Летняя почта

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Аве А., Реньжина Н., Андреева Е., Перкова А., Лунёва А., Колмакова Н., Сычева М., Аксенова М., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Алиса Аве. Цвел июнь, плыл июнь

Цвел июнь, плыл по деревне теплом, светом, ароматом буйно разросшейся таволги. Приносил свои дары. А тетке досталась разговорчивая гостья. Сама во все совала нос, выспрашивала, под кожу лезла. Возила пальцами по своему ярко-синему телефону, пододвигала его ближе к тетке и принималась задавать вопросы и делать пометки в блокноте с огромными кольцами. Ася, затаившаяся под деревьями, к беседе не прислушивалась, ловила недовольство на лице тетки. Как перепеченное яблоко, сморщилось оно, потемнело. Утекало время.

Все никак не могла привыкнуть Ася к маленьким коробочкам телефонов, как когда-то с трудом привыкала к стационарным, а до того – к разговорам об одном на несколько деревень ржаво-красном аппарате. И что редко случалось, разделяла теткино негодование. Но гостья напряжения, заполнявшего полную солнечного света веранду, не замечала, погружалась и в себя, и в теткины пояснения, и в миску с черешней.

– Если я вас стесняю, Агриппина Павловна, давайте я у кого-то еще интервью возьму? – в перерывах между записями и прибавляющимися в горсти свободной руки косточками все же выдала девушка. Подула на челку, глянула на тетку исподлобья. – Не хочу вас утомлять. Вы и так мне столько всего рассказали, я завтра из ноута не вылезу.

– Я. Совсем. Не. Утомилась, – отчеканила в ответ тетка и дальше защебетала, чтобы сбить с толку: – К тому же никто больше тебе подобного не откроет. Да еще и с подробностями. Софка разве что, но она так, дилетантка. Я, Мариночка, тут самая, – тетка закинула в рот черешню, прожевала, сплюнула косточку в салфетку, – опытная. Но за беспокойство спасибо. День сегодня ответственный, но все вокруг тебя, и выходит, что не в тягость вовсе. Ну, на чем мы там остановились? Включай опять свою штучку, записывай.

Мариночка косточки на салфетку ссыпала, цокнула длинным красным ногтем по экрану.

– Жаль, что косы у тебя нет, – вздохнула тетка. – Коса – девичья сила. Цвет у тебя русый, подходящий, вот бы хоть до лопаток отрастила. Раньше говорили, что правую косу для Бога плетем, левую – для дьявола. Ухватятся они за косы, и, кто перетянет, к тому женщина и попадет. Но раз нет косы, то и решать тебе самой, видимо. Мы же венком дело поправим. Из таволги сплетем, по реке у нас много ее растет, в цвету она сейчас. А после сожжем, в дело пустим. От бессонницы, от порчи, от градовых туч и в дорогу пепел его пригоден.

– То есть венки с сегодняшней ночи использовались как амулеты?

– Ага, – тетка зевнула. – Как амулеты. Кто ж не хочет девичью красу и молодость под рукой иметь? Точно незамужняя? – Она ухватила за хвостик еще одну черешню и скользнула по Марине взглядом.

– Не-а. И пока не собираюсь.

Тетка сжала ягоду зубами, на тонкие губы брызнул темный сок.

– Не только с сегодняшней ночи, кстати. Разные ж бывают венки, для разных дел и пригождаются. Что еще тебе интересно? Достаточно мы про волосы да про цветочки наболтали?

Марина частила с вопросами. Все ей было интересно. И про сарафаны, льняные и парчовые, и про растительные мотивы в орнаментах, и про пояса, и про бусы. Тетка шумно зевала. Ася точно знала, что зевками прикрывается она от вопросов, на которые не хочет отвечать. И Марина все чаще отводила взгляд от своих листов и телефона, оглядывала кусты крыжовника, плотно росшие у теткиного забора. Еще не запунцовели на них ягоды. Прозрачную кожицу не тронул румянец, грелись они под солнцем среди колючек, на страже теткиного сада. Зато темно-красная, почти черная черешня наблюдала за верандой из-под веток. Тетка набрала для гостьи полную миску. А другую, с желтой, нежной, притащила от щедрости своей теткина верная подруга – Софья Аркадьевна. Только в ее саду росла желтая черешня. Марина прикладывалась то к одной миске, то к другой, а сама косилась на крыжовник.

«Неужели», – с надеждой подумала Ася, когда взгляд Марины задержался на ней и рука замерла между угощениями.

– Венок же не просто так плетется. Через него мы вплетаем себя в круг жизни. – Тетка проследила, куда уставилась Марина, нахмурилась и продолжила, подтолкнув черешню поближе к девушке: – Новую судьбу себе можно заплести, если знать, как вернее стебли перекрутить и что при этом сказать. Кто-то семью крепкую хочет, кто-то здоровье. Кто-то богатств ищет, а кто-то удачи. Можно и так заплести, чтобы разумения добавилось. Тебе ж разумение пригодится?

– Еще бы! Жаль, нельзя заплести так, чтобы практика сама собой сдалась, – расхохоталась Марина. – Честно, – резко оборвался смех, – я до сих пор не могу поверить, что поучаствую во всем!

Все искали новую судьбу. И будто не имело значения, какую именно, главное, что новую. Ася давно не вникала, зачем именно приходили к тетке гости, ведь к той никогда и никто не являлся, если был счастлив. Разглядывай не разглядывай Марину, пытайся разобраться или вообще не смотри в ее сторону, все равно отгадаешь, что недовольна судьбой. Одинока, обманута, оставлена. Глупа или, наоборот, чересчур умна, жадна или раздала последнее. Или просто дорожка привела, не там свернула. А после неважно совсем, мимолетно было то или действительно дурная судьба выпала. После все оказывалось неважно.

– Точно можно поучаствовать?

«Нет!» – рванулось сердце Аси.

– А зачем еще ты приехала? Софка уверила меня, что ты сама загорелась, что готова.

– Всегда готова! – быстро подтвердила Марина. – У меня выйдет лучший отчет по практике! И, – она хихикнула, – с минимальными расходами на дорогу и прочее. Кто ж знал, что вы у меня прямо под боком?

– И вправду. А ты под нашим.

В их с теткой полуденном треске на веранде места для Аси не нашлось. И Марина не видела ее, и тетка не вспоминала.

Каждый июнь возвращалась Ася в деревню. Приходила в дом тетки – больше ведь некуда. И с любопытством наблюдала за новыми гостьями. Долгим выдавался ее единственный день, самым долгим в году. Высоко стояло солнце и не спешило клониться к закату. Щурилась Ася и, как кошка, подставляла свету и теплу то грудь, то спину, забывая, куда и зачем пришла. У нее ни разу не получалось, и постепенно она смирилась. Почти не замечала изменений, которых становилось больше и больше, новых названий, одежды, новых девушек. Не удавалось привыкнуть к их повадкам, запомнить лица, голоса. В ней умещались отдельные их черты: у одной огромные глаза, черные аж до синевы, у другой вздернутый нос, у третьей смех как гоготанье гуся, у четвертой губы улыбаются, а глаза серьезные. Волосы до колен, родинки на щеке, брови вразлет. Одна все по дому делать умеет, другая валяется на толстом пыльном ковре с книжкой, третья в саду объедается, четвертая тихонечко деньги считает. Кто в исподке и сарафане, кто в широкой юбке и фартуке, кто в джинсах, кто в легком пестром платье, кто в шортах, на которые тетка косилась, поджимая губы, а Ася глазела открыв рот. Сливались девицы в теткином доме в одну безликую. Зато деревенские лица, подобно речным камням, привычны Асе, знакомы до боли. Вечером старики и старухи, пригретые теткой, рассыпа́лись на покатом берегу, кудрявом и перистом от цветущей таволги, провожали гостью. А Асю, которую ни в доме, ни в саду, ни по дороге к реке не замечал никто, укрывали сизые сумерки. Мерцали светлячки то возле босых ног, то над водой, то на другом берегу. Сидела Ася у воды до тех пор, пока не проплывал мимо венок. Уходила в реку после.

Свой венок с влажных распущенных волос не снимала она ни днем, ни ночью.

– Я бы вообще не уезжала от вас! – Марина отодвинулась от стола, вытянула руки, посмотрела на потемневшие от сока черешни пальцы, сцепила их в замок, изогнулась вправо-влево. – Тут бы все и написала.

– Можешь вовсе не уезжать. Мы тебя пристроим, без проблем. И руки отмоем, – улыбнулась тетка. – Кипенно-белые будут, в цвет платья.

Ася осторожно пошла за ними. Ступила на крыльцо, пробежала по веранде, просочилась в закрывающуюся дверь. На мокресь, что развела на деревянном полу, не оглянулась. Ей бы коснуться плеча Марины, на котором ярко горела красная лямка сарафана, но та лишь почешет след от холодных пальцев Аси. Решит, что комар укусил.

Куда легче и приятнее было бы для Аси встать у стола, или под деревом, или посреди большой комнаты на первом этаже, где печка с голубыми изразцами больше не занимала своего места, но появилось много других предметов – с каждым годом их прибавлялось. Ася бы замерла там. И чувствовала, как день наполняет кожу, волосы, душу. Согревает и уговаривает, облегчая будущую короткую ночь. Но Ася кралась по скрипучей лестнице за Мариной. Она прекрасно знала, каким белым будет платье, какими белыми – руки.

На втором этаже из четырех комнат Марину ждала одна, самая маленькая. Дверь каркнула на петлях, выпустила пыль и затхлость.

«Как ни проветривай, как ни прогревай, всегда здесь мрак и тлен», – злорадно и впустую подумала Ася. Порога она не переступила.

Ничего в комнате не отвлекало от платья, переброшенного через спинку стула. Давно выцвело его мягкое сиденье, и стены тоже утратили изначальную белизну. Серое и тусклое окружало белоснежное платье, по вороту украшенное речным жемчугом, по подолу – выбитыми узорами. На длинных рукавах сидели круглые перламутровые пуговички.

Ася опустила голову. Ее одежка вылиняла, позеленела там, где плотно обхватывала тело, расползлась по шву на одном боку, истлела по подолу.

«Не надевала бы, дура!» – запоздало предостерегала она и себя, и Марину, что погладила жемчуг на воротнике.

– Совсем как новое. Как оно сохранилось?

– А никак, – хмыкнула тетка. – Копия это. По моим рассказам мастерица сшила. Нравится?

– Не то слово. А я влезу? – Марина уже прижимала платье к груди и смотрела на тетку умоляюще.

– Втиснись уж. Как наденешь, крикни, я с пуговицами по спине помогу.

Тетка закрыла за собой дверь, приложила ладонь к стене, побарабанила пальцами несколько раз. Ася содрогнулась от тихого стука: «Зря я не осталась под солнцем. Ничем не помочь. Ничего не изменить. Тетка быстро застегнет пуговицы. Что со мной мигом управилась, что с этой не промедлит».

– Всегда б так просто, – пробурчала тетка под нос. – Устала я излягаться. Только и делаю, что кормлю-пою, увещеваю.

Они с Асей на краткий миг глянули друг на друга. «А ты и впрямь усохла, – невольно подалась вперед Ася. – С лица спала, ржа всю поела».

– Не те девки пошли, – пробубнила тетка. Она вовсе не видела Аси, таращилась в пустоту.

«Не те», – согласилась с ней Ася.

Она и не сопротивлялась, и не расспрашивала, когда был ее день. Да и не ела толком. Тетка нахваливала Асину скромность и в поведении, и в приглушенной, мягкой красоте, и в ожиданиях от жизни. И просила звать ее тетей Груней. Волосы у Аси тогда пушились, как бы она ни укрощала их, и заплетенными напоминали пшеничный колос. А тетка обматывала свои редеющие волосы платком и щурила подслеповатые глаза, когда оценивала Асю в подаренном платье. Простой сарафан достался ей. Ни кружева, ни жемчугов. Но Ася благодарила новую судьбу и ждала от нее еще немного милости.

– Как влитое! – всплеснула руками и тогда, и сейчас тетка. Ася так и не смогла называть ее Груней. А Марина упорно обращалась по имени-отчеству. – Повернись-ка!

– Золушке только туфель не хватает, – сказала Марина и послушно крутанулась, чтобы тетка вдоволь нацокалась языком.

– Так ходи, напитывайся от земли. Нам единение нужно, связь, понимаешь? От земли, как деревце, наберешься сил. И дальше к огню и к воде пойдем. Огонь человека очищает, вода грехи смывает.

– Я все запишу, хорошо? И видео сниму. – Марина с телефоном не рассталась, вытащила из-за пояса. – Давайте селфи сделаем, Агриппина Павловна.

Она подскочила к тетке, подняла телефон повыше, широко улыбнулась. Лицо тетки исказилось, и вновь бросились в глаза Аси желтизна ее кожи, глубокие заломы от крыльев носа к недовольно поджатым губам, густая сеть мелких и крупных морщин. Состарилась тетка больше, чем в Асин июнь. Сильнее, чем в остальные, прошлые Асины попытки.

– Не надо! – тетка шлепнула Марину по руке с телефоном.

– Я ничего никуда выставлять не буду без вашего согласия, – заспешила оправдаться Марина и попыталась снова засунуть телефон за пояс.

– Дома его оставь. Только мешаться будешь с ним. И иди лучше погуляй, попривыкни к платью, времени у нас до вечера предостаточно.

Гостью должны были увидеть все. Тетка соблюдала выверенную очередность событий.

Ася тоже пошла по деревне. В доме ее ничего не держало. Близость тетки тянула из нее силы. Чем больше топталась Ася возле теткиного дома, тем сильнее волновалась и раздумывала о будущем июне. Они всегда наступали – очередные долгий день, короткая ночь. Солнышко отмеряло круг, и Ася возвращалась.

Деревенские высыпали к заборам, улыбались и громко здоровались с Мариной. Некоторые подбегали к девушке пожать руку, дотронуться до кружева, поправить прядь волос. Марина останавливалась у домов, рассматривала ставни, резные коньки крыш, горшки на заборах. И тут же пластиковые окна, спутниковые тарелки, электрогенераторы у сараев. Также чудно́ сочетались стеклянные бусы на груди старух и цветы на шапках стариков с вполне привычной для гостьи одеждой. У крайнего дома, ближе прочих к реке, встречала Марину Софья Аркадьевна. Спортивный костюм обтягивал ее выдающийся живот, а почти лысую голову покрывал бархатный повойник, шитый золотой нитью. Софья Аркадьевна поманила Марину, кряхтя всучила охапку таволги.

– После обеда с Грунечкой справите, – заявила Софья Аркадьевна. – Погляди, я пышные, целехонькие набрала.

Асин венок давно пророс в ее утратившие цвет волосы. Раз она хотела сдернуть его, отбросить прочь, но побоялась, что стоит сорвать с себя остатки – потеряет она и единственный день, когда может вернуться.

Марина так и сяк вертела вопреки желанию тетки прихваченный телефон и меняла выражения лица, то зарываясь носом в букет, то вытягивая длинную шею. Ася ловила медовый аромат и почти не ощущала горького запаха своего венка.

– Ну что, красавица, хорошую я тебе службу сослужила? – Софья Аркадьевна дергала плечами, когда говорила.

– Да! Спасибо, спасибо, спасибо вам! Столько материала!

– Говорила я тебе! У нас и материала, и ягод, и солнца – всего вдоволь. Ты за один день насобираешь всякого и забудешь о проблемах. Это, – она ткнула пальцем с серебряным кольцом, в котором зеленел полосатый малахит, в букет – поможет. Я знаю, что говорю!

– Поняла, – кивнула Марина, – Софья Аркадьевна, я у Агриппины Павловны спрашивала о той легенде, помните? Мы с вами по телефону обсуждали, про невестины проводы. Но она отчего-то не хочет рассказывать до сумерек. Может, вы? Я бы записала на телефон. Прям видео сняла бы, вот тут, – Марина подхватила ошарашенную бабку под локоть, оттащила к кустам. – Так красиво тут! – поставила ее боком, отпрыгнула назад, выставила к встревоженному, вмиг вспотевшему лицу Софьи Аркадьевны телефон. – Вот сюда смотрите и рассказывайте, пожалуйста!

– Да я… да я… я не по этой части, – расквохталась та, и повойник ее сполз к затылку. – Груня у нас языком чесать горазда, а мы по слову ее… От меня вот цветочки требуются, и все вроде бы.

– Я ей вас не выдам, – подмигнула Марина. – Мне так хочется узнать, что меня ждет! Я запишу вас, запишу Агриппину Павловну, а потом своих впечатлений добавлю.

«Тебя ждет ночь», – шепнула Ася. Ласковый ветерок подхватил ее предупреждение и унес под защиту цветов. Лишь слегка зацепил он щеку Марины, и она, чуть наклонив голову к плечу, подставила другую солнцу.

– Ой, не тычь в меня этой штуковиной, – причитала Софья Аркадьевна. – Не люблю я видею вашу. Невестины проводы тебе расскажи. – Руки ее не находили покоя, старуха била себя по крутым бокам. – Память у меня дырявая. Помню только, что и деревне нашей всегда от них благодать, а невеста быстро место свое находит.

– Какое место? – оживилась Марина. – А! За мужем?

– Ну так тоже можно сказать, – Софья Аркадьевна прижала руки к животу. – Ты ж вон какая хорошенькая. Парни штабелями пойдут. Выберешь кого.

– Правда?

– Зуб даю!

– А если не надо пока ни парня, ни зуба?

– Ну если не надо, так можешь вон хоть у нас, хоть в реке остаться, – медленно произнесла Софья Аркадьевна и опустила плечи, выдохнула. Словно полегчало ей от получившейся шутки. – Мало ли какое место тебе приглянется.

– Я лучше домой поеду, а вам потом скину работу свою. Почитаете. Договорились?

– А то ж.

Они улыбались все трое. Весело Марина, криво изогнув уголок рта Софья Аркадьевна, с сожалением Ася.

«А мне обещали статного, светловолосого, кареглазого. Честного и доброго. И я верила, и я хотела. А эта… – короткие русые волосы Марины горели на солнце легкой рыжиной, Ася невольно любовалась теткиной гостьей, – пусть и не такая простодушная, а тоже во что-то верит. Вон, в работу свою».

След в след ходила Ася за Мариной по деревне. Никто не соглашался выдать тайны предстоящей ночи, и Марина просто наводила свой телефон то на цветы, то на заборы, то на мельтешащих во дворах кур. Бесцельно бродила туда-сюда мимо домов, но за заросли таволги, к реке, как обещала тетке, одна не спускалась. Ася хвостом мельтешила за ней, почти не глядя по сторонам. Все изменилось вокруг, и ничего не изменилось. Ася давно привыкла к тому, что деревня всякий раз другая, но прежняя. Бежало время повсюду стремительно, но спотыкалось о дом тетки. И окутывало, сонное и отяжелевшее, соседние дома. Открывалось к июню, чувствуя, что усыпанная пятнами и бляшками теткина рука скоро снова ухватит и подчинит, торопилось взять свое.

Последнее «ой» превращалось у тетки в стон. Она держалась за поясницу, догоняя Марину. Перехватила ее через три дома и повела к себе.

– Платье запачкаешь, боюсь все же. Вечером все успеется. А пока пойдем, я пирог испекла, салат нарубала, помидоры-огурцы, лучок зеленый. И затем венок плести станем.

Тетка напевала песню, которую Ася не знала, когда впервые пришла в ее дом, но много позже заучила до последнего неверного «ой».

«Ой» – было последним словом тетки для Аси. Долгое эхо угодившего вслед за Асей в воду «тобой». От того, наверное, и пришлась тетке по душе песня, появившаяся после слишком долгого для нетерпеливых деревенских пятилетнего вынужденного отказа от новых гостий. Тогда деревня пришла в запустение, и июньское высокое солнце освещало для Аси щербатые заборы, дыры в крышах, опаршививших коров, запущенные огороды. Дряхлели дома и люди, умоляли время вновь запнуться о жадные руки тетки. А когда закончилось то, что неслось по большой земле и лишь отголоском коснулось деревни, привела Софья Аркадьевна подруге худую как былинка сироту. И вновь ожила деревня.

Ася тоже назвалась сиротой. И осталась ей, не сумев смириться, слиться до конца с теми, кто гостевал у тетки до нее. Но Марина не походила на одинокую, пуганную жизнью душу. Чего же она сама шла за теткой, увлеченно слушая очередную ложь?

– Вспомнила я всяких поверий для тебя. Записываешь? Чем обильнее роса после короткой ночи, тем плодородней будет земля. Дождь в день, когда день правит дольше обычного и укрощает ночь, к неурожаю, но если после дождика луч солнца сквозь тучи глянет – к большой удаче. От запаха трав голова кругом – не медли, собирай их, целебная сила земли им передалась. Услышишь песню соловья в ночи после солнцестояния – встретишь суженого, месяца не пройдет.

– Мне бы все-таки про проводы невесты послушать, – Марина до сих пор настаивала на своем, и Ася радовалась ее упрямству.

– Ты торопишься куда-то? – зыркнула на нее тетка. – Жуй свой кусок, всему свой черед.

Тетка усадила Марину прямиком на траву, ничуть уже не заботясь, что испачкается платье. На траву расстелила вафельное полотенце, поставила тарелку с пирогом.

– Клубничный. Ешь, моя клубника. Она у меня ранняя, майская, отошла уже, но я заморозила. А тесто песочное. Нравится, ну?

– Угум-м-м, – Марина набила рот пирогом и исправно жевала.

Ася считала крошки, упавшие на траву. Много-много крошек, много-много пригожих гостий. И без конца повторяющийся один день июня, в котором они теряли себя.

«И ты потеряешься, – думала Ася. – Как за второй кусок примешься, уже и не захочешь вопросы задавать. Чуть позже даст тебе тетка меда, а под вечер – травяного чая. И поведет к реке. Как бы ни тянуло солнце со своим сном, все равно наступает ночь».

– Раньше назывались они проводами березки. И березка, и женщина защищает тайный мир, в котором и знания, и богатства, и смерть скрыты, – снизошла тетка до просьб Марины. Подгадала как раз к третьему куску пирога. Затянулись глаза гостьи искусно накинутой пеленой, тетка туго знала, что и за чем делать. – Трижды просили у березки тайну открыть, а после несли ее к реке и топили. Чтобы грань стереть и свое получить. А мы гостью в белое платье обряжаем, как березку. И вместе с ней реке отдаем былое. Чтобы в новое вступить.

– И что, прям топите? – Марина жевала медленно, а спрашивала еще медленнее.

– Чего? – делано переспросила тетка.

– Березку вашу по-настоящему топите? Девушку?

– А это как река решит. Вот ты плавать умеешь?

– Умею.

– Ну тогда и бояться нечего.

И они обе рассмеялись. Вот только Марина подавилась, и тетка хлопала ее по спине, охая от беспокойства.

– Ты по броду до большого светлого камня дойдешь, – продолжила она, когда Марина вытерла выступившие слезы и выпрямилась, – сядешь там и споешь, как научу.

– Записать надо, – слабо откликнулась Марина.

– Запомнишь. Все запоминают.

Марина больше не доставала свой телефон. Слушала ушами, как положено. Забыла и про пирог, и про уточняющие расспросы.

Тетка не пела сейчас, просто растягивала слова.

– Если правильно реку уважить, то вода в ней словно вспять пойдет. И всем, кто по берегам ее живет, принесет благоденствие. Сегодня видишь, какой день ясный. Представь, вся жизнь такая? Потому нужно стол обильный накрыть, песни правильные спеть, березку выбрать пригожую. И проводить ее всеми дворами.

Марина быстро запомнила песню, как тетка и обещала. Повторила три раза, и тетка велела ей сбегать за цветами на веранду. С венком сразу не заладилось. Марина плела неловко, падали из рук ветки, облетали легкие лепестки. Тетка подталкивала ее под локоть, фыркала, направляла без прежней сдержанности.

– Совсем разучились простые дела делать. А за простым делом столько всего скрывается. Без них легко в мире потеряться, в себя чрезмерно поверить, от людей, от земли отвернуться.

Асю наставлять не приходилось. Венок сам выплетался, быстрее, чем двигались пальцы. У Аси было полно своих песен и надежд, которые она вкладывала в него. Но все стало водой.

– Я стараюсь, честно, – чуть не плакала Марина, – я в последний раз венок плела лет в семь. И тот из одуванчиков. Ну, блин, чего так криво выходит!

Тетка долго смотрела на ее мучения и не выдержала. Шумно выдохнула, вырвала потрепанные ветки из рук гостьи и споро свернула их в плотное, густое кольцо.

– На камне наклонишься пониже, венок с головы снимешь, в воду опустишь. Усвоишь хоть это, а? Опустишь, значит, и умоешься через него. Так раньше девки умывались, молодость чтоб сохранить. И приглядись потом, что померещится в круге венка. В нем судьба твоя скрывается. Смотри, чтобы не развалился венок до вечера. Софка хороших веток нарвала. И ты давай не подведи.

На белых скатертях, принесенных из всех домов для длинного стола на берегу реки, теснились разномастные блюда. Расстарались деревенские, наготовили, наприносили на тарелочках и подносах, в мисках и судочках, в горшках и ла́тках отварного картофеля, гречневой и пшенной каши, холо́дника и окрошки, квашеной капусты, луковых и кабачковых оладий, молочных и творожных запеканок, пирогов, сбитней и компотов. Нахваливала Софья Аркадьевна свое прошлогоднее приобретение – мультиварку и аэрогриль, – и как она без них раньше обходилась? Запеченных овощей притащили, куриных ножек, копченого мяса, свежего хлеба, блестящей, красной, одна в одну черешни и мелкой желтой, Софьи Аркадьевны. Кто-то и поздней клубники нарвал, у кого еще вызревала. Все свое, из хозяйств, из садов, из огородов. Без меры они ели и пили, сплошным жужжанием восклицали и расхваливали угощения. Громко жевали, шмыгали носами, подкладывали, подливали. Подергивалось пламя свечей по столу, скрипели приставленные друг к другу скамьи, звенели ложки, вилки, стаканы. Во главе стола восседала на табуретке тетка, евшая много, но молча. На другом конце также молчала, но ничего не ела Марина.