- -
- 100%
- +
— Всё было прекрасно, ровно до того момента, пока ты не позвонила.
— Как мило, — в трубке послышался тот самый смешок, который я слышала всю свою жизнь: короткий, сухой, с ноткой наигранного возмущения. — Тебе звонит твоя любимая мать, могла бы и порадоваться, а ты как обычно язвишь.
— Любимая мать могла бы подумать, что её любимая дочурка спит, — парировала я, растирая лицо ладонью и чувствуя, как на подушечках пальцев остаются следы вчерашней туши, которую я забыла смыть перед сном, потому что мы с Ив полночи обсуждали Кейда, Элиаса, Рейвена и вселенскую несправедливость, заставляющую девушек терять дар речи в присутствии симпатичных хоккеистов.
— Я тебе с отцом всегда говорю, что четыре утра — это самое благоприятное время для пробуждения, — ничуть не смутившись, ответила мама, и я буквально увидела, как она сейчас сидит на кухне нашего дома в Скоттсдейле, в своём шёлковом халате, с чашкой зелёного чая, просматривая утренние новости на планшете и делая пометки в ежедневнике. — Тренирую.
— Очень благодарна тебе за это, — пробормотала я, подавляя зевок. — Как дела?
— Да пойдёт, — мама вздохнула, и я услышала, как она отпивает чай — характерный звук, лёгкое прихлёбывание, которое почему-то всегда меня успокаивало, даже когда я была в пятистах милях от дома и злилась на неё за этот звонок. — Завтра с отцом едем в Нью-Йорк на конференцию, он так измотал меня, Бекка. У меня все нервы на взводе!
— Верю, — я позволила себе слабую улыбку, потому что знала: когда мама говорит «измотал», это означает, что отец в своём репертуаре — харизматичный, шумный, требующий постоянного внимания, — а она, как всегда, будет изображать усталую терпеливость, хотя на самом деле без него скучает уже через полчаса после его отъезда в офис.
— Как учёба?
— Всё хорошо, заканчиваю курсовую.
— Умница, дочка, — в её голосе появились те самые интонации, которые я распознавала за милю: гордость пополам с лёгким разочарованием, приправленные надеждой на то, что я когда-нибудь одумаюсь. — Но лучше бы выбрала международные отношения.
Я закатила глаза к потолку, где вентилятор лениво вращал лопастями, перемешивая тёплый воздух с холодным.
— Ты это твердишь мне уже второй год.
— И буду ещё! — мама повысила голос ровно на ту долю децибела, которая отделяла обычный разговор от лекции. — Ты оборвала династию своей морской биологией! Отец бы тебя протолкнул куда надо, у него связи в Госдепартаменте, ты могла бы уже стажироваться у посла в какой-нибудь европейской стране, а вместо этого ты препарируешь каких-то кальмаров в пустыне!
Я почувствовала, как внутри закипает знакомое раздражение — не злое, нет, скорее усталое, как мышечная боль после долгой тренировки, когда ты делаешь одно и то же упражнение снова и снова, а прогресса всё нет.
— Мам, я уже говорила, что не хочу идти вашим путём, может, пора остановиться мне утверждать обратное?
— Я надеюсь, что ты передумаешь, пока есть время, — она сказала это тоном, который подразумевал «разговор окончен», но я слишком хорошо знала свою мать, чтобы поверить в это.
— Надейся дальше.
— Неблагодарная девчонка, — в её голосе не было настоящей обиды, только привычная, почти ритуальная ворчливость, как у актёра, который в тысячный раз произносит одну и ту же реплику, но всё ещё вкладывает в неё чувство. — Ладно, как дела у Ив?
Я посмотрела на спящую подругу. Ив лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку так глубоко, что её афро-кудри разметались по наволочке, как облако тёмной сахарной ваты. Одна нога свешивалась с кровати, рука тоже болталась в воздухе, и вся её поза выражала такое полное, такое абсолютное отрешение от реальности, что я на секунду позавидовала — и тут же одёрнула себя, потому что завидовать спящему человеку, когда ты сама не спишь из-за материнского звонка, было как-то мелко.
— Спит, — ответила я, не удержавшись от короткого смешка. — А дела хороши.
— Вы одной породы, — вздохнула мама, и я услышала, как она отставляет чашку на блюдце — звон фарфора, лёгкий, но отчётливый. — Она тоже могла пойти куда-нибудь в политику, и отец бы её так же протолкнул, но нет! Выбрала чёртову морскую биологию.
— Наверное, поэтому мы и сдружились.
— Ну и славно, — в голосе матери появилось что-то похожее на одобрение, и я поняла, что гроза на этот раз миновала. — Мальчики у вас уже появились?
Я фыркнула в трубку, прежде чем успела себя остановить.
— Нет. Тут одни придурки.
— Как же, — мама хмыкнула, и я буквально услышала, как она улыбается той самой улыбкой, которая всегда предшествовала какой-нибудь истории из её собственной молодости. — Я так же думала про твоего отца, но как видишь, уже двадцать два года живём душа в душу.
— И ты хочешь его убить, — подсказала я, уже предвкушая её ответ.
— Только когда намечается конференция, — она рассмеялась, и я тихо посмеялась вместе с ней, чувствуя, как остатки раздражения уходят, растворяются в этом общем смехе, который связывал нас крепче любых споров о карьере.
— Ладно, дочка, я пойду, — сказала мама после короткой паузы, и её голос стал мягче, теплее, лишённым привычной брони. — Хорошего тебе дня, целую.
— Пока, мам, я тебя тоже.
Экран погас, и комната снова погрузилась в синеватую предрассветную тишину, нарушаемую только мерным дыханием Ив и отдалённым шумом кондиционера, который как раз в этот момент решил сменить режим и загудел басовито, как шмель в банке. Я отбросила телефон на подушку и рухнула обратно на матрас, раскинув руки в стороны и глядя в потолок, где вентилятор всё так же лениво рассекал воздух, создавая иллюзию движения, хотя на самом деле всё оставалось на своих местах.
Спать больше не хотелось — мама обладала уникальной способностью выдёргивать меня из дрёмы так основательно, что ни о каком возвращении в объятия Морфея не могло быть и речи. Я лежала и думала о её словах — «ты оборвала династию», «отец бы тебя протолкнул», «надейся дальше», — и эти фразы, знакомые до последней буквы, до каждой интонации, всё равно задевали что-то внутри, как крошечный камешек в кроссовке: вроде бы не мешает идти, но каждый шаг напоминает о себе.
Блэкморы всегда были семьёй политиков и дипломатов — мой дед работал в администрации президента, отец заседал в совете по международным отношениям, мама курировала благотворительные фонды с таким размахом, что её имя упоминали в колонках светской хроники, — и единственным исключением из этого правила стала я, Ребекка, которая в десять лет впервые увидела документальный фильм про Большой Барьерный риф и заявила, что хочет изучать «всё, что живёт в океане», чем повергла семью в состояние, близкое к трауру. Они надеялись, что это пройдёт — детское увлечение, блажь, — но шли годы, а я всё так же заворожённо смотрела на фотографии глубоководных существ в научных журналах, собирала ракушки в коллекцию, которая до сих пор стояла в моей комнате в родительском доме, и в итоге поступила на морскую биологию в университет Аризоны — штата, где до ближайшего океана было полторы тысячи миль, но где, по иронии судьбы, находилась одна из лучших программ по изучению морских экосистем в засушливых регионах.
Мама до сих пор не оставляла надежды меня переубедить — отсюда эти звонки в четыре утра, эти «ты могла бы», «ты должна», «ты ещё успеешь», — и я понимала, что это делается из любви, но иногда, вот как сейчас, в темноте комнаты общежития, где единственным свидетелем моего раздражения был спящий человек и гудящий кондиционер, я чувствовала только усталость от этой бесконечной, изматывающей битвы за право быть собой.
Я перевернулась на бок и посмотрела на Ив. Она всё так же спала, свесив руку и ногу с кровати, и её лицо было абсолютно безмятежным — ни следа той дерзкой, колкой Ив, которая могла отшить Ронана одной фразой и заставить Деклана покраснеть до корней рыжих волос. Сейчас она была просто девушкой, которая видела десятый сон, и я поймала себя на мысли, что завидую ей — не злобно, а так, как завидуют человеку, который умеет отключаться от реальности быстрее, чем выключается свет в коридоре.
«Мы одной породы», — сказала мама, и в кои-то веки она была права. Мы с Ив действительно были одной породы — две девчонки из влиятельных семей, которые плюнули на все ожидания и выбрали то, что им было интересно, а не то, что было «правильно». Только её родители, в отличие от моих, приняли этот выбор — или, по крайней мере, не напоминали о нём каждый чёртов разговор, — и я не знала, чья ситуация лучше: моя, где за мной хотя бы сохраняли право на «надейся дальше», или её, где принятие было полным, но тем самым лишало её возможности бунтовать, а бунт, как известно, придаёт жизни вкус.
Я села в кровати и потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки — вчерашняя пирамида давала о себе знать глухой болью в пояснице и напряжением в плечах, которое не снял даже душ. Часы на телефоне показывали 4:37, и я поняла, что пытаться заснуть снова — безнадёжное занятие, всё равно что пытаться удержать воду в ладонях: вроде бы что-то остаётся, но по большей части просто капает сквозь пальцы, оставляя ощущение сырости и разочарования.
Я встала, стараясь не скрипеть половицами (третья от двери всегда предательски скрипела, и я знала это наизусть, как партитуру), накинула на плечи старый вязаный кардиган — тот самый, растянутый, с протёртыми локтями, который я стащила у мамы перед отъездом в университет и который до сих пор пах домом, — и босиком прошлёпала к окну, отдёргивая штору.
Финикс просыпался. Небо на востоке уже начало наливаться той особенной аризонской палитрой — сначала бледно-лимонный у горизонта, потом персиковый, потом густо-розовый, как мякоть грейпфрута, и наконец лавандовый, переходящий в глубокую синеву, где ещё висели самые упрямые звёзды, не желавшие уступать место солнцу. Внизу, на парковке, спали машины, и только одинокий пикап с логотипом университетской службы озеленения медленно полз вдоль газона, разбрызгивая воду по пожухлой траве, которая в Аризоне всегда выглядела так, словно она на грани отчаяния.
Я прижалась лбом к прохладному стеклу и закрыла глаза, позволяя мыслям течь свободно, без направления и цели, как вода в ручье, который сам находит путь. Мысли, как это часто бывало в последнее время, привели меня к Кейду — вернее, они привели меня к моменту вчерашнего вечера, когда он стоял на парковке и спрашивал про мой балет, и его глаза, светло-голубые, почти прозрачные, смотрели на меня с тем самым выражением, которое я не могла расшифровать, но которое заставляло моё сердце пускаться в галоп.
«Я надеюсь, ты ответишь "да"», — сказал он, и я до сих пор слышала эту фразу, как будто она была записана на повторе в моём мозгу, и каждое воспроизведение добавляло новую деталь: интонацию (мягкую, но настойчивую), движение его губ (лёгкая улыбка в уголке, та самая, от которой у меня подкашивались колени), взгляд (прямой, открытый, без тени сомнения).
Я обещала Ив, что напишу ему сегодня, и теперь, в этой предрассветной тишине, когда до будильника оставалось ещё ничего, а весь мир за окном только начинал просыпаться, это обещание казалось одновременно и пугающим, и волнующим, как прыжок в бассейн с вышки — ты знаешь, что вода примет тебя, но те секунды полёта, когда воздух свистит в ушах, а земля приближается слишком быстро, всё равно заставляют сердце замереть.
Что ему написать? «Привет, Кейд, я подумала над твоим предложением и...» — слишком официально, как деловая переписка, будто я отвечаю на приглашение на конференцию, а не на выездной матч с парнем, от одного вида которого у меня пересыхает во рту. «Эй, хоккейная задница, я в деле» — слишком развязно, это больше в стиле Ив, которая могла себе позволить такую дерзость и оставаться при этом обворожительной, а я — не Ив, я терялась и краснела, и мои остроумные реплики приходили на ум обычно спустя час после того, как разговор уже закончился.
Может быть, что-то про балет? Он же сам спросил про балет, проявил интерес — так, может, стоит ответить на этот интерес, закинуть удочку, продолжить ту ниточку разговора, которая так внезапно оборвалась из-за Ронана и звонка тренера? «Кейд, если ты думаешь, что балетный станок — это единственное, что я умею, то ты сильно ошибаешься. Приходи на выездной матч, и я покажу тебе пару пируэтов» — нет, это звучало как вызов, почти агрессивно, а я не хотела агрессии, я хотела... что именно я хотела?
Я хотела, чтобы он снова посмотрел на меня так, как вчера на парковке, когда его взгляд задержался на долю секунды дольше положенного, и в этом взгляде было что-то, от чего у меня подогнулись колени, а ладони стали влажными. Я хотела, чтобы он задавал мне вопросы про балет, про море, про осьминогов — про любую чушь, которая придёт ему в голову, — просто чтобы слышать его голос, просто чтобы видеть, как движется его кадык, когда он смеётся. Я хотела, чтобы он пригласил меня на этот чёртов выездной матч, и чтобы это было свидание, настоящее свидание, а не просто «команда берёт группу поддержки».
Но больше всего — больше, чем всё перечисленное, — я хотела перестать быть той Ребеккой Блэкмор, которая теряет дар речи при виде красивого парня, и стать той Ребеккой, которая может ответить на его улыбку своей собственной улыбкой, уверенной и дерзкой, и сказать: «Да, я поеду, и ты не пожалеешь, что позвал меня».
Я открыла глаза, и моё отражение в оконном стекле посмотрело на меня с сомнением: встрёпанные после сна волосы, следы вчерашней туши под глазами, кардиган, сползший с одного плеча. Я выглядела не как уверенная в себе черлидерша, готовая покорять хоккейные сердца, а как уставшая студентка, которую разбудили в четыре утра. Но, может быть, в этом и была суть — может быть, Кейду не нужна была глянцевая версия меня, та, что стояла на пирамиде с ослепительной улыбкой и идеальной осанкой? Может быть, ему была нужна именно эта Ребекка — растрёпанная, вспыльчивая, способная препарировать кальмара и одновременно мечтать о том, чтобы парень с ледяными глазами посмотрел на неё ещё раз?
От этих мыслей меня отвлёк звук — Ив перевернулась на спину, громко зевнула и пробормотала что-то нечленораздельное, отдалённо похожее на «ещё пять минуточек, мам, я не хочу в школу». Я усмехнулась — даже во сне она спорила с родителями, — и отошла от окна, решив, что раз уж я проснулась, то имею полное право на самый ранний завтрак в истории общежития и, возможно, на то, чтобы наконец составить то самое сообщение Кейду, которое ждало своего часа с прошлого вечера.
Я натянула спортивные штаны и старую футболку с логотипом океанографического музея — выцветшую, с трещинками на принте, но бесконечно любимую, — сунула ноги в шлёпанцы и, стараясь не шуметь (третья половица всё-таки скрипнула, и Ив снова что-то пробормотала, на этот раз похожее на «отдай пиццу»), выскользнула в коридор.
Общага в пять утра — это отдельный мир, параллельная вселенная, в которой всё существует по другим законам. Коридоры, обычно запруженные студентами, спешащими на пары или на тусовки, сейчас были пусты, и мои шаги по линолеуму отдавались гулким эхом, словно я шла по заброшенному музею. Лампы дневного света гудели приглушённо, сонно, некоторые мигали, создавая стробоскопический эффект, от которого начинала болеть голова. Из-под одной двери доносилась приглушённая музыка — кто-то забыл выключить колонки перед сном, и теперь оттуда лился басовитый ритм, похожий на сердцебиение кита. Из-под другой пахло горелым попкорном — вечный спутник студенческих ночных бдений, запах, который, кажется, въелся в стены общежития на молекулярном уровне.
Я спустилась в общую кухню на первом этаже — маленькое помещение с парой плит, микроволновкой, вечно забитой чьими-то контейнерами с едой, и огромным холодильником, на котором висело расписание уборки и наклейка с котом в очках, призывающая мыть за собой посуду. Сейчас здесь было пусто, и это было благословением — я могла приготовить себе кофе в тишине, не отбиваясь от голодных соседей, которые в обычное время сражались за последний кусок пиццы, как гиены за антилопу.
Кофеварка заворчала, зашипела, и кухня начала наполняться тем самым запахом, который, по моему глубокому убеждению, был единственной причиной, по которой человечество ещё не вымерло. Я опёрлась локтями о столешницу и смотрела, как тёмная жидкость капает в кружку — капля за каплей, с гипнотической размеренностью, — и думала о том, сколько ещё таких тихих утр мне предстоит провести в этом месте, прежде чем университет закончится и я уеду куда-нибудь, где есть настоящий океан, а не его заменители в виде бассейнов и аквапарков.
Когда кофе был готов, я взяла кружку, обжигая пальцы о керамику, и устроилась за угловым столиком у окна, выходящего во внутренний двор, где росли чахлые пальмы, подсвеченные снизу всё теми же оранжевыми фонарями. Телефон лежал передо мной на столе, и его экран был тёмным, как омут, в который я боялась нырнуть.
«Напиши ему завтра что-нибудь остроумное про балет и пуанты», — сказала Ив, и её голос до сих пор звучал у меня в голове, как приказ, который невозможно ослушаться. Я вздохнула, отпила кофе (слишком горячий, он обжёг язык, но я даже не поморщилась) и открыла диалог с Кейдом.
Последнее сообщение от него было недельной давности — короткое «спасибо за поддержку на игре», на которое я ответила ещё более коротким «не за что», и с тех пор переписка замерла, как застывшая лава. Я нажала на поле ввода, и клавиатура выскочила на экран, приглашая меня написать что-то, что изменит всё — или не изменит ничего, потому что он мог просто не ответить, мог забыть, мог передумать, мог...
Стоп. Хватит.
Я сделала глубокий вдох и начала печатать, удаляя написанное через каждые два слова, потому что всё звучало не так: то слишком навязчиво, то слишком холодно, то слишком глупо. Наконец, после пятой попытки — или десятой, я сбилась со счёта, — я набрала сообщение, которое показалось мне приемлемым:
«Привет, Кейд. Помнишь, ты спрашивал про балет? Так вот, я девять лет стояла у станка, и если ты думаешь, что хоккей — это сложно, ты просто не пробовал танцевать на пуантах с вывихнутой лодыжкой. Что касается твоего вопроса про выездной матч — я подумала. И мой ответ: да, я поеду. Но только если ты пообещаешь, что не будешь давиться газировкой, когда увидишь меня в форме группы поддержки. P.S. Ив просила передать, что если ты разобьёшь мне сердце, она лично попросит своего отца-сенатора принять закон, запрещающий хоккей на территории штата Аризона.»
Я перечитала сообщение трижды. Оно было... нормальным. В меру остроумным, в меру дерзким, в меру милым — ровно таким, каким я хотела его видеть, без излишней навязчивости, но и без холодной вежливости. И упоминание Ив в постскриптуме добавляло ту самую нотку юмора, которая могла разрядить обстановку, если он воспримет остальной текст слишком серьёзно.
Палец завис над кнопкой «Отправить». Сердце колотилось так, словно я только что пробежала стометровку, и ладони снова стали влажными, как вчера на парковке. Я представила, как он откроет это сообщение — может быть, прямо сейчас, если он тоже из тех людей, которые просыпаются ни свет ни заря, — или позже, после утренней тренировки, разгорячённый и уставший, и его глаза пробегут по строчкам, и на его лице появится та самая улыбка...
Я нажала «Отправить» быстрее, чем успела передумать.
Телефон пиликнул, уведомляя, что сообщение доставлено, и я отложила его экраном вниз, словно он превратился в ядовитую змею, которая могла укусить в любой момент. Кофе в кружке уже остыл, но я всё равно сделала глоток, не чувствуя вкуса, потому что всё моё внимание было приковано к чёрному прямоугольнику телефона, который молчал, как партизан, и это молчание было громче любого звука.
Я не знала, сколько прошло времени — пять минут, десять, вечность, — когда телефон завибрировал, и я чуть не опрокинула кружку с кофе, хватая его с такой скоростью, словно от этого зависела моя жизнь. На экране светилось уведомление, и сердце ухнуло вниз, а потом взлетело к самым звёздам, потому что это был ответ от Кейда.
«Блэкмор, — гласило сообщение, и я буквально услышала его голос в своей голове, когда читала эти слова, — ты только что заставила меня рассмеяться посреди раздевалки, и теперь вся команда думает, что я сошёл с ума. Про пуанты — зачёт, никогда не смотрел на балет с этой стороны. И да, я обещаю не давиться газировкой (хотя ничего не могу гарантировать, когда ты в форме, я всего лишь человек). Выезд в пятницу, автобус отходит в семь утра от стадиона, и я надеюсь, ты займёшь место рядом со мной. P.S. Передай Ив, что я голосовал за её отца на выборах и считаю его лучшим сенатором от Аризоны, так что пусть не принимает законы, мне ещё играть и играть.»
Я перечитала сообщение — раз, другой, третий, — и улыбка, которая появилась на моём лице, была такой широкой, что я почувствовала, как её края добираются до ушей. Он назвал меня Блэкмор — как равную, как своего игрока, — и от этого внутри разлилось тепло, совсем не похожее на то, что я испытывала раньше. Он сказал про место рядом с ним — место рядом с ним, в автобусе, на семь часов пути до Тусона, — и это означало, что вчерашний разговор был не случайностью, не вежливостью, а самым настоящим приглашением, которое он теперь подтвердил, приправив его шуткой и комплиментом.
Я сидела в пустой кухне общежития и чувствовала себя так, словно только что забила победный гол в финале чемпионата — все звёзды сошлись, все пазлы сложились, и мир на секунду стал идеальным, как отлаженный механизм.
Я допила остатки кофе и направилась в душ.
Горячий душ смыл остатки сна, унёс с собой вязкую утреннюю усталость и тот неприятный осадок, который всегда оставался после разговоров с мамой — не обиду, скорее липкое чувство, будто ты снова пятнадцатилетний подросток, которому объясняют, как правильно жить, пока ты стоишь, скрестив руки на груди, и мечтаешь только о том, чтобы этот разговор закончился, — и я стояла под струями воды дольше обычного, позволяя горячим каплям барабанить по плечам, по позвоночнику, по ноющим мышцам, которые всё ещё помнили вчерашнюю пирамиду и каждую секунду балансирования на грани падения. Пар окутывал душевую кабинку плотным облаком, в котором исчезали очертания кафельных стен, и я на мгновение позволила себе представить, что я не в общежитии, а где-нибудь на побережье, где волны разбиваются о скалы, а воздух пахнет солью и водорослями, а не хлоркой и чужим шампунем.
Когда я вышла из душа, завёрнутая в полотенце, с которого капала вода, оставляя на линолеуме тёмные дорожки, Ив уже проснулась — без всякого будильника, просто потому что её внутренние часы, кажется, были синхронизированы с движением солнца, и как только первый луч пробивался сквозь наши дешёвые жалюзи, она открывала глаза, потягивалась, как большая грациозная кошка, и приступала к своему утреннему ритуалу с той серьёзностью, с какой жрецы в древних храмах приносили дары богам. Сейчас она сидела на кровати в позе бабочки — колени разведены в стороны, ступни сведены вместе, спина прямая, как у балерины, — и, глядя в большое напольное зеркало, которое мы притащили с гаражной распродажи ещё в прошлом семестре и которое с тех пор служило нам одновременно порталом в тщеславие и алтарём красоты, сосредоточенно красила ресницы, чуть приоткрыв рот и высунув кончик языка — привычка, которая всегда меня умиляла, хотя сама Ив яростно отрицала, что вообще так делает.
Я тем временем, насвистывая себе под нос какой-то мотив, который застрял в голове после вчерашнего радио в машине — что-то латиноамериканское, ритмичное, с духовой секцией, — распахнула шкаф и уставилась на его содержимое с тем решительным видом, с каким полководец обозревает поле боя перед решающей атакой. Сегодня мне хотелось чего-то... другого. Не привычных спортивных штанов, которые стали моей униформой с тех пор, как тренировки черлидерш и бесконечные лабораторные по морской биологии съели всё свободное время, оставив от моего гардероба лишь самое практичное и безликое, — а чего-то, что напоминало бы мне о той Ребекке, которая когда-то носила платья и юбки просто потому, что ей этого хотелось, а не потому, что того требовал дресс-код мероприятия.
Мой взгляд упал на мини-юбку, которую я купила ещё в августе, перед началом семестра, поддавшись уговорам Ив и распродаже в «Urban Outfitters», — пышную, с лёгким намёком на ретро-стиль, из струящейся ткани цвета кофе с молоком, которая при ходьбе колыхалась вокруг бёдер, как облако взбитых сливок. Я вытащила её из недр шкафа, стряхнула невидимую пыль, приложила к себе и посмотрела в зеркало поверх плеча Ив, которая как раз перешла ко второму слою туши и не обратила на меня никакого внимания. Юбка сидела идеально — на талии, подчёркивая изгиб бёдер и ту самую фигуру «песочные часы», которую моя мама называла «наследством от бабушки Блэкмор», а я называла «проклятьем при покупке джинсов».