- -
- 100%
- +
First published by Forlaget Oktober AS, 2016
Published in agreement with Oslo Literary Agency
© Tore Renberg, 2016
© А. Ливанова, перевод на русский язык, 2023
© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2023
© ООО “Издательство АСТ”, 2023
Издательство CORPUS ®
1
Мы явились сквозь свет
растерянные и понурые
стойкие и отчаявшиеся
Кровоточа
душой
Улыбаясь
напоказ
Нас подвергли хуле
за все, что мы делали
и чего не делали тоже
Он вошел в наши жизни жестко, вот что я думаю. В общем и целом ничего хорошего из этого не получилось, сплошные горести и треволнения, и наша жизнь стала угрюмее, а не светлее.
Своим сияющим взглядом он умел всем поднять настроение. Мой старший сын назвал его как‐то метеором, никогда этого не забуду, но если выражаться менее напыщенно, скажу, что он был из тех, рядом с которыми всегда звучит смех и царит уверенность, что в жизни нет ничего невозможного. Бывало, пообщаешься с ним – и сразу тянет на свершения: стену там покрасить или канаву выкопать, но главное, выложиться по полной.
В нашем захолустье он устроился работать участковым врачом. Из себя он был стройный, ладный, лет примерно сорока. Родом из ничем не примечательного городка на другом конце страны, в паре часов езды на юго-запад от столицы. “Любовь! – отвечал он обычно с улыбкой на вопрос, чтó его занесло в нашу глушь. – Что еще может заставить человека уехать так далеко от дома?”
Звали его Стейнар, и он стал нашим соседом 13 марта 2014 года. Сначала это всех только радовало, мы все время ощущали рядом с собой какое‐то изумительно доброе тепло. Потом мы почувствовали некое зыбкое беспокойство, и в конце концов все обернулось ужасающей катастрофой.
Вживой изгороди, закрывающей наш участок от дома Хогне, есть лаз.
Я‐то всегда думал, что это заросли лигуструма, пока пару лет тому назад не упомянул в разговоре с матерью, что, мол, у нас в лигуструме дырка с метр высотой, так что кошки и собаки шастают туда-сюда. Ну ты и балда, сказала мать, рассмеявшись своим птичьим смехом; лигуструм, скажешь тоже, это же туя. А потом спросила, покачав головой, как это сын садовника может настолько не разбираться в растениях.
– Может, потому, что матушка вечно торопилась выхватить работу из моих неумелых ручек? – парировал я.
Иногда я позволяю себе так разговаривать с матерью, дай бог здоровья этой незлобливой душе. Росточком она и вправду не вышла, я это не для красного словца говорю, но свой малый рост несет с достоинством. Да, я в курсе, что ни с кем больше я так говорить себе не позволяю и что глупо взрослому мужику за сорок раздражаться из‐за слов собственной матери. Но что есть, то есть, не могу с собой совладать. Надеюсь только, что она знает: это свидетельство не только глупости, но и любви, пусть даже видавшей виды любви, какая и бывает между людьми, много времени проводящими вместе.
Может статься, свою манеру дерзить матери я перенял от отца. Вообще‐то он чудеснейший человек, на мой субъективный взгляд, но когда ему кажется, что где‐то непорядок и он начинает закипать – а такое случается частенько, – то лучше ему на язычок не попадаться. Разница лишь в том, что он так со всеми разговаривает, а я только с матерью.
Довольно неприглядное обыкновение, я и сам знаю.
Моя жена Вибеке, с которой я так никогда не говорю, если прицепится к чему, не отстанет. Это и одна из ее сильных сторон, и одна из слабых – так же, как мой пофигизм в духе семидесятых несет в себе и мою силу, и мою слабость. Вибеке уж сколько лет пеняет мне на этот лаз. Нет чтоб зарасти, наоборот – становится шире и шире, говорит она, и тут мне бы промолчать, так нет, не премину заявить, что по мне, так пусть ширится сколько угодно, в таком лазе есть своя прелесть. А потом еще и добавлю: так ли нужно, чтобы вокруг было одно совершенство?
– Совершенство, – отвечает Вибеке, довольно усмехаясь, – сильно недооценивают в наше время.
Вибеке работает директором местной школы, рулит всеми учениками с первого по десятый класс, а их ведь почти четыреста. Она знает, чего хочет добиться от нас всех – и от детишек, и от местной общественности. Она считает, что проблема нашего поселка в том, что мы все делаем с оглядкой на городских, отзываемся о них с пренебрежением,чтo, мол, они о себе воображают, но по сути сами ставим себя ниже горожан. Вибеке упорно пишет в местную газету, выступает на разных собраниях, участвует во всех акциях солидарности и в самых диковинных мероприятиях. Отношение к ней тут у нас неоднозначное, потому что она всюду суется, а это нравится далеко не всем, так что некоторые держат мою жену за назойливую бой-бабу. Зато другие считают ее отважным борцом за справедливость, готовым говорить, что думает, и дерзновенной идеалисткой, не боящейся отстаивать свое мнение.
Я люблю ее сильнее, чем вообще, думаю, могу кого‐то любить.
Мне она кажется бесконечно сексапильной и страшно умной, и я сознаю, как мне повезло, что мы вместе. Что она вообще предпочла остаться в нашем поселке, что не уехала насовсем, как многие другие, перебравшиеся в столицу или в другой большой город, но не вполне понимающие, как им быть со своим деревенским прошлым. Как это она осталась здесь – загадка для меня, а еще большая загадка кроется, по мнению многих, в том, что она остановила свой выбор на мне.
Остается полагать, что у нее имелись на то свои основания.
Что грядут перемены, мы поняли в начале февраля, когда в доме Хогне вдруг стали появляться люди.
– Что там у них такое, папа? – спросил однажды довольно холодным днем, когда сад освещало серое солнце, восьмилетний Эйольф, наш младший. Мы как раз были в саду, проверяли, насколько заржавели за зиму велики. В нашей семье все парни такие, все мы отчасти разгильдяи и не очень тщательно ухаживаем за вещами. Мой отец вечно твердит: ничего не берегут, все готовы профукать.
Сынишка показывал на мужика, который шел к дому Хогне с табличкой под мышкой.
– Да кто ж его знает, Эйольф, – сказал я, – наверное, кто‐то собирается поселиться в доме Хогне.
– А кто, папа, как ты думаешь?
– Так в том‐то и дело, – сказал я, – что это может быть кто угодно.
После явления мужика с табличкой за живой изгородью развернулась шумная деятельность. На следующий день туда пришла навести порядок и чистоту Хеге Ирене, про которую годом раньше писали в газете, потому что, поворачивая на вечно скользком перекрестке с главной дорогой, она сбила лису. Больше всех перспектива обретения новых соседей развлекала Эйольфа: он просто прилип к окну. Короче, вскоре после того, как убралась восвояси Хеге Ирене, в соседском дворе снова объявился тот мужик с табличкой. Это риелтор из города, объяснил я сыновьям; в последующие недели он то и дело приезжал в соседний дом, привозил кого‐нибудь на просмотр.
Там постоянно сновали люди, мы наблюдали за ними уже из спортивного интереса, и вот как‐то утром перед домом Хогне остановился грузовой автомобиль с кучей пожитков.
– Папа, папа, смотри, – показал Эйольф в окно за завтраком, – ни фига себе какая большая машина приехала!
И мы стали смотреть все вместе – Вибеке, я, Эйольф и наш старший, двенадцатилетний Видар. – Вишь ты! – сказал я.
– Поглядим, как оно сложится с новыми‐то соседями, – сказала Вибеке.
А тем временем грузчики в форменных комбинезонах таскали коробки и мебель, и я тогда думал, кажется, что новые соседи люди во всяком случае не бедные, раз позволили себе нанять работяг для тяжелой работы. Вибеке, видимо, думала то же самое, что совершенно не удивительно, потому что дом Хогне – это выкрашенный в белый цвет внушительный и ухоженный трехэтажный особняк, одно из старейших строений в округе, и хотя наши цены не сравнить с безумными городскими, растущими как на дрожжах, но чего греха таить: в последние годы и у нас стоимость жилья подскочила.
Денек в среду 13 марта выдался славный, и ближе к вечеру все мы перебрались в сад. Приятное это время года, ты счастлив уже тем, что зима сдала позиции, что к вечеру темнеет все позже, что скоро весна. Чем старше я становлюсь, тем больше ценю эти радости: косточки мои уже не так хорошо переносят холод, а коже требуется все больше солнца; когда я был маленьким, то мне все времена года нравились одинаково.
Парни в нашей семье все с ленцой, особенно мы с Видарoм, но настало время навести порядок к весне. Мы оттягивали это дело уже несколько недель, пока Вибеке наконец не сказала:
– Мужики, единственное, что вы мне обещали, – это убраться в саду после зимы, я ведь больше ничего не просила, правда?
Что правда, то правда.
Она вздохнула.
– А теперь мне приходится тащить вас туда на аркане. И почему это я ничего другого и не ждала?
Послушав меня, вы, чего доброго, решите, будто Вибеке прямо мегера, но это не так. Она справедливая и красивая, и она совершенно права: нас в доме трое мужиков, и мы вечно наобещаем с три короба, а обещаний своих не выполним: кавардак на кухне устроим, обувь в коридоре разбросаем, дверцы шкафов распахнем, а сами в любое время суток усядемся смотреть футбол и играть на компьютере. Если учесть все дела, что приходится делать, и посмотреть, кто именно эти дела делает, то счет окажется совсем не в нашу пользу.
Энергии у Вибеке хоть отбавляй. И работоспособность просто невероятная.
А к нам она более чем снисходительна.
Видару выдали грабли, чтоб он сгреб с газона пожухлую прошлогоднюю листву, а Эйольф вместе со мной носил камни из того уголка сада, где Вибеке хотела поставить теплицу, в другой. Сама Вибеке, то зажав в зубах садовые перчатки, то с тяпкой или граблями в руках, то с лопатой под мышкой порхала туда-сюда, ухитряясь по обыкновению разом делать множество дел.
Трудновато с ней тягаться, недаром ее отец любит говорить, что у нее десять рук. Надеюсь, наши дети унаследуют прыть матери. Вот Эйольфу, похоже, эта ее черта передалась, посмотреть хоть, как он двигается: выкладывается вовсю и умеет заставить себя работать и на футбольном поле, и за уроками, а если спросить у него, как, мол, дела, хорошо ли, так он вас даже и не поймет:Хорошо? А чего? Конечно, хорошо. Видар медлительнее, да и вообще ему в жизни сложнее приходится: он часто болеет, то и дело пускает слезу и в целом сильно смахивает на меня, особенно когда вдруг застынет в задумчивости прямо посреди комнаты. Скорее всего, нацелится в какой‐нибудь университет, чтобы заняться философией или чем другим в этом роде, вот как мне думается.
Должно быть, сосед за нами наблюдал, за всеми четверыми.
Так я теперь думаю.
Прямо вижу, что вот стоит он в своем новом доме и присматривается к тому, как мы возимся в своем не бог весть как ухоженном саду и пытаемся навести порядок там, где что‐то не так. Тачка с октября еще прислонена к яблоне; под стеной времянки брошена лесенка от трамплина и свалены здоровенные доски, которые под Рождество привез мой отец, – пригодятся, дескать; позади дровяного сарайчика, рядом с кучей хвороста, с которым мы никак не расстанемся, валяется новогодняя елка или, скорее, то, что от нее осталось.
Первым Стейнара увидел я. Стейнар, пригнувшись, пробрался в лаз, который так не нравится Вибеке. Я пытался восстановить в памяти этот момент, задумывался, нельзя ли было уже тогда предвидеть что‐нибудь, чему суждено было потом случиться – разглядеть это в его облике, в звучании голоса, в том, что он говорил, в сиянии глаз, – но всякий раз приходил к выводу, что нет, нельзя.
Всегда пытаешься что‐то понять задним умом. Наверное, нам, людям, невозможно от этого удержаться, но единственное, с чем не поспоришь, так это с тем, что перенестись в прошлое возможно лишь силой мысли, ну, и тогда, думаю, логично, что многое при этом упускаешь и не меньше того присочиняешь.
Не так просто охватить взором собственную жизнь, хотя кроме тебя никто эту жизнь и не проживает.
И вот что у меня получается, когда я стараюсь наиболее отстраненно и непредвзято описать случившееся: он, пригнувшись, пробрался через лаз в изгороди, выпрямился и зашагал к нам по газону. Я заметил его и даже, кажется, слегка вздрогнул, но не успел я подуматьвот и новый сосед, как он уже тут как тут со своим пронзительно приветливым и на редкость открытым лицом, протягивает мне руку и говорит:
– Смотрю, работа кипит!
Я, наверное, усмехнулся. Наверное, с моих уст слетело недоуменное “эээ”.
Мне протянули здоровенную пятерню.
– Дa-дa-дa-дa-дa, чудная картина, работа в охотку и настроение что надо! Отлично. Я – Стейнар, мы с женой и сыном ваши новые соседи. Погода чудо, a?
Я пожал его руку, уж такое рукопожатие никак вялым не назовешь, а что я ему ответил, не припомню. Может, назвал свое имя, может, засмеялся, может, сказал, что вот скоро весна, пора навести порядок в саду, а может, тут как раз Вибеке показалась из‐за угла и подошла познакомиться с новым соседом.
Точно помню, что меня посетила неуместная мысль:Вот идет бесстрашный мужчина.
Ага.
Прямо вижу это.
Такие простые сцены я редко в состоянии вспомнить. Как бы мне хотелось, чтобы на кинопленке хранились кадры из повседневной жизни, на которых я и мои близкие просто существуем, просто живем:
Солнце клонится к закату.
Эйольф несет по участку тяжелый камень.
Видар поковырял палочкой в жухлой траве.
Из-за угла появилась Вибеке.
Я почти уверен, что ее даже и на таком расстоянии впечатлил его облик, как если бы он был величественным собором или удивительным природным феноменом.
Вибеке встала рядом со мной, так что мы оба оказались лицом к лицу с соседом. Она дунула на прядь волос, упавшую ей на глаза; я видел этот жест миллион раз, и всегда он вызывает во мне желание затянуть ее в постель. Потом она переложила садовые перчатки в левую руку, а правую протянула соседу и сказала:
– А мы как раз гадали, кто же там будет жить.
– Можете больше не гадать, – ответил Стейнар и залился своим заразительным смехом, который на несколько месяцев стал визитной карточкой нашей округи.
– Вибеке, – представилась жена, улыбнувшись.
– Стейнар, – ответил он, мотнув головой. – А о вас я слышал, вы ведь директор здешней школы, да?
– Ну да, – ответила Вибеке, – это благодаря мне молодежь отсюда сваливает с такой скоростью.
Стейнар заулыбался, а потом повернулся к моим ребятам, стоявшим чуть в сторонке и дивившимся этому типу, вдруг оказавшемуся у них в саду.
– О, смотрите‐ка, – обрадовался Стейнар, – здесь и молодняк есть! Как вас зовут?
Он двинулся к мальчишкам, и мне показалось, что земля дрожит под его ногами.
– Ну что? Будем знакомы: Билли Боб Зайцелап!
И он протянул моим парням пятерню. Я видел, что Видар чуть отшатнулся, он у нас пугливый, а вот Эйольф наслаждается на всю катушку.
Важно сразу сказать: не прошло и нескольких секунд, как и нам, и всем вокруг нас захотелось быть к нему поближе.
Жену его мы увидели только на следующий день. Она таскала коробки с вещами и вообще всячески хлопотала, так что какого‐то определенного мнения у нас не сложилось, однако Лив Мерете, так ее зовут, производила впечатление приятной и в хорошем смысле обыкновенной женщины. Но, может, просто требуется время, чтобы раскусить такого человека, разобраться в нем?
Она устроилась на должность счетовода в какой‐то городской конторе и стала истовой прихожанкой местной церкви, что страшно бесило Вибеке. Она всегда распаляется, когда дело касается религии, а уж особенно ее переклинивает, когда люди, в умственных способностях которых она не сомневается,тратят свой интеллект на банальное суеверие, выражаясь ее словами. Меня вообще трудно вывести из себя, к тому же я не вижу в этом ничего предосудительного. Но мне нетрудно представить, какой шухер Вибеке со своими взглядами на религию наводит в школе. Она постоянно в контрах то с другими учителями, то со школьным советом, ну и, конечно, со скандальными родителями.
Невозможно умолчать о том, что жена у Стейнара очень красивая, с какой‐то беспримерно изумительной фигурой, пробуждающей порнографические ассоциации. Вибеке тут же выдала комментарий, что, должно быть, именнона это повелся Стейнар с его жадной до жизни натурой. Я сказал, подожди немного, не стоит так уж сразу на человека клеймо ставить.
Вибеке только усмехнулась.
Вот так мы с женой и пикируемся, постоянно, но без озлобления.
Лив Мерете оказалась на пару лет моложе нас с Вибеке, а выросла она в соседнем селе. Когда мы представились друг другу – на ходу, потому что она все возилась со своими коробками, – мне показалось, что я ее уже где‐то видел.
– Подожди‐ка, – сказал я, – а мы раньше не встречались? В скаутском лагере тысячу лет назад?
Она мило улыбнулась и сказала, что да, вполне возможно, потому что она в юности активно участвовала в скаутских слетах, но потом уехала из наших краев и давно здесь не бывала. А вот теперь, значит, вернулась в родные пенаты с мужем, Стейнаром, и с новой фамилией.
– Знаете, – добавила она, – в жизни бывают разные фазы.
Извинилась и пошла дальше таскать свои коробки.
А в остальном мы поначалу редко видели Лив Мерете. Зато нам на глаза постоянно попадался Стейнар, всюду мелькали его крупные руки, слегка смахивавшие на щупальца, и звенел громкий голос. Его невозможно было не заметить, такой он был яркий. Поначалу никто из нас особо не задумывался над тем, что жена Стейнара – как бы это сказать? – всегда держится в тени.
Нам не дано постичь то, что творится у нас прямо перед носом.
Сейчас дом Хогне пустует. Ждет новых владельцев, но мы по‐прежнему называем его домом Хогне.
Хотя где теперь то семейство Хогне, нету его, развалилось, причем, как я и про нас боялся, изнутри… В начале 2013 года мы с Вибеке заметили, что Марие, хозяйка, побледнела и осунулась, а к весне стало видно, что ее взгляд утратил силу, словно бы она заставляла себя смотреть. За все лето мы ни разу не видели ее даже мельком и стали подумывать, не заболела ли она серьезно или еще что в этом роде, но с приходом осени она начала по вечерам появляться на крыльце с сигаретой – закутанная в большую парку, ссутулившаяся и с почерневшим взором. Ничего хорошего это не сулило. Эспен, ее муж, бродил как неприкаянный; а встретишь его, когда он приедет домой с работы, – так прошмыгнет, потупившись, от машины к входной двери и в глаза не смотрит. Он тоже похудел, брюки мешком висели на плоской заднице; в общем, соседи выглядели еле живыми, словно две обгорелые спички.
Как‐то он наткнулся на меня вечером в декабре, я как раз вышел вынести мусор. Поднял крышку, пахнуло лежалыми отходами; опустил мешок вниз. Захлопнул бак – и тут вдруг прямо передо мной стоит сосед, я даже вздрогнул. Он напоминал ходячего покойника, какими мы привыкли представлять их себе теперь, когда жанр зомби стал общепринятым развлечением и на Хэллоуин в конце октября все наряжают детишек ожившими мертвецами.
Кожа у него высохла и выцвела, взгляд потух.
– Вот оно как.
Морозный пар столбиком поднялся от его губ.
– Эспен, – сказал я, – ты меня напугал. Да, холодно сегодня. Из пивной возвращаешься?
Он устало провел по губам тыльной стороной ладони:
– Mм… ну да.
– Иногда неплохо проветриться, – сказал я.
Грудная клетка Эспена потихоньку расправлялась.
– А ты все там же работаешь… как там оно называется… с этими молодыми…
– Кризисный центр, – сказал я.
Он кивнул.
– Ну да. Кризисный центр.
Повисла пауза. Она неприятно затянулась, и я повторил:
– Кризисный центр, дa. Мне нравится эта работа.
– Хорошо, – слишком громко сказал он, сильно, чуть ли не угрожающе похлопав меня по плечу. – Очень,очень хорошо, ты людям настоящий друг. Очень хорошо. Так держать, приятель.
Тут плечи у него затряслись, жилы на шее надулись, вокруг рта заходили желваки, а дрожь распространилась на затылок и грудь.
Мы не слишком‐то знали друг друга, были не друзьями, а просто соседями. Оба работали в городе, докуда от нас три четверти часа езды; при встрече перекидывались парой фраз о погоде и ветре. А тут он разрыдался у меня на глазах, а я не придумал ничего лучше, чем похлопать его по плечу, как он меня раньше.
– Эспен… Ну будет, будет. Все еще образуется.
Его губы скривились в язвительную усмешку:
–Образуется? Да что ты можешь знать?
Он с силой выбросил вперед кулак, будто там стоял кто‐то, кому он хотел врезать, и пошел к себе – к тому, что у него еще там оставалось. Месяцем позже, в январе, Хогне выставили свой дом на продажу, и я помню, что подумал тогда:их брак уже не спасти.
Вот такие вещи приключаются с нами, людьми. Меня это ужасно страшит.
Я не знаю, как Эспен и Ранди живут теперь, я ничего про них не знаю. Не имею понятия, где теперь их ребята, Хейди и Юнас. У Эйольфа с Видаром мало что останется в памяти об этих товарищах по детским играм. Наверное, и я тоже постепенно забуду их, единственное, что останется в памяти, это фамилия, прицепившаяся к дому.
Когда соседи съезжают, обычно говорятся фразы типабудем на связи, надо будет встретиться, и, наверное, те несколько секунд, пока люди улыбаются и обнимаются на прощанье, они верят, что так и будет. Но так не бывает почти никогда. Уехавшие соседи разом исчезают из вашей жизни, связь с ними моментально прерывается и так же моментально завязывается с только что въехавшими новыми.
Вибеке бывает резковата.
Ее отец, зубной врач, говорит, что его средняя дочь родилась с острыми зубами и заточенными ногтями. Зубного врача – это я тестя так называю – на самом деле зовут Торгер, и он очень своеобычно выражается. Занятный он тип, наш зубной врач, вечно подберется к собеседнику неестественно близко, понизит голос и выдаст одну из своих фирменных фразочек, в которых сравнивает людей с животными или разжигает интерес чем‐нибудь загадочным:
– Посмотри‐ка на свою жену. Сразу видно, задумала что‐то сегодня: взгляд с поволокой, а сами‐то глаза зеленые какие, антилопа да и только, к чему бы это?
Зубного врача так и распирает от гордости за среднюю дочь. Он и его жена, Клара Марие, неразлучны с шестнадцатилетнего возраста, и Клара Марие, всю жизнь проработавшая в гостинице на берегу фьорда, говорит, что ему надо было стать писателем, а не зубным врачом. Он неизменно выступает в рождественских концертах в сельском клубе с традиционным номером: в роли придуманного имБрюзги Хокона беззлобно поддразнивает и односельчан, и горожан, никому не давая спуску. Он еще и поет, причем неплохо, так что второй его номер – это всегда песня на известную мелодию, но со злободневным текстом. В общем, зубной врач всеми любим, и если бы не это, то, я уверен, Вибеке не сходило бы с рук так много. И Торгер, и Клара Марие родились и росли здесь, его отец был рыбаком, ее отец управлял молокозаводом, а мать держала лавку с пряжей. Клара Марие популярна у нас нисколько не меньше мужа, и я знаю, что о ней говорят: на Кларе Марие дом держится.
Познакомились они в соседнем поселке на танцах более сорока лет назад. Зубной врач увидел Клару Марие, подошел к ней и сказал, что она похожа на лебедя, и они стали встречаться. Во всяком случае, он излагает эту историю именно так, а Клара Марие не возражает. С тех пор они неразлучны. Раньше такое было обычным делом, теперь же зубного врача с его Кларой Марие впору считать анахронизмом. Она такая же резкая, как и ее средняя дочь, так что зубного врача ничто в характере Вибеке не должно озадачивать – невооруженным глазом видно, в кого пошла дочь.
Я думаю, зубному врачу вообще нравится окутывать себя атмосферой таинственности, и хотя сам я не такой, совсем не такой, мне кажется, это здорово, что кто‐то приправляет наши дни всяческой чудинкой, иначе они легко выстраиваются в однообразную череду.
Мы с Вибеке достигли возраста, когда вокруг нас все разводятся. Когда Видар десять лет назад пошел в садик, большинство детей в его группе росли в полных семьях, пусть даже родители и не регистрировали брак. Были пара матерей-одиночек и один отец-одиночка, приметный такой колумбиец, не говоривший по‐норвежски. Мы даже подумывали, не наркобарон ли он, но всякий раз, как мы принимались судачить о роде занятий Хорхе, в конце концов заключали, что из нас лезут типичные для норвежцев дурацкие предрассудки по отношению к иностранцам:раз у него усы, как у Эскобара, и он всегда помалкивает, значит, сразу уже и наркоделец?
Через несколько лет распалась первая пара, а потом пошло-поехало, что среди родителей в детском саду, что позднее в школе. Теперь мы с Вибеке остались одной из немногих родительских пар в классах Видара и Эйольфа.