Мур-мур и Равенна? — я удивлённо поднял брови. — Я думал, ему нравится кто-то другой.

— Всем нравится кто-то другой, Рей, — философски заметил Кай, отпивая кофе. — Тебе нравится Блэкмор, Элиасу нравится Равенна, Деклану, кажется, нравится сама идея нравиться кому-то, а я, как единственный разумный человек в этой команде, наблюдаю за всем этим цирком и делаю заметки для будущих мемуаров. Глава первая: «Как я стал свидетелем величайшего романтического бардака в истории студенческого спорта».

— Я тебе уже говорил: Блэкмор мне не нравится.

— Да-да, конечно, — Кай даже не потрудился изобразить веру в мои слова. — Она тебя просто «бесит». Настолько, что ты рисуешь ей пенисы. Настолько, что ты сидел в пустой аудитории и смотрел в одну точку, как будто у тебя случился экзистенциальный кризис. Настолько, что ты только что въехал на подъездную дорожку с таким лицом, будто тебе сообщили, что футбол отменили навсегда. Но да, я тебе верю. Абсолютно. Безоговорочно.

Я хотел ответить, но тут CaseOh на экране издал тот самый визг, который означал, что медведь всё-таки напал на его шалаш, и Кай, забыв про наш разговор, прилип к экрану с криком «Я ЖЕ ГОВОРИЛ!», и я, воспользовавшись моментом, отвернулся к окну, глядя на закатное небо, которое окрашивало Финикс в оттенки розового и оранжевого, как гигантский фруктовый коктейль, разлитый по горизонту.

Я проиграл этот раунд, но война ещё не закончена. Завтра — новый день, новая пара, новые возможности для того, чтобы сравнять счёт. И плевать, что Кай говорит про «запал» и «влюбился», — это не имеет значения. Имеет значение только то, что Ребекка Блэкмор бросила мне вызов, даже не подозревая об этом, а Рейвен Деверо никогда, никогда не оставляет вызовы без ответа.

Глава 7. Мышечная память

Ты просыпаешься раньше будильника

не от избытка сил, а от их полного

отсутствия, когда тело существует

отдельно, сознание — отдельно, и

единственное, что удерживает тебя

в вертикальном положении, — это

мышечная память, та самая, которую

ты тренировала годами: встать,

собраться, идти вперёд, даже если

внутри пустота размером с

аризонскую пустыню, даже если

единственное, чего ты хочешь, —

это закрыть глаза и не открывать

их до следующего утра, но ты

знаешь, что не закроешь, потому

что где-то глубоко внутри, под

слоями усталости и опустошения,

всё ещё тикает механизм, который

не умеет останавливаться, — и он

заставляет тебя переставлять ноги,

даже когда идти больше нет сил.

Ребекка

Время пять утра, и я чувствую себя дерьмом.

Не тем обычным, повседневным дерьмом, которое бывает после плохого сна или долгой тренировки, — тем особенным, глубинным, экзистенциальным дерьмом, которое накрывает тебя где-то на стыке полного физического истощения и абсолютного морального опустошения, когда твоё тело существует отдельно от сознания, а сознание — отдельно от реальности, и все три компонента отказываются сотрудничать друг с другом. Глаза жгло так, словно кто-то насыпал в них песок из пустыни Сонора, которая начиналась прямо за чертой города; спина ныла от многочасового сидения в одной позе; а пальцы, которыми я только что набрала последнее предложение своей курсовой, дрожали мелкой, противной дрожью, как будто я не печатала, а держала на весу штангу весом в собственную жизнь.

Я наконец-то закончила.

Курсовая по физиологии головоногих моллюсков — тридцать семь страниц текста, четырнадцать диаграмм, восемь таблиц, два приложения и один график, который я переделывала четыре раза, потому что профессор Хендерсон сначала сказал, что «визуализация данных должна отражать суть исследования, мисс Блэкмор, а не просто быть красивой картинкой», а потом, когда я переделала её в третий раз, заявил, что «вот теперь слишком сухо, добавьте цвета», и я, честное слово, была готова запустить в него этим графиком, распечатанным на плотной бумаге и свёрнутым в трубочку. Тридцать семь страниц. Три месяца работы. Две бессонные ночи на финишной прямой. И вот — последняя точка поставлена, последний источник оформлен по MLA, последняя проверка орфографии завершена, и документ сохранён в трёх разных папках и отправлен себе на почту, просто чтобы убедиться, что я его не потеряю, если мой ноутбук внезапно решит умереть от перенапряжения, как и я сама.

Я откинулась на спинку стула — скрипучего, неудобного стула, который шёл в комплекте с нашей общажной мебелью и который, судя по его состоянию, помнил ещё предыдущее поколение студентов, — и закрыла глаза, чувствуя, как веки опускаются с той тяжестью, с какой опускается театральный занавес после финального акта. За окном только начинала светать предрассветная синева, которую я видела уже второй раз за эту ночь, потому что в первый раз, около трёх, я ещё надеялась, что успею закончить до рассвета и поспать хотя бы пару часов. Не успела. Теперь солнце уже подкрадывалось к горизонту, окрашивая небо над Финиксом в бледно-лимонный цвет, который постепенно, очень медленно, начинал теплеть, обещая очередной жаркий октябрьский день, а я сидела в пижаме (старая футболка с логотипом океанографической конференции, в которой я участвовала на первом курсе, и шорты с растянутой резинкой), с немытыми волосами, которые я кое-как заколола на затылке часов восемь назад и с тех пор ни разу не поправляла, и с единственным желанием: лечь лицом в подушку и не шевелиться ближайшие сутки.

Я взглянула на кровать Ив — и моё сердце сжалось от чистейшей, незамутнённой зависти. Она спала. Спала тем самым сном, которым спят люди, сдавшие свою курсовую три недели назад и получившие за неё твёрдую, уверенную, совершенно не напрягавшую их «С». Профессор Хендерсон тогда сказал ей: «Мисс Равенна, у вас блестящий ум, но вы могли бы приложить больше усилий — работа хорошая, но не выдающаяся», и Ив, выслушав эту тираду с вежливой улыбкой, кивнула, вышла из кабинета и сказала мне в коридоре: «Бекка, честное слово, я бы расстроилась, если бы мне было не всё равно. Но мне всё равно. Мне нужен диплом, а не Нобелевская премия по морской биологии». И теперь она спала — безмятежная, расслабленная, всё так же свесив одну ногу с кровати (эта её привычка была такой же неизменной, как восход солнца), уткнувшись лицом в подушку и что-то едва слышно бормоча во сне, — пока я сидела на своём скрипучем стуле и мечтала только о том, чтобы кто-нибудь стукнул меня по голове и отключил до вечера.

Почему я не могла быть как Ив? Почему я не могла просто сделать «достаточно», получить «нормально» и пойти спать с чистой совестью? Почему каждый проект, каждая курсовая, каждый экзамен превращались для меня в битву не на жизнь, а на смерть, где ставкой было не «сдам / не сдам», а «будет идеально / я полное ничтожество»?

Ответ был простым, и он лежал на поверхности, как мертвая рыба в пересохшем пруду: синдром отличницы, который вбивался в меня с детства — не родителями (мама, конечно, ворчала про международные отношения, но никогда не требовала от меня невозможного, а папа и вовсе говорил «главное, чтобы тебе нравилось, дочка»), а мной самой. Моим собственным внутренним голосом, который звучал как строгий экзаменатор и который никогда, никогда не говорил «достаточно». Он говорил: «Ты могла бы лучше». «Ты же понимаешь, что это не предел». «Ты поступила сама, без чьей-либо протекции, ты получаешь повышенную стипендию, ты выиграла ту конференцию на первом курсе — и что, теперь ты сдашь работу, которая просто "хорошая"? После всего, чего ты достигла? Ты хочешь, чтобы декан Гринберг, который до сих пор считает, что дочь Блэкморов должна учиться на международных отношениях, посмотрел на твою оценку и сказал: "Я же говорил"?»

Вот так и получалось, что я сидела в пять утра, закончив работу, которую можно было сдать ещё неделю назад и получить за неё честную «В», но вместо этого я переписывала четвёртую главу, переделывала диаграммы, перепроверяла источники и доводила текст до такого состояния, что теперь, перечитывая его в последний раз, я не находила ни одной ошибки — ни орфографической, ни логической, ни стилистической. И это, чёрт возьми, должно было радовать меня. Но вместо радости я чувствовала только пустоту и дикую, всепоглощающую усталость.

Я встала со стула, чувствуя, как всё тело протестует: колени хрустнули, спина заныла, а шея отказалась поворачиваться вправо без резкой, простреливающей боли. Я потянулась — долго, до дрожи в мышцах, — и побрела в душ, надеясь, что горячая вода смоет с меня хотя бы часть этой усталости, этой липкой, тягучей, как патока, усталости, которая, казалось, пропитала каждую клетку моего тела.

Но вместо горячего душа я приняла холодный.

Это был старый трюк, которому меня научила Хлоя ещё на первом курсе, когда я пожаловалась, что после ночных бдений над учебниками не могу заставить себя пошевелиться: «Холодная вода, Блэкмор. Не тёплая, не прохладная — ледяная, настолько, насколько сможешь вытерпеть. Это как перезагрузка системы. Три минуты — и ты как новенькая». И теперь я стояла под ледяными струями, стиснув зубы и считая про себя до ста восьмидесяти, чувствуя, как кожа покрывается мурашками, как кровь приливает к внутренним органам, защищая их от холода, как мозг, который только что был вязким и сонным, внезапно проясняется, словно кто-то протёр запотевшее стекло. Хлоя была права. Холодная вода работала. Не делала меня «как новенькой», но хотя бы позволяла функционировать.

Выбравшись из душа, я насухо вытерлась, натянула первое, что попалось под руку из шкафа, — спортивные штаны (мягкие, серые, с лампасами по бокам), облегающую чёрную футболку, которая сидела на мне как вторая кожа, и, по классике, белые «Форсы», которые я машинально зашнуровала, даже не глядя. Волосы, ещё влажные после душа, я скрутила в небрежный пучок на затылке — никаких укладок, никаких волн, просто собрала в узел и закрепила резинкой, даже не проверяя, ровно ли получилось. Сегодня мне было плевать. Сегодня была не «Блэкмор на параде», не «девушка в платье цвета топлёного молока», не «черлидерша с идеальной укладкой». Сегодня была просто Ребекка, которая не спала всю ночь, которая дописала чёртову курсовую и которая сейчас хотела только одного: дожить до конца пар, сдать работу профессору Хендерсону и рухнуть в кровать до следующего утра.