- -
- 100%
- +
Пролог. Инцидент с танкером «Мари Эритрея».
«В лето Господне 1623-е, в десятый день нашего следования через Оманское море, на борту нашего славного "Сан-Жерониму", удостоверяю следующее:
ныне воды сии, что испокон веков служили путём для кормчих и купцов, стали местом движений и сил, коих не постичь обычному грешному…
— капитан Жоао ди Алмейда.
Поставлено утром, при слабом ветре и спокойной воде.
Да сохранит нас Господь в странствии сем, ибо знамения множатся…
— Дуарте Салданья, корабельный писарь, вечером того же дня.»
*****
20 ноября 2025 года, около двух часов ночи по местному времени, беспилотный разведывательный аппарат MQ-9 Reaper ВВС США, огибая Аравийский полуостров, с высоты около трёх тысяч метров, примерно в ста двадцати морских милях от побережья, зафиксировал крупнотоннажное судно, медленно движущееся без идентификации.
Вероятность намеренного отключения транспондера командой привлекла внимание, и беспилотнику было задано продолжить наблюдение, сократив дистанцию до двадцати миль.
*****
Под панамским флагом танкер «Мари Эритрея» шёл в нейтральных водах на самом малом ходу. Стальная махина медленно скользила в ночи чёрной линией, подсвеченная редкими палубными и сигнальными огнями, отражения которых мерцали вдоль бортов. Шумели двигатели, громко поскрипывала и издавала диковинные звуки обшивка, дребезжали решётки на отверстиях воздуховодов.
Нагретая за день палуба пахла нефтью. Команда почти вся спала по каютам, а главный механик, решивший ещё раз удостовериться, что всё работает как должно, спустился в машинное отделение. К удивлению, он не обнаружил на месте ни моториста, ни третьего механика.
Озадаченный одновременным отсутствием вахтенных, главный механик зашёл в инженерную комнатку, повесил брезентовую наплечную сумку на крючок у двери и подошёл к столу. Пробежал взглядом последние записи в машинном журнале, нахмурился, посмотрел в мониторы, после чего сел на потёртый диванчик и задумался…
«Умм-Каср Трейдер», с которого предстояло перекачать восемьсот тонн газового конденсата, по бюрократическим причинам задерживался в порту, а без конденсата содержимое танков «Мари Эритреи» никак было не довести до указанной в сертификатах плотности. Это ни много ни мало — сорок пять тысяч тонн тяжёлой нефти.
Мало того, на борту имелся и незадекларированный медицинский груз, который следовало тайно перегрузить на «Умм-Каср Трейдер».
Это усугубляло ситуацию. Обе сделки были важны, потому «Мари Эритрея» и дрейфовала в этом богом забытом квадрате уже вторые сутки с выключенным транспондером, в гнетущей атмосфере тревожного ожидания.
Накануне, общаясь по спутниковой связи с портовым агентом, капитан кричал в трубку:
— Пусть делают всё возможное… Да… Ну уж извини, мне смесь закрывать чем? Скажи им, что здесь не место для прогулок! Никого на сотню миль…
И действительно, за весь день ни одно судно не прошло рядом с танкером. Лишь раз, когда похожее на медную монету солнце уже почти коснулось чёрной глади, они увидели силуэт небольшого баркаса, который, впрочем, как появился внезапно на горизонте, так же незаметно и исчез.
А ближе к ночи капитан дал Бойко ракетницу:
— Им что рыбацкую джонку, что танкер — сам понимаешь… — он имел в виду сомалийцев, которые иногда заходили в здешние воды.
В общем, было над чем подумать, а в остальном: двигатель работал ровно, вентиляция шелестела, лампочки горели.
«Вахтенных дождаться — и можно идти спать», — Бойко откинулся на мягкую спинку, подобрал ноги и, незаметно для себя, задремал…
Разбудили его голоса со стороны лестницы. Сначала шум механизмов не позволял разобрать содержание разговора, но когда идущие поравнялись с дверью, главный механик услышал английскую речь моториста:
— Думаешь, хватит? Больше ста миль всё же…
— Три литра-то на человека? Если не хватит — выкинешь кого-нибудь за борт! — судя по голосу, третий механик.
— Нас раньше подберут, какие ещё сто миль?
Голоса стали удаляться. Бойко прямо в носках подбежал к двери, приоткрыл:
— …внешнее питание отключил, тент освободил. За пару секунд скину…
Затем они совсем смешались с гулом и затихли где-то за углом, в глубине машинного отделения.
Судя по всему, речь шла о спасательной шлюпке. Взволнованный Бойко обулся и хотел было выскочить за объяснениями тут же, но у самой двери замешкался. Словно вспомнив о чём-то, он сдёрнул со стены сумку и, вынув пистолет-ракетницу, сунул его за пояс штанов, после чего стал набивать сумку документами: машинный журнал, журнал учёта нефтяных операций, планшет, личный блокнот, накладные и ещё кучу всяких нужных бумаг, которые могли бы понадобиться при некоторых форс-мажорных обстоятельствах.
Он так увлёкся, что потратил около десяти минут, копаясь в шкафу. Наконец, когда сумка распухла до неприличных размеров и в неё уже решительно ничего не лезло, главный механик закинул ремень на плечо и побежал за вахтенными.
Свернув за угол, по тесному коридору, вдоль труб и кабелей, бросающих причудливые тени на крашеные стены, он добрался до решётчатого трапа, ведущего на следующий ярус, в насосное отделение.
Внизу тоже было шумно, вибрация ощущалась сильнее, отдавая в грудь. По мере того как Бойко, держась за металлические перила, спускался по гулким ступеням, влажный, со взвесью машинного масла воздух становился гуще и плотнее.
Вахтенные находились у насосной группы: моторист стоял на платформе спиной к выходу, а чуть дальше, под магистралью, ползал на четвереньках третий механик.
Обычная картина. Если бы не аккуратный чемоданчик оливково-зелёного цвета с маленькими светящимися цифрами в правой руке моториста.
До этого случая Бойко видел только переносные Crio Transit, но то были гражданские модели — белые, с мягкими углами, рассчитанные на температуру до −5 градусов, в каких обычно переносят медицинские материалы.
Гражданский Crio Transit в этом рейсе имелся и на борту «Мари Эритреи».
Но у вахтенного в руке был не такой. Он держал переносной военный холодильник, который со всеми своими маркировками, включая устрашающий значок биологической опасности, выглядел дорого и неуместно для насосного отделения старого танкера.
— Какого чёрта здесь происходит?! — громко, стараясь перекричать гул насосов, крикнул Бойко по-английски.
Экипажи танкеров обычно разношерстные и многонациональные: флаги и принадлежность к островным государствам позволяют такое. Не была исключением и «Мари Эритрея». В её команде, кроме русских и украинцев, числились филиппинцы, пакистанцы и другие.
Третий механик Колин Уивер, который сейчас возился с горелкой у насоса, был белокожим уроженцем Южной Африки, а крепкий, рыжеволосый, как и положено всем ирландцам, О’Доннел трудился на судне мотористом.
Услышав оклик главного механика, ирландец обернулся, перехватил покрепче холодильник, отступил на пару шагов и слегка пнул второго вахтенного. Будто приняв Бойко за кого-то другого, моторист стоял вполоборота, недобро сверкая глазами.
Впрочем, длилось это недолго: справившись с эмоциями, а может, узнав наконец старшего коллегу, он расслабился и даже вроде как улыбнулся.
— Не спится, шеф? — он вызывающе поднял подбородок.
Всё-таки нервничал.
До Бойко стало доходить запоздалое понимание, что ситуация, ошибочно расцененная им как неоднозначная, на самом деле была скорее опасной. Что-то нехорошее происходило в насосном отделении.
Он подумал, что, вероятно, поступил опрометчиво, ворвавшись безоглядно в это тёмное шумное помещение, упрятанное так бесконечно далеко, как казалось теперь, от остального мира.
Тем временем третий механик вскочил и, отряхивая руки, крикнул мотористу:
— Надо уходить!
Главного механика при этом он игнорировал, как если бы того здесь вовсе не было.
— Третий, стой! Доложить причину нахождения в насосном отделении!
Теперь третий механик не мог не обратить на него внимание.
— Шеф… мы проверяли центральный грузовой насос. Но теперь всё в порядке, беспокоиться не о чем!
Вдруг внимание главмеха привлекла едва заметная струйка белого дыма, вытекающая из-под магистрального трубопровода.
Вахтенные, проследив направление его взгляда, тоже посмотрели в сторону центрального насоса.
— Моторист, что там горит?!
Вместо ответа О’Доннел вложил холодильник в руки третьему механику и, как-то по-бычьи наклонив голову, стал медленно надвигаться на главного:
— Вам лучше уйти наверх, шеф. Мы просто предотвращаем аварию…
Решив, что моторист бросится на него, как только приблизится на удобное для прыжка расстояние, Бойко отскочил к трапу и выхватил ракетницу.
— Вы что творите, черти!!! — уже по-русски крикнул он.
Моторист остановился, посмотрел на оружие и спокойно произнёс:
— Это термитная шашка, шеф. Надо уходить.
— Через пару минут будет поздно… — добавил третий механик. — Танкер пойдёт на дно!
— Моторист, режь шнур, или я буду стрелять!
— Поздно, шеф. Запальный шнур короткий, и это не единственный заряд, который мы заложили.
— Третий, режь шнур!!! — Бойко направил ствол ракетницы в лицо третьему механику.
— Кэп сказал, ракетница не выстрелит… — процедил третий механик, обращаясь к мотористу. — Мочи его, иначе все здесь сдохнем!
Бойко успел нажать на курок, но выстрела не произошло. Прежде чем он успел это осознать, кулачище ирландца обрушился на его челюсть, заставив потерять равновесие. Он упал на металлический настил.
Добивали его сообща, пиная ногами, обутыми в тяжёлые рабочие ботинки. Вахтенные немного увлеклись, и когда один из них полез за ножом, чтобы завершить начатое, было слишком поздно: раздался резкий шипящий звук, и насосное отделение озарил свет — яркий и слепящий, каким имеет обыкновение гореть магний.
Из-под труб повалил белый дым.
Оставив главного механика лежать на железном настиле, подхватив зелёный ящик, вахтенные побежали наверх…
Бойко был в сознании.
Голова кружилась, но рёбра были целы — помогли не только колени, вовремя прижатые к животу, но и набитая бумагами сумка. Главный механик заставил себя встать. Подобрал ракетницу, зажмурился и, прихрамывая, побежал по лестнице, стараясь не вдыхать отравленный воздух.
Поджигатели покидали насосное отделение в спешке, поэтому был шанс, что в суматохе они не догадались забрать с пожарного щита единственный комплект самоспасения, который дал бы Бойко возможность дышать какое-то время, пока он не выберется на палубу.
Сработали датчики дыма.
Главный механик понял это по тому, что внезапно стало намного тише — автоматика выключила приток и вытяжку воздуха. Завыла сирена, включилось аварийное освещение. Можно сказать, что теперь точно пошёл обратный отсчёт, ибо оставались считанные секунды до того момента, как кто-то решится дёрнуть рубильник, чтобы пустить смертельный CO₂ в охваченный пожаром отсек.
Он не смотрел в сторону источника огня, старательно жмурился и, тем не менее, нахватал «зайцев», поэтому по коридору шёл вдоль стены, шаря рукой.
Мигало красным. Из вентиляционных решёток начал выходить едкий дым.
Пожарный щит был совсем близко.
Подступила тошнота, стало жечь лёгкие. Бойко зашёлся кашлем, корчась от боли; его буквально выворачивало наизнанку. Кое-как остановив кашель, он сорвал с щита комплект самоспасения и поковылял в сторону машинного отделения, разрывая упаковку. Не останавливаясь, на ходу надел маску, затянул ремешки и, наконец, открыв клапан, стал жадно дышать…
В машинном отделении тоже стало тише — исчез гул вытяжных вентиляторов. Было сильно задымлено. Оглушённый Бойко едва не заблудился, но каким-то чудом вышел к лестнице. Поднимался уже в густом дыму, почти вслепую.
Наконец он преодолел последнюю ступеньку, нащупал тяжёлую противопожарную дверь и, толкнув её, вывалился в узкий коридор надстройки.
«Успел…» — билось в голове. Он слышал неясные голоса, топот, приглушённые шумом в ушах, а может, отделённые от него переборкой. «В любом случае дальше должно быть легче…» — думалось ему.
Голова кружилась, было трудно ориентироваться.
Коридор раздваивался: налево — к лестнице на капитанский мостик, направо — вдоль борта. Где-то там должна быть дверь на палубу, а это значит — спасение.
Бойко собрал все силы. Надо было идти: кислород в баллоне мог закончиться в любой момент. Главмех с трудом встал, посмотрел сквозь запотевшие стёкла и побрёл, выбрав правый коридор…
Свет моргал, отключались вспомогательные цепи питания. Когда главный механик вышел на палубу и снял дыхательную маску, он услышал крики и шум шлюпочных лебёдок. Команда собиралась покидать горящее судно.
Бойко пошёл по узкому проходу вдоль борта, освещённому тусклыми, то и дело моргающими лампочками аварийного освещения.
К сожалению, он вышел не в левый, эвакуационный выход, который вёл к шлюпке, а в правый, технический, но пока не осознавал этого и просто шёл, перешагивая тросы и трубопроводы, шарахаясь от торчащих вдоль стены воздуховодов, из которых уже вовсю валил густой дым.
Силы почти покинули его, разум затуманился, поэтому он понял свою ошибку только тогда, когда увидел маленькую вспомогательную лодчонку, предназначенную для технических осмотров танкера и ремонтных работ.
Подсвеченная отдельным фонарём, она, почти отвязанная, висела чуть ниже палубы на стендере, покачиваясь от касающейся её волны. Брезентовый тент был откинут. Судя по всему, лодку готовили к спуску. Но это не была спасательная шлюпка.
Шлюпка находилась на левом, причальном борту. Теперь стало понятно, почему на всём пути Бойко не встретилось ни одной живой души. Он услышал, как где-то там запустили дизель, и горько усмехнулся.
Чтобы попасть на левый борт, ему пришлось бы пересечь палубу, загромождённую оборудованием и нефтепроводами, на что уже не оставалось ни времени, ни сил.
Бойко снова скрутило, и вырвало чем-то чёрным.
Вдруг раздался грохот, и огромный оранжевый столб пламени вырвался из-под палубы со стороны насосного отделения — похоже, термит прожёг перегородку.
«Спасаться хоть как-то!»
Главный механик отвязал лодку, спустился в неё и, оттолкнувшись от борта, стал дёргать стартер маленького бензинового моторчика. К счастью, тот завёлся почти сразу. Бойко потянул руль, направляя нос лодки от танкера в сторону залива, и через некоторое время, расслабившись, отключился…
В это время экипаж «Мари Эритреи» спешно отходил с противоположной стороны. На палубах уже вовсю ревело пламя, а у борта была темень, разрезаемая лишь узким лучом прожектора. По-прежнему кричала сирена, тарахтел шлюпочный двигатель, скрипела лебёдка. С этими звуками смешались крики членов экипажа и громкие команды капитана, руководившего спасательной операцией. Неудивительно, что уход главного механика на маленькой моторке остался незамеченным.
Увидеть его со шлюпки тем более не могли — их разделял корпус танкера.
Удалившись метров на двадцать от горящего судна, на шлюпке провели перекличку. Его недосчитались, однако капитан всё равно приказал уходить от танкера на максимально возможное расстояние, пока нефть из трюмов не пролилась в море.
Так что шлюпка шла в черноту на предельной скорости, и двадцать девять человек на её борту молча смотрели в сторону пылающего танкера. Каждый думал о чём-то своём, а яркие отблески пламени придавали драматизма их сонным, перепуганным лицам.
Было около трёх утра. Ветра почти не было, погода была ясная, море спокойное, что впоследствии зафиксировали бортовые средства наблюдения и радары MQ-9 Reaper ВВС США.
Глава 1.Скрытая угроза.
Дмитрий Королёв, ведущий программы «Контуры будущего», опаздывал на съёмки.
Такое с ним случалось нередко, поэтому паники не было.
Левин ждал в кафе на первом этаже. Смотрел телевизор, поигрывая пустой чашкой, и лениво перекидывался производственными сплетнями с режиссёром, сидевшим напротив.
Крутили выдержку из зарубежных медиа: сегодня показали не только курящийся остов танкера, снятый с борта вертолёта, но и капитана. Тот держался уверенно перед десятком микрофонов. Серьёзные люди в пиджаках обсуждали катастрофу, иногда кивая друг другу. Уровень их озабоченности легко считывался даже при выключенном звуке.
«Умеют же!» — не без зависти подумал Левин. Достал блокнот и что-то записал.
У него сложилось ощущение, что с новостью про танкер что-то не так: слишком её было много на этой неделе, перебор.
— Что они так носятся с этим танкером? — спросил режиссёр, не отрываясь от телефона.
Левин чуял интригу, поэтому с ответом не спешил. Разлив нефти — это всегда серьёзно. Несмотря на то что собственников судна и происхождение груза до сих пор не определили, западные СМИ уже вовсю нагнетали истерию. Риторика предсказуемая: «теневой флот», «серые схемы» и тому подобное.
— Непонятно, чего они беснуются… Хуситы по российским судам не стреляют. Зря этот танкер на нас вешают.
— А, говорят, хуситы и не стреляли.
— Кто тогда?
— Там капитана уже допросили. Как будто из своих кто-то. Ракетницей, мол…
— Это уже точно?
— Не знаю, надо проверять. Вроде один погибший — вот он и «виновен».
Бойко фамилия…
— «Бойко»? Ну-у-у, тогда всё ясно!
— Без вариантов, — согласился режиссёр.
Левин глянул на часы, осмотрелся. Обратил внимание на колоритного человека за соседним столом.
Это был крупный мужчина, одетый в камуфляж и ботинки песочного цвета. Он читал с экрана ноутбука. Рядом с чашкой лежала белая строительная каска с надписью «ДИГГЕРСПАС», при виде которой Левин мысленно унесся в коллектор — со скользкими стенами и сводчатым потолком…
Если приглашен «ДИГГЕРСПАС», то паниковать рано.
Оригинальный персонаж.
Сценарист взял со стола телефон и незаметно сфотографировал. Мужчина, кажется, заметил, но ничего не сказал — лишь слегка отвернул ноутбук.
Наконец появился Королёв: пальто нараспашку, остроносые туфли на каблуке, золотые очки. Будто вынутый из футляра. Он бросил на стул портфель из мягкой кожи, в котором обычно носил папку со сценарием.
— Здравствуйте, коллеги! Кофе успею выпить? — спросил он, заранее зная ответ.
— Люди с десяти ждут. Наверху выпьешь…
В 2013-м Левин и Королёв работали над «Университетом». Левин, будучи студентом, написал сценарий, а Королёв, тогда ещё начинающий лингвист, подправил несколько острых моментов в тексте, чем фактически спас проект. С тех пор многое изменилось — сейчас Левин просто работал на Королёва.
Когда режиссёр крикнул: «МОТОР!», Левин уже сидел рядом с ним в аппаратной, у мониторов.
На экране возникла фигура на чёрном фоне. Художник по свету толкнул ползунок на пульте вверх — и подсвеченный силуэт превратился в сидящего в кресле Королёва. Ведущий держал в руках красную папку и что-то читал, но, заметив себя в кадре, положил папку на столик.
Началось.
— Вещи, о которых пойдёт сегодня речь, очень важны для нас с вами, но, к сожалению… — он поднял брови и многозначительно посмотрел в камеру, — …их нельзя потрогать. И не так просто заметить…
Уложенные набок волосы, причёсанные специальной щёточкой усы, подкрученные концы которых задорно смотрели вверх, водолазка под пиджаком, молодящая скандально известного ведущего лет на пять, — сегодня всё было в тему, и следивший за программой Левин немного расслабился.
Он откинулся в кресле и повернулся к инженерам:
— На двойке объектив поменяли, что ли? Вроде «мыла» нет…
— Да, привезли наконец-то.
— Хорошо как стало… ты смотри…
Левин снова прильнул к экрану.
Свет в студии был поставлен так, что зритель отчётливо видел только ведущего. Приглашённые эксперты, сидящие на полукруглом диванчике, оставались в тени.
— …но прежде чем представить гостей и тему нашей сегодняшней дискуссии, давайте вспомним сюжет, так взволновавший всех нас совсем недавно…
Королёв сделал приглашающий жест и повернулся к экрану.
Оранжевый логотип эффектно растворился, уступив место видеоряду.
…На фоне стеллажей с красивым, ноздреватым хлебом на дрожжевой закваске стоял Фридрих Мерц, облачённый в фартук поверх делового костюма. Не в масонский, конечно же, а обычный, пекарский. На столе перед федеральным канцлером была целая гора хлебов.
«Когда находишься за границей, всегда вспоминаешь, какой же отличный хлеб у немцев. Вчера утром на шведском столе в Луанде я оглядывался вокруг в поисках нормального кусочка хлеба. Так и не нашёл», — сказал Мерц и попробовал на вкус свежеиспечённый немецкий каравай.
Видеоряд снова сменился заставкой. Королёв повернулся к камере.
— Увидев сюжет в новостях, я непроизвольно вспомнил один известный сериал. А точнее — этот момент…
Пошли кадры из военного фильма.
Лес. Бронепоезд…
Переодетый в советского офицера агент «Абвера», в роли которого Соколов, беседуя с героем Панина, произносит:
«Я в бога не верю. Я верю в силу созревающих колосьев, верю в крестьянина, пашущего землю, верю в предков этого крестьянина…»
Именно эти строки помогли разоблачить немецкого шпиона в конце серии.
Отбивка — и снова Королёв:
— Почему теряющий популярность Мерц обращается к хлебу? Политик, ласкающий ладонью спелые колосья… Мы знаем, что это всегда выигрышный ход. «Всему голова» — символ жизни, материальности, гостеприимства. Но только ли это?
А если Мерц целится в более древний концепт, где хлеб — символ «чистого народа», в отличие от «чужой» пищи?
Впрочем, к чему это я…
Королёв задумался, снял очки, потёр усталые глаза и после паузы продолжил:
— …символизм хлеба как способ завоевать расположение глубинного народа…
Он взял длинную паузу, сквозь прищуренные веки наблюдая за реакцией зала. Затем, словно что-то вспомнив, неожиданно спросил:
— А вы тоже заметили, сколько раз за день нам показали несчастную «Мари Эритрею»?
Вам не кажется это странным?
Он наклонился вперёд:
— Сегодня мы поговорим о неявных воздействиях. Воздействиях через новости, песни — на первый взгляд безобидные, но опасные, подобно волку в овечьей шкуре. Через символы.
Об убеждении через притчу — почему оно сильнее, чем указание напрямую?
О том, кто создаёт опасные эгрегоры и зачем.
Мы попробуем пролить свет…
Королёв выпрямился и хищно улыбнулся:
— Итак! «Скрытое воздействие в рамках гибридной войны». Именно так звучит тема нашей сегодняшней программы «Контуры будущего»!
Освещение в студии стало ярче, плавно высветив сидевших полукругом, похожих до этого момента на тени, экспертов. Затем план сменился: камера медленно, с поворотом, поплыла, показывая ряды, полные зрителей — глаза, лица крупно, внимательные и немного растерянные.
В зале раздались сдержанные аплодисменты…
После рекламы Королёв представил экспертов и, сходу, эпатировал:
— Начнём с кружевных трусиков!
Выдержал паузу, дав зрителям посмеяться.
«Качели как они есть…» — подумал Левин, отметив удовлетворение на лице Королёва.
— Кружевные трусики, жёлтые вязаные шапочки, гениталии акциониста, прибитые к брусчатке… Это не только мемы, но и символы новой реальности, которую нам пытаются навязать. Символы, порой шокирующие своим бесстыдством, выдаваемым за смелость.
Я долго думал, как это сформулировать…
Королёв сделал вид, что поправляет микрофон, хотя тот работал безупречно. Фирменный способ выиграть секунду.
— Говорят… — тихо начал он, — …если у вас паранойя, это не значит, что за вами не следят. Иногда какой-нибудь нелепый мем мелькает так часто, что хочется спросить, не искусственно ли его разгоняют?
Он поднял взгляд — взгляд следователя, а не ведущего. Несколько человек в первом ряду чуть сдвинулись.
— Мы уже не верим в «рынок, который сам себя регулирует»… — продолжил Королёв тоном человека, который многое видел. — Так стоит ли верить в случайность массового поведения?
— Запустив в инфополе слово «совки», противник выбивает целый пласт истории. Получается: учитель — «совок», отец — «совок», дед — «совок». И вот к их аргументам уже нет должного внимания: «Что с них взять, они же совки». Идеальный инструмент для разрыва поколений!
Ведущий сделал паузу, позволяя осмыслить его слова.
— Потом появилось — «бумер». Это обращение звучит уже мягче. Идеологию мы выбили, остались только люди, которых можно отодвинуть со сцены без особых усилий. Формула «Бумер, ты отстал от жизни» бьёт как резиновая дубинка — больно и без следов.
Кто-то в зале тихо кашлянул. Королёв никак не отреагировал.
— И наконец, — он многозначительно поднял палец, — …«скуф». Окончательная маргинализация. Это придирка к образу, внешнему виду. Аргументы даже не рассматриваются — к «скуфу» не то что прислушиваться, подходить неприлично.