Таинственные превращения. Тайна его глаз. Свидание (сборник)
- -
- 100%
- +
В Арменонвиле было людно. Это место, славившееся своими цветниками, густой зеленью, озером, было одним из лучших сельских мест вблизи Парижа. Здесь можно было наслаждаться красотой женщин, прелестью туалетов, лаской солнца, смягченного завесой листвы, ароматами весны и модных духов. К журчанию разговоров примешивалось щебетанье птиц. Лошади ржали. Автомобили непрерывными гудками усиливали всеобщий гул.
Жан и Жильберта переживали счастливейшие минуты. В их высоких хрустальных бокалах солнечными красками играл оранжад. Стройные соломинки протыкали насквозь ледяные пластинки. Молодые люди находились в каком-то блаженном состоянии. Любовь зарождала в них влечение друг к другу, которое они сдерживали с наслаждением и мукой.
Жильберта внезапно побледнела и вскочила с места. Жан Морейль посмотрел в ту сторону, куда были устремлены ее глаза. Он вскрикнул;
– Ну нет! Вот нелепость!
Довольно далеко от них женщина обходила столики, держа в руке чашку, в которую посетители бросали монеты. Эта женщина была высока ростом и красива специфической красотой. Одну знаменитость такого рода называли Золотой Каской. Эту вполне можно было назвать Черной Каской. Это была красавица проститутка с беззастенчивым взглядом, полным апломба и лукавства. Ее спутанная черная шевелюра, взбитая наверх, поддерживалась гребнями, обсыпанными фальшивыми камнями, и вырисовывала на смуглых щеках вычурные завитки. Черное с красным театральное платье облегало ее восхитительные формы. Даже на таком расстоянии ее профиль, несколько вульгарный, выделялся чистотой линий. На ней были высокие шнурованные ботинки, странно подчеркивавшие округлости и изгибы ног. Но самое необыкновенное – то, что вызывало шепот, когда она проходила в этой светской толпе, что заставляло женщин вскрикивать и бежать от нее, был не следовавший за ней по пятам шоколадного цвета щенок с зеленым бантом на голове, – самое необыкновенное в ней были змеи, мелкие, скользкие, изворотливые змеи, которые обвивали ее шею и руки, точно живые ожерелья и липкие браслеты.
– Ужасно! Ужасно! – прошептала Жильберта. – Уйдем! Уйдем, прошу вас!..
Женщина со змеями подходила к ним, протягивая каждому посетителю чашку и временами водворяя на место соскользнувшую змею. Она кричала нараспев, как на рынке: «Пожертвуйте укротительнице, господа!»
– Я уйду, Жан!
– Да нет же, нет, Жильберта! Я не позволю… Гарсон!
Подошел метрдотель. Жан Морейль сунул ему стофранковый билет.
– Отдайте его этой женщине… Пусть она уйдет и не проходит мимо нас. Поняли?
Человек поклонился. Они видели, как он подошел к этой странной женщине. Она взяла деньги, утвердительно кивнула головой и взглянула в сторону Жана Морейля.
В этом взгляде, сначала равнодушном, вдруг блеснул какой-то огонек и сейчас же потух. Расстояние помешало Жильберте и Жану заметить это. Еще на мгновение черные глаза задержались на них обоих. Все нашли естественным, что женщина, смущенная тем, что ее выпроваживают, была несколько сбита с толку. Наконец она повернулась и ушла, беспечно покачиваясь на ходу. Придя сюда, она оставила на песке маленький саквояж из рыжей кожи. Она открыла его и начала укладывать в него змей, которых срывала с шеи и с рук под внимательным наблюдением шоколадного щенка. Вокруг нее столпились гарсоны с салфетками под мышкой. Когда она удалилась, отправивший ее метрдотель вернулся к Жану.
– Что за фокусница? – спросил Жан Морейль.
– Это Ява, – ответил он. – Вы не знаете Яву, сударь?.. Она выступает в кабаре. Иногда, как видите, она приходит сюда. Ее пускают, потому что она очень приличная. Ну и, кроме того, это необыкновенно, как хотите… Мадам боится змей?
– Сколько с меня? – спросил Жан Морейль, вынимая из бумажника другой билет в сто франков.
Он расплатился. Жильберта стремительно сунула оставшуюся сдачу гарсону.
– Ого! – рассмеялся молодой человек. – Вы даете на чай по-царски!
– Он назвал меня «мадам»! Когда я с вами, мне это так приятно!.. В первый раз! «Мадам Жан Морейль!» О Жан, как я счастлива сегодня!..
Десять минут спустя они уже садились на своих лошадей.
Едва выехав из Арменонвиля, оба всадника поравнялись с Явой. Она лениво шла по мостовой с собачкой и с чемоданом в руке. На этот раз она внимательно осмотрела их обоих, в особенности Жана Морейля. В ее взгляде была жестокость, злая складка залегла в углах дерзких губ.
– Ого! – прошептала Жильберта. – У нее далеко не робкие глаза!
Они проехали мимо. Позади них раздался крик:
– Фредди! Фредди!
Собачка засуетилась при виде лошадей.
– Фредди! – снова крикнул слегка охрипший голос.
– Не оборачивайтесь! – сказала Жильберта. – Мне будет неприятно.
Лошадь внезапно споткнулась. Уверенная до сих пор ручка судорожно дернула поводья. Жан Морейль улыбнулся Жильберте насмешливой, любовной улыбкой. Но она отвернулась от него, стараясь скрыть слезы, и пустила лошадь галопом.
Глава X. В баре
Графиня обо всем столковалась с Лионелем. Решено было после прогулки пригласить Жана Морейля пообедать. День прошел без всяких событий, и обед был один из самых банальных. Он имел одну только цель – облегчить заговорщикам наблюдение за жертвой.
Жан Морейль явился в безупречном смокинге и весь вечер был очаровательно весел, хотя и впадал несколько раз в свойственную ему задумчивость. Все наблюдения этого вечера ничего нового не дали. Когда Лионель перелистывал альбом, Жан Морейль не подошел к нему, чтобы еще раз взглянуть на фотографии мадам Гюи Лаваль. Когда коснулись раздвоения личности по поводу идущей в «Одеоне» пьесы «Прокурор Галлерс», он к этому проявил только вполне обычный светский интерес.
Несмотря на позднее время, он не торопился уйти и сделал это с большим сожалением лишь около полуночи, причем не выказал никаких тревожных признаков подчинения каким-нибудь таинственным силам. Но все это ничего не доказывало. В этом убеждали Лионеля прочитанные им книги.
Он вышел вместе с Морейлем и скоро расстался с ним, желая закончить ночь в грузинском кабачке. Но как только жених Жильберты вернулся домой, Лионель занял наблюдательный пост против особняка. Он был один. Обри сидел в засаде на другой стороне аллеи.
Прячась в тени деревьев по ту сторону мостовой, Обри не спускал глаз с куста, в котором скрытый там Лионель ждал событий. Так они условились.
Несколько позже часа ночи в кустах появился огонек. Обри знал, что это значит: Жан Морейль вышел. Огонек погас и через минуту зажегся два раза подряд. Обри понял, что Жан Морейль пошел в том же направлении, как и накануне.
Обри увидел, как человеческая тень пересекла аллею. Не теряя времени, он погнался вслед за своей жертвой. Апаш шел очень быстро и, казалось, ни о чем не беспокоился. Он не оборачивался. Было очень легко идти за ним при условии, если слежка продлится немного времени… Обри носил обувь на резиновой подошве, поэтому шел неслышно. Он не старался скрываться в тени, это показалось бы слишком подозрительным в случае, если бы Жан Морейль вздумал обернуться, обеспокоенный каким-нибудь легким шумом или под влиянием интуиции.
Но этого не было. Странный человек прямо и твердо шел к какой-то неизвестной цели. Предположив, что так же было и накануне, Обри не мог себе простить того, что тогда потерял его след.
На этот раз все сложилось наилучшим образом в интересах мадам де Праз и ее сына. Два полицейских агента встретились с мошенником и его преследователем. Вид их не произвел никакого впечатления на Жана Морейля и не заставил его свернуть с дороги. Он на ходу закурил папиросу, защищая огонь ладонями обеих рук. Скоро он направился в ту часть района, которая примыкала к городским укреплениям.
На углу под газовым фонарем стояла женщина, кого-то подстерегая и вглядываясь во тьму; увидев Жана Морейля, она пошла к нему навстречу. Глаза ее заблестели. Обри осторожно отступил. При свете фонаря он имел время разглядеть характерные черты ночной красавицы: ее властное лицо, сине-черную шевелюру, убранную сверкающими гребнями, черное платье с пурпурной отделкой.
На одно мгновение мужчина и женщина слились в горячем объятии, затем они пошли; рука женщины обвилась вокруг стана Жана Морейля.
«Чудесно! Чудесно! – говорил про себя Обри. – Все складывается как нельзя лучше!»
Довольно улыбаясь, он пошел вслед за любовниками.
Дорогой Обри обдумывал увиденное. Лионель де Праз объяснил ему в общих чертах необычайное явление «переменного сознания». Бывший метрдотель, продувной и хитрый, хорошо усвоил это объяснение. Он знал, что ему надо делать в этой слежке за Жаном Морейлем; но, несмотря ни на что, необычайность приключения, новизна положения не переставали изумлять его, и обязанность наблюдать за такой странной личностью вызывала у него в душе какое-то непонятное и очень неприятное чувство, в котором он по простоте своей не мог разобраться.
Словом, если бы его заставили ходить по следам абсолютно нового существа, например жителя Луны, спустившегося на Землю, эффект был бы такой же. Результатом всего этого было то, что внимание Обри достигло своего максимума. Связанный с самой непостижимой тайной, он до крайности не доверял человеку, который так сильно отличался от всех других людей. Для склада его ума объяснение таким явлениям нечего было искать ни в науке, ни в медицине, ни в психиатрии, о которой он впервые в жизни услышал. Такие случаи могли быть только чудом. И Обри воображал, что случайности судьбы сделали его участником какой-то волшебной сказки, в которой ему приходилось выполнять весьма деликатную и несколько непонятную роль. Если бы он выслеживал единорога, кентавра или, как мы уже сказали, жителя Луны, он не мог бы быть более внимательным или более изумленным. Встанем на его место и представим себе наше душевное состояние, как бы культурны и образованны мы ни были, – что бы было, если бы нам пришлось ходить ночью по пятам за человеком, который представляет собой не самого себя, а совершенно другое существо?
Между тем Жан Морейль и его подруга вошли в маленький, низенький домик, дверь которого закрылась за ними.
Обри внимательно осмотрел вывеску. Это был ночной кабачок. Справа и слева от двери деревянные ставни маскировали окна.
Обри задумался Стоит ли ему входить в неизвестный ночной кабачок? Можно с уверенностью сказать, что это ночной кабак. Чтобы убедиться в этом, достаточно было в этот поздний час видеть лучи света, пробивающиеся через щели в ставнях, и слышать долетающий оттуда глухой шум. Недоумевающий Обри прислушивался к этим звукам, которые не позволяли, однако, судить о том, какого рода собрание там происходило. Смотря по тому, что именно он воображал, он придавал этим сливающимся голосам то мирный, то угрожающий характер…
Но случилось так, что дверь отворилась снова и пропустила трех граждан, совершенно спокойных и твердо стоящих на ногах, на них, как на Обри, были поношенные брюки и спортивные рубашки. В ту же минуту в бар вошла довольно приличная чета. Обри, уже не колеблясь, вошел вслед за ними.
Они прошли первое, плохо освещенное помещение, занятое цинковой конторкой в форме дамской шпильки, оставлявшей небольшое свободное пространство. Типичный для парижских баров зал в этот час ночи был совершенно пуст. В следующих залах было более оживленно. Обри с самого начала успокоился насчет последствий своего предприятия. Это, собственно говоря, был не кабак. Он больше походил на обычное кафе без всяких претензий. Здесь были мраморные столики, на стенах – зеркала в поцарапанных рамах, в углу – расстроенное пианино; много табачного дыма и многочисленное собрание кутил, большей частью из самых подонков того особого мирка, который принадлежит к любителям велоспорта. Кабачок был местом ночных и дневных свиданий всех, кому велосипед дает какой-нибудь заработок. Из механических мастерских, велодрома сюда стекались десятки мастеровых, служащих, учеников и чемпионов-велосипедистов, к которым примешивались люди сомнительной репутации, презирающие «Буффало» или «парк Принцев» и которые, приходя сюда, поддерживали старую традицию.
Появление Обри прошло незамеченным благодаря людям, вошедшим раньше его. Впрочем, собравшиеся обратили свое внимание на Жана Морейля и его спутницу, которая в ту минуту расточала свои ласки собачонке шоколадного цвета с зеленым бантом на голове. Это животное млело от удовольствия и не отходило от саквояжа из рыжей кожи.
Женщине кричали со всех сторон:
– Змей, Ява! Змей!
Девушка, казалось, не была расположена их показывать. Брови ее были нахмурены, она бормотала что-то нечленораздельное, между тем как спутник ее глядел на нее насмешливым взглядом.
Обри уселся неподалеку от трех собутыльников, шумливое настроение которых было ему на руку. Эти пьяницы, наверное, разговорятся с ним, и он от них многое узнает… Между тем он внимательно прислушивался к перебранке между Жаном Морейлем и его подругой.
– Показывай змей, раз тебя просят! – говорил Морейль.
Она не покорялась. Не спуская с него горячего, свирепого взгляда, полного любви и бешенства, она шептала:
– Говори правду, Фредди! Ведь я видела, видела, видела тебя! Видела верхом на лошади сегодня утром! Странно, но так оно было, я не рехнулась!.. С кем ты был? Кто она, такая шикарная? Кто? Я хочу знать! На остальное мне наплевать!.. Кто эта девка?.. Я окликнула тебя. Почему ты не ответил?..
Лицо Жана Морейля приняло какое-то особенно жесткое выражение. Он отрезал:
– Брось трепаться! Совсем рехнулась! Не знаю, о чем ты говоришь.
Ява сдерживала слезы. Все глядели на них. В воздухе нарастало любопытство.
– Бросишь фокусничать? – процедил мужчина сквозь зубы.
Ява с мрачным отчаянием опустила голову.
В публике снова закричали:
– Змей! Змей! Змей!
Кто-то крикнул:
– Показывай ты, Фредди! Покажи разок змей сам, Фредди!
– Вот это ловко будет! – заметил один из соседей Обри.
Хозяин бара, человек с толстым животом и голыми руками, начал уговаривать Фредди, не отходя от своей стойки, где он то и дело звенел стаканами:
– Да ну же! Фредди! Удружи! Давно мы тебя не видали за работой, лентяй!.. Господа и дамы, захотите только и вы увидите опасные опыты Ужа-Фредди!
– Фредди! Фредди! – раздавалось со всех сторон.
– Дай чемодан! – приказал Жан Морейль Яве. – Так и быть, покажу, что умею.
На его губах появилась самоуверенная улыбка. Он снял пиджак, засучил рукава розовой с белыми полосками рубашки до локтей.
На правом предплечье была татуировка: синий уж, обвивающий руку.
Перед ним на стол поставили открытый чемодан. Он присел на корточки по-восточному и поднес к губам легкую свирель.
– Тише! – скомандовал хозяин бара.
Ява уныло отгоняла слишком любопытствующих зрителей.
Сосед Обри был маленький смуглый парнишка, сухопарый и угловатый; согнутая спина его указывала на увлечение велосипедным спортом. Вместе с двумя другими товарищами, не менее тощими, чем он сам, они как будто праздновали чью-то победу.
– Ого! Уж Фредди! Интересное имя, – вставил словцо Обри.
– Еще бы! – ответил сосед. – Другого такого бездельника, как этот красавчик, не найдешь!
– Заткни фонтан! – крикнул ему другой. – Его за это называют Ужом, что он – лентяй.
– Неужто ты думаешь, что я его не знаю, болван! Я еще тогда сюда приходил, когда он без Явы работал…
Обри с нетерпением задумался над тем, какой такой «работой» займется Жан Морейль под именем Уж Фредди, когда вдруг раздалась нежная, тягучая и монотонная мелодия. Скрестив ноги и сидя на корточках возле своего саквояжа, Уж Фредди играл на дудочке, беспечно покачиваясь из стороны в сторону. Собачонка Бенко, сидя на стуле возле саквояжа, внимательно слушала его, наклоняя курчавую головку то вправо, то влево, и самым комичным образом встряхивала своим зеленым бантом-мотыльком.
В кабачке все затаили дыхание.
Звуки флейты завораживали. Сначала они походили на горячий свист ветра в камышах джунглей, потом посыпался ряд не очень мелодичных, но бесконечно ласкающих звуков и таких тихих, что все услышали внутри чемодана шелест и легкие толчки.
Обри вздрогнул. Внезапно, с упругостью пружины, заставляющей выскакивать из коробки игрушечного черта, из чемодана высунула несколько дюймов своего тела змея; ее плоская голова тянулась к музыканту, то быстро выбрасывая вперед, то пряча раздвоенный кончик языка. За первой показалась другая, за ней – третья. В одно мгновение весь чемодан превратился в сосуд, из которого торчал отвратительный букет из змей. Казалось, что в таинственном чреве этого чемодана таится отрубленная голова Медузы.
Флейта участила ритм, она свистела. Покачивание музыканта превратилось в танец туловища вокруг неподвижных бедер и следовало в своих движениях колебаниям мелодии. Змеи наклонялись то в одну, то в другую сторону, точно стебли, сгибаемые ветром.
Раздался нескончаемый протяжный свист флейты, и всякое движение замерло. Действительно, в этом свисте было нечто непрерывное и устойчивое – олицетворение неподвижности в звуке, что-то, напоминающее бесконечную линию горизонта. Эта мелодичная прямая линия закончилась целым рядом дрожаний. Уж Фредди, подобный индийскому факиру, такой же невозмутимый и важный, как они, издавал теперь журчание, такое нежное и легкое, как будто боялся оборвать его собственным дыханием и пальцами, осторожно перебегающими по отверстиям дудочки. Это журчание изображало извивы пресмыкания, волнообразные линии в пространстве тишины. Уж Фредди подчеркивал их, придавая своим плечам текучую подвижность…
Змеи поползли. Они растекались скользким пучком по мраморному столику, беспрестанно связывая и развязывая свой узел. Оттуда они пробрались на колени Фредди, и одна из них внезапно выбросила свое тело вверх к его шее и обвилась вокруг нее кольцом.
Вскоре Фредди был весь перевязан змеями, точно древесный ствол в тропическом лесу. Они были у него на плечах, на голове, на кистях рук. Все их треугольные головки тянулись к нежной свирели. Жестокие глаза, устремленные в одну точку, горели; быстро шевелились вилообразные язычки. И синяя татуированная на руке Фредди змея, как будто тоже повинуясь звукам нежной мелодии, извивалась блестящими кольцами и поднимала великолепно вычерченную голову.
Этот момент Ява избрала для того, чтобы обойти публику и собрать деньги. Когда она вернулась, держа в руках полную тарелку кредиток, Фредди перестал играть, снял с себя свое змеиное кашне и водворил ужей в их кожаное жилище.
Загремели аплодисменты. Сам хозяин соблаговолил покинуть стойку и раскупорить для Фредди бутылку шипучего.
– Если б ты захотел, ты был бы богачом. Ява тоже умеет это делать, но у тебя, дружище, у тебя это выходит замечательно! За один сеанс каждый вечер я дал бы тебе…
– Отвяжись! – сказал Фредди.
Хозяин досадливо махнул рукой и, высоко подняв руку, одним духом опорожнил свой бокал.
Обри поставил бутылку вина своим трем соседям, но они не очень доверяли этому новому пришельцу, так как принадлежали к тому кругу, где недоверие – правило. Обри почувствовал, что всякий прямой вопрос вызовет вражду. Он пустился на все хитрости и с тысячью трудностей узнал наконец самое существенное из того, что ему нужно было узнать. Тот из трех собутыльников, который давно, раньше других посещал этот кабачок, уже нашел здесь Ужа Фредди. Это было два года тому назад. В то время он сам показывал своих змей. Ява появилась в его жизни позднее. В общем, никто из них не знал, чем занимается Фредди. Это никого не касалось. Они видели его только по ночам в кабачке.
От Обри не ускользнул подозрительный огонек в глазах собеседников. Впрочем, время шло. Посетители кабачка мало-помалу расходились. В баре оставалось еще человек двадцать; одни из них оживленно болтали, другие были погружены в пьяное отупение.
В одном из отдаленных уголков сидели Ява и Уж Фредди. Он развалился в ленивой позе и мирно курил папиросу за папиросой. С праздным и равнодушным видом оглядывал он публику. А она, положив свою красивую и горячую головку к нему на плечо, что-то тихо ему говорила, устремив свой томный, взволнованный взор в пространство.
Обри видел их сквозь густую завесу дыма, но не мог расслышать того, что говорила Ява. Она как будто просила о чем-то, умоляла… Молчание ее собеседника приводило ее в отчаяние, раздражало. Она вдруг встряхнула его за плечо… Он не шевельнулся. Осмелев, она сделала это еще сильнее. Но Жан Морейль, или, вернее, Уж Фредди, – потому что Жан Морейль в это время был вычеркнут из списка людей, – Фредди медленно повернул к девушке жестокое лицо, произнес какое-то короткое ругательство, о котором можно было догадаться по выражению губ, поднял руку… Этого было достаточно, чтобы ему на шею бросилась обожающая его Ява, полная смирения и раскаяния.
Однако Фредди довольно часто поглядывал на круглые стенные часы между плакатами, прославляющими необычайные достоинства аперитивов с нелепыми, но звучными названиями. Между тем лучше, чем часы, стеклянный потолок этого зала, внезапно отразивший бледный свет зари, показал, что наступил конец ночи.
Фредди вскочил на ноги. Ява схватила свой чемодан и поспешила за ним. Бенко, встряхнувшись, сонно поплелась за ними следом.
Обри предусмотрительно опередил их в полумраке. Он видел, что Фредди, выдержав судорожное объятие Явы, удалился. Она провожала его взглядом, пока он совсем не исчез во тьме.
Выслеживать Фредди дальше не имело никакого смысла. Но Обри хотелось знать, что будет делать Ява, и он узнал это.
Ява, погруженная в свои грустные мысли, опустив голову, двигалась невеселой походкой и нисколько не заботилась о том, преследует ее кто-нибудь или нет. Впрочем, женщина, в особенности в Париже, всегда является предметом преследования; бедняжки так привыкли к тому, что за ними тянется один или несколько назойливых воздыхателей, что за ними очень легко следить, не вызывая никакого подозрения. Они принимают сыщика за ухажера, только и всего.
Но Ява даже не заметила присутствия Обри. Он видел, как она вошла в дом с вывеской «Меблированные комнаты».
Удовлетворенный, почти счастливый, Обри повернул назад. Ночь была плодотворна. Оставалось только отдать кому следует отчет о том, что произошло.
Это он выполнил в десять часов утра. Лионель выслушал доклад привратника и сообщил ему, что Жан Морейль вернулся домой при первых проблесках зари. У Лионеля хватило терпения простоять до тех пор в кустах.
Как бы интересны ни были сообщения Обри, он не мог предвидеть того эффекта и того изумления, которое они произведут на Лионеля де Праза. Молодой человек заставил его несколько раз пересказать сцену со змеями. Имя, прозвище, казалось, произвели на него совсем особое впечатление, настолько сильное, что Обри спросил у него причину.
– Это из-за альбома, – рассеянно ответил ему Лионель.
– Господин граф, разрешите мне вас спросить…
Но Лионель, занятый своими мыслями, которые, точно черные тучи, сгущались мало-помалу в более отчетливые формы, спросил, вместо того чтобы ответить на вопрос:
– Обри, сколько времени вы на службе у моей матери?
– Господин граф, я поступил на службу к мадам де Праз незадолго до смерти мадам Гюи Лаваль, у которой несколько месяцев служил метрдотелем.
– Следовательно, пять лет тому назад, во время кончины моей тетки, вы были в Люверси?
– Да, граф.
– Так вот, не встречали ли вы в то время Жана Морейля? Не видали ли вы когда-нибудь Ужа Фредди, а это то же самое? Поройтесь хорошенько в памяти! Да ну же, Обри, потрудитесь! Вы по долгу службы постоянно находились в замке, когда там жила моя тетя, ведь я приезжал туда только на время каникул. Подумайте! Не помните ли вы какого-нибудь бродягу… нищего… почем я знаю?
– Господи боже мой, граф!
Слуга сразу раскусил, какого рода подозрение приняло уже конкретные формы в мозгу хозяина; слуга-сыщик побледнел, и они глядели друг на друга несколько секунд, глядели так, как если бы вдруг все окружающее каким-то чудом окрасилось в необычайные краски. Обри задумался. Наконец, все еще стараясь что-то вспомнить, он сказал:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.